Глава 8. Я иду искать

Сегодняшнее утро снова началось с крика. В спальню ворвались звуки спора, а следом, как две чёрных всклоченных птицы, их хозяева.

— Я принял решение и менять его не буду, — заявил Ник и, заметив меня, примостившуюся на краешке подоконника, понизил голос до шипения. — Я не хочу провоцировать бойню. Мы улетаем через неделю.

— Коракс разрушил твою жизнь, убил…

— Хватит, — он вскинул руку, словно предупреждая. — Мне до тошноты надоело воевать.

— Вот только твои глаза говорят обратное.

Его лицо заострилось, как лезвие ножа.

— Все, чего я хочу, так это убраться подальше, имея гарантии, что никого из них не тронут. Этот компромат у меня есть. Джесс нашел человека, который сделает вам паспорта. Получишь документы, и наш уговор выполнен. Иди куда захочешь. Мне плевать.

Рейвен хмуро оглядела комнату, выискивая чьей заручиться поддержкой, но кроме меня, тихо сидящей на подоконнике, никого не обнаружила. Бесцеремонно сдвинув мои ноги в сторону, она уселась на противоположный край и уставилась, как ястреб.

— Разве этот ублюдок не должен ответить за свои поступки? — сложив руки на груди, спросила она. Судя по всему, под «этим ублюдком» подразумевался мой отец. Подлый ход. Но что поделать, люди используют чужую боль, когда все прочие попытки исчерпаны. — Ответь мне, о принцесса из заколдованного замка, ради которой полегло не одно поколение принцев.

Ник устало посмотрел на меня, словно извиняясь за бред, что несла Рейвен, но промолчал. И хотя меня обуревало чувство ужасной несправедливости, все, что я сделала — опустила книгу и тихо ответила: — Может, хватит устраивать представления, мы же не в театре.

— О нет, мы именно в нем! — возразила Рейвен, а потом произнесла скорее как утверждение, чем вопрос: — Тебя бесполезно спрашивать, да? — И промаршировала к выходу, так и не дождавшись ответа. Хотя, если честно, вряд ли я бы нашла, что ей сказать. Следом за хозяйкой в дверном проеме исчез длинный хвост черной ткани.

***

— Первое, что стоит усвоить, когда рядом враг — не показывай своего присутствия. Спрячь Эхо так глубоко, как будто его не существует вовсе, — говорит Рейвен, прохаживаясь вдоль края сцены черной тенью. Она где-то откопала кожаный плащ, и от каждого шага он развевается за спиной, как у героев старых американских комиксов. Судя по тому, как девушка обхватывает себя руками, эпатажа от него больше, чем тепла. — Точно также, как ни звука не должно сорваться с губ, ни одна мысль не должна улизнуть из ваших дурных голов.

Я сосредотачиваю внимание на перекладине над сценой, чтобы очистить разум, хотя от этих тренировок хочется выть в голос. Пока Ник шел на поправку, мы занимались с Рейвен по несколько часов в день, раз за разом повторяя простейшие действия. Но только у меня одной ничего не получалось.

— Ты сдаешься? — каждый раз спрашивала она, подкрепляя свои слова парочкой упрёков вроде «Папочка тобой будет недоволен» или «Может, оно у тебя глухо-немое?» К концу занятия казалось, ни ее, ни моего терпения не хватит больше ни на минуту; я молилась, чтобы эта пытка окончилась, но пересидеть ее из принципа не вышло ни разу.

— Легко ей говорить, — наклонившись, шепчет Шон. — Только я разберусь, как этот механизм устроен, тут же появляется еще какая-нибудь аномальная ерунда, и снова ничего не ясно. — Эй, не спи! — толкает он коленом Артура, который растекся по креслу, наполовину с него сполз, откинув голову на мягкую спинку.

«Легко вам говорить, — думаю я, вжимаясь в сиденье между мужских плеч. Иногда сидеть рядом с крупными парнями на руку. Особенно, когда вокруг холод собачий. — У вас хоть какие-то результаты, не говоря уже про Ника, чье Эхо настолько живое, что его можно чуть ли не руками пощупать, погладить как послушного пса по холке за то, что таскает хозяйке тапочки. У меня же оно либо отсутствует вовсе, но это не так — я убедилась лично, либо находится в анабиозном состоянии и разбудить его можно разве что выстрелом из пушки».

— Расскажи этим недотепам, каким громким было их присутствие в лаборатории в тот раз, — просит девушку Джесс.

Рейвен садится на край сцены, совсем не по-дамски широко разводя ноги в стороны и медленно выдыхает: — Катастрофически. И то еще будет преуменьшением, — говорит она. — Даже если вы умеете драться лучше всех на побережье, это вас не спасет. Коракс заявится сюда в таком количестве, что не отобьетесь, а значит, уйти без потерь можно только грамотно координируя действия и скрываясь. Этим и предлагаю заняться.

— Будем в прятки играть? — не отрывая затылка от обивки кресла, Арт поднимает вверх большой палец. — А говорили, что выросли из этого возраста.

Думаю, ему тоже порядком поднадоели тренировки.

— Можем поиграть в кошки-мышки, если тебе так больше нравится. Двое против трех, — предлагает девушка. — Только помните, Эхо ваш союзник и враг одновременно. Действуйте с умом.

Парни неохотно поднимаются со своих мест.

— Постойте, но я еще не умею связываться с ними, — вмешиваюсь я, тоже вставая. В эту минуту я как никогда четко осознаю, что ненавижу это идиотское Эхо больше всего в жизни, потому что в очередной раз меня выставляют за дверь.

— Значит, побудь здесь, — пожимает плечами девушка. — С Джессом. В безопасности.

Я стискиваю со всей силы подлокотник. Так, что аж белеют пальцы.

— Тогда парни против нас с Ником. Бегите, ну же! — кричит Рейвен, как обычно краткая в своих объяснениях. — Я даю вам фору, — а потом начинает обратный отсчет с десяти.

Наклонившись завязать ботинки, она медлит, давая новичкам поблажку, а может, настолько уверена в собственных силах, что даже не думает торопиться. Остальным ничего не остается, кроме как подчиниться.

Шон, подтянувшись на руках, влезает на сцену и исчезает за кулисами. Мы с Артом переглядываемся. Киваю ему идти, и он скрывается следом за другом, обернувшись напоследок.

Я гляжу на Ника, который замер, прислушиваясь и пытаясь поймать чужие вибрации. Едва заметная довольная улыбка играет на изогнутых губах, так что от одной этой ломаной линии вдруг сердце начинает стучаться в ребра, словно хочет их проломить. Но не от радости. Потому что адресована эта улыбка не мне, а стоящей напротив другой девушке.

На мгновение эти двое пресекаются взглядами, о чем-то негласно договариваясь, и мне хочется разбить что-то стеклянное с грохотом, только бы нарушить эту висящую между ними тишину и напряжение, что бьет осознанием собственной ненужности, показывая: ты здесь лишняя.

— Я хочу, чтобы ты научил меня слышать Эхо, — громко заявляю я.

Проходит секунда, другая, третья. Ник молчит, я все также стою рядом, скользя взглядом по его сжатым в тонкую линию губам и глазам, глядящим куда-то в сторону, но не на меня, а потом произносит: — Нет.

— Почему? — голос звучит на удивление твёрдо.

— Прости, принцесса, но у меня нет на это времени.

Незаметно вдохнув разлившуюся от его слов горечь, я заставляю выдавить из себя хрупкий смешок и улыбнуться так, будто мне не больно, будто его ответ совершенно меня не задел. Не знаю, откуда берется смелость, но я говорю: — Тогда я тоже играю.

— Минутку, — Рейвен поднимает на меня взгляд, в котором впервые с начала тренировок совершенно безумным образом деланное равнодушие мешается с восхищением. — Кажется, наша принцесса наконец бросает дракону вызов.

— И если я одержу победу, ты научишь меня всему, что знаешь. Не хочешь делать это ради общего дела, сделаешь из принципа. И да, халтурить я не позволю.

Рейвен довольно кивает головой. С первого дня знакомства я негласно записала ее в противники, но теперь мне кажется, она не против сыграть на моей стороне. Возможно, осознав, что Ник ей больше не союзник, решила сменить тактику.

— Кому ты этим что-то докажешь?

— Себе. Только себе. Ну, что скажешь?

— Допустим, — ухмыльнувшись, соглашается он. Может, подыгрывает, а может, и правда ведется на мои провокации.

— Вот и отлично, — говорю я и решительно протягиваю руку, пусть здравый смысл и покручивает у виска пальцем, давно просчитав, сколько шансов на положительный исход имеет этот поступок. Зная возможности Ника, примерно ноль. Но Фортуна — госпожа переменчивая, и если нет иного способа добиться помощи, остается только положиться на то, что сегодня ветер удачи подует в мою сторону.

Ник слегка наклоняется, принимая рукопожатие. Его взгляд моментально меняется, становясь по-лисьи лукавым. Не отпуская мою ладонь, он тянет ближе, грубее, чем мне бы хотелось, и произносит: — У тебя десять секунд, Морковка. А потом… я иду искать.

Мне не надо повторять дважды. Стараясь понять, куда бы Ник отправился, я решаю идти от обратного. Не следую за ребятами за сцену, а поднимаюсь на второй этаж. Там больше мест, где спрятаться.

Пока Ник болел, я окончательно смирилась, что мы здесь надолго. Но выживание в условиях «без условий» мне совершенно не подходило, поэтому пришлось строить быт из того, что бывшими хозяевами оставлено. Искать нужные мне вещи в захламленных комнатах.

Поначалу чуть где-то мышиный писк послышится или половица скрипнет — я тут же неслась обратно в спальню, но спустя время привыкла. Облазила театр вдоль и поперек, комнату за комнатой, каждый раз открывая его для себя чуть дальше.

Теперь остается полагаться только на то, что мои знания окажутся полезнее способностей Ника, и это меня спасет. Возможно.

Оказавшись наверху, я осматриваю длинный коридор: слева репетиционный зал, костюмерная, дальше тупик, идти туда глупая затея, но я все равно бегу к одному из кабинетов и изо всех сил толкаю дверь. Она с протяжным скрипом открывается, как циркуль, рисуя на пыльном полу дугу. Подойдет, чтобы сбить со следа.

Отпрыгнув в сторону на цыпочках, чтобы не оставлять следов, я несусь обратно и прячусь за служебной лестницей, такой высокой, словно она ведет не на чердак, а прямиком в небо. Скорее всего последний раз ей пользовались лет тридцать назад, сейчас это опасно, но в уголке, образованном под деревянными ступеньками, можно затаиться ненадолго.

В голове вспыхивает чье-то послание, кажется, Арта. Рейвен нашла его первой, потому что перед тем, как наваждение растворяется, я вижу ее лицо. Минус один игрок.

Где-то разбито окно. Веет холодом. Я засовываю ладони под мышки, прячась от потоков сквозняка, обнимающего за плечи, и прислушиваюсь к тишине, прикрыв глаза. Рейвен говорила, что меня не слышно, а значит, буду вести себя тихо — смогу оставаться незамеченной. Хотя кто знает, вдруг мое Эхо самовольно гуляет между этажами? Стоит только подумать, как остальные веселятся, глядя, как я сижу, словно паук в пыльном углу, чувствую себя полной идиоткой и на всякий случай сильнее зажмуриваюсь.

Из коридора доносятся легкие шаги. На полу, собранном из тонких досок, медленно появляется тень, и я узнаю в ней Ника. Вокруг темно, сейчас он ориентируется исключительно на слух и внутреннее чутье, но в комнату, которую я предусмотрительно оставила для него открытой, не идет.

— Ви? — зовет он, надеясь, что мое Эхо себя выдаст. Я замираю, стараясь дышать медленно. Это игра, но пульс в голове стучит так, словно меня на самом деле преследуют.

Спустя пару секунд Ник разворачивается и скрывается в общей спальне. Совершенно безумная идея приходит в голову.

Я ощупываю лестницу. Она выглядит не такой уж хлипкой, а ступени достаточно крепкими, чтобы выдержать мой вес. Вот только надо Ника отвлечь.

Поднявшись на цыпочки, осторожно переношу вес тела на носки ботинок и выглядываю в коридор. Делаю несколько осторожных шагов. Главное — не касаться скрипящих досок. Хорошо, что в этом крыле я знаю их наизусть. Подбираю с пола обломок штукатурки, замахиваюсь и бросаю.

Цементный ком с шумом катится вниз, рассыпаясь от каждого удара, а я несусь обратно. Не дыша влетаю на уходящую по диагонали вверх узкую лестницу и замираю в темноте, ощущая во рту горьковатый запах пыли и древесины. Даже звук собственного сердца сейчас кажется слишком громким.

В коридоре мусор хрустит под ботинками Ника, но звук становится все тише. Кажется, он уходит.

Солнечный свет не проникает внутрь пути на крышу, но глаза успели привыкнуть, так что я вижу достаточно, чтобы не споткнуться и не переломать ноги.

Маленькими отрезками я поднимаюсь наверх. Каждые три ступеньки останавливаюсь и прислушиваюсь. К звукам, к шагам, к мыслям. Чувствую, как кто-то нашептывает в мою голову. Незаметно. Едва слышно. Ощущение похоже на пролетающую мимо газовую вуаль. Стоит отвлечься на секунду, и она исчезнет.

Я протягиваю невидимую руку, чтобы ее поймать, широко распахиваю глаза и вижу, как Ник спускается вниз. Я точно знаю, это он. Узнаю узкую ладонь на перилах, черные джинсы с подворотом и сбитые носы ботинок. Перед его взором — моим взором — мелькают высокие ворота зрительного зала, бельэтаж и ряды кресел в красной бархатной обивке. Последнее, что я успеваю ухватить, до того, как образ сыпется, — край оркестровой ямы.

Значит, не так уж и безнадежна — торжествую я, что уловка сработала, и позволяю себе немного расслабиться.

На чердаке нет ничего, кроме мусора, сломанного стола и разбитого зеркала у стены, осколки которого валяются рядом. Чувствуя себя призраком этого здания, я поднимаю с пола крупный фрагмент и осторожно ставлю на место. Десяток ржавых отражений смотрят на меня сквозь паутину трещин. «Разбитая, как это зеркало. Как это место. Как моя жизнь», — думаю я.

Вдруг из опутавшей всё темноты отделяется тень, и до того, как я успеваю отреагировать, чья-то рука перехватывает под грудь, сокращая до вдоха расстояние между нами. Прижимая к себе и обездвиживая. Нет, не может этого быть!

— Ты проиграла, — насмешливо шепчет Ник на ухо, касаясь его кончиком носа. Окатывает теплом тела, пуская по шее мурашки, и говорит значительно тише: — Но попытка была неплоха.

Он такой горячий, что в холодной комнате кажется: замешкаешься на секунду и получишь ожог. Но сейчас в теплом плену я впервые за долгое время чувствую себя в безопасности.

Ник опускает руку, но не отстраняется, как будто говорит: «Ты свободна, иди, если хочешь». И я, наверное, хочу. Наверное, стоит уже отодвинуться, но застываю еще на секунду — погреться.

Всё длится от силы мгновение, но за это время внутри успевает смениться десяток эмоций. От испуганного удивления до внезапного осознания: мы здесь одни. И некому помешать. И все так запутано, что я уже сама не знаю, чего боюсь больше…

Я отступаю на шаг и, чтобы убить неуютное молчание, тихо спрашиваю: — Как тебе удалось? Я же только что, минуту назад, видела тебя внизу.

Ник довольно усмехается. — Фантом, — отвечает он. Его синие глаза поблескивают в полутьме. — Я захотел, чтобы ты в это поверила. И вуаля. — Он щелкает пальцами в воздухе. — Забавная штука, правда? Я еще не сообразил, можно ли ей найти какое-то более полезное применение, но Рей говорит, у меня уже неплохо получается.

Рей, значит, говорит? Запрокинув голову, я набираю полные легкие воздуха, тут же выпуская его одним шумным выдохом. Тепло, поселившееся в груди, превращается в огонь и начинает жечь, разбрасываясь совсем не дружелюбными искрами.

— Можешь себя поздравить, схватываешь на лету, — я разворачиваюсь, чтобы уйти, но Ник перехватывает мое запястье.

Зная, что бороться бессмысленно, я останавливаюсь и медленно оборачиваюсь, всем видом делая величайшее в мире одолжение. — Ты выиграл, что еще?

Ник качает головой, отчего-то не отпуская. Разворачивает мою ладонь, поднимая выше и недвусмысленно разглядывая пальцы.

— Где кольцо? — вдруг спрашивает он, продолжая удерживать руку.

— Что?

Но я хорошо расслышала. Уверена, Ник читает это на моем лице, потому что игнорируя вопрос, продолжает: — Рид ходит как в воду опущенный. Кольцо, которое ты не снимала ни на секунду с того дня в поезде, испарилось. Что-то произошло, пока меня не было?

— Эти отношения были ошибкой.

Мой ответ не ложь, потому что я на самом деле так чувствую. Но в нем и не вся правда.

— Я почему-то так и знал, — заявляет Ник, соглашаясь. Переминается с ноги на ногу, а потом закусывает кольцо в губе и прищуривается. Будто что-то хочет сказать, но недоговаривает. — Что-то в этом всем не сходится. Тебе не кажется?

— Что, например?

Ник вглядывается в мое лицо. Пытается что-то понять, вспомнить. А потом вдруг резко меняет тему, словно книгу захлопывает.

— Зачем тебе контроль над Эхо? — вдруг спрашивает он.

У меня появляется шанс убедить его изменить решение, и на одном дыхании я говорю: — Хочу быть полезной. Не чувствовать себя ненужным приложением к остальным.

После этой фразы он шумно фыркает, поднимает руку и заводит волосы назад. — Ты не понимаешь, во что ввязываешься.

— Тогда расскажи мне. — Я даже не моргаю, глядя ему в глаза. — Или снова не доверяешь?

Ник раздраженно выдыхает и отступает назад, упираясь спиной в стену. — Дело не в том, что я не хочу тебе помогать или не доверяю…

— Тогда в чем? Все еще обижаешься за то, что я выставила тебя предателем? — Ник открывает глаза и ждет, что я скажу дальше. — Мне жаль. В тот раз я действительно промахнулась. Но откуда мне было знать?

— Ради всего святого, не извиняйся, — прерывает Ник, скривившись. — Ты просто сложила всю известную тебе информацию и сделала выводы. Скорее всего, на твоем месте каждый поступил бы также.

— Тогда в чем проблема? Ты продолжаешь хранить ото всех тайны. Отказываешь помогать, когда я прошу тебя об этом. Что еще в нашей и без того сложной ситуации мне нужно испортить прежде, чем до тебя дойдет?

Ник усмехается краешком рта, но взгляд его остается напряженным.

— Просто все несколько сложнее… — осторожно произносит он. Аккуратно отмеряя, выцеживая каждое слово, как будто они опасны. — У меня есть воспоминания, которые я не могу объяснить. Я догадываюсь, что случилось, но от этого все становится еще запутаннее. Помнишь ту библиотеку в Хелдшире?

Я хочу отвернуться, потому что чувствую, как красные пятна поднимаются по рукам на плечи и предательски ползут на лицо, но продолжаю стоять как вкопанная.

— Мы переспали, да?

Видимо, мой внешний вид кричит громче любых слов, потому что Ник резко отшатывается назад и испуганно смотрит на меня. Впервые я вижу, как теряется этот парень.

— Вот дерьмо… — проговаривает он, закрывая рукой лицо. — Зря я так в лоб, я почему-то думал, ты тоже вспомнила. Я опираюсь рукой на стенку, чувствуя, как земля медленно уплывает из-под ног, а ситуация из-под контроля. И в тот момент, когда открываю рот, чтобы хоть что-то ответить, Ник опрокидывает ситуацию окончательно: — Ну теперь-то уже какая разница, да? Все равно по глупости ведь.

Я обреченно прикрываю глаза и сглатываю.

— У меня никогда не было серьезных отношений. Ты не нравишься мне, я не нравлюсь тебе, — теперь слова бьют, как пули, не остановишь и не спрячешься. — Это был бунт против системы, против твоего отца. Да черт вообще знает против чего. Не хотел бы, чтобы между нами висели скелеты в шкафах, но видишь, как вышло.

Вижу. Куда уж тут яснее.

— Противнее всего то, что с кем бы из них ты там ни была, он мой друг. Так что я понимаю, почему ты меня ненавидишь и всеми силами пытаешься избавиться.

Мне требуется несколько секунд, чтобы обуздать масштаб безумия собственного сердца и спокойно произнести:

— Я тебя не ненавижу.

Ник замирает. А язамолкаю, ожидая какой-нибудь реакции, но встречаюсь лишь с его взглядом, потонувшем в полумраке. Запутавшимся. Усталым.

Кроме крошечного окошка над нашими головами, которое настолько покрыто пылью, что почти не пропускает солнечные лучи, в комнате нет света. А в темноте признаваться всегда легче. И я тихо выдыхаю: — И не пытаюсь избавиться.

Ник наклоняется чуть ближе, по сантиметру убивая дистанцию между нами. Выпрямляется, становясь выше. Мне приходится слегка запрокинуть голову.

— А чего ты хочешь? — шепотом спрашивает он.

Дыхание на мгновение перехватывает.

В голове крутится столько слов. Столько всего случилось…

И я тихо отвечаю:

— После всего, что ты сделал ради меня в Лаборатории…

Ник прикрывает глаза, словно испытывает головную боль, и резко делает шаг назад.

— Прекрати, — обрывает он. Выходит обречено глухо. — Хватит относиться ко мне так, словно ты мне чем-то обязана. Ты не обязана, ясно?

О, Господи, я не то хотела…

— Хватит ходить вокруг меня на цыпочках, изображая скромность, ни грамма тебе не свойственную! — уже заметно раздражается он. — Я и на эту дурацкую авантюру согласился только потому, что мне надоела твоя уступчивость.

Я опускаю взгляд, потому что понимаю его слишком хорошо. Дружба из чувства долга едва ли лучше любви из-за жалости.

— Я не предъявляю счет, ясно? — повторяет он, настойчиво ожидая ответа, и вместо того, чтобы пускаться в ненужные оправдания, я молча киваю.

— Да.

В его ответном взгляде что-то меняется, острые углы смягчаются, и голос, прежде грубый и шершавый, превращается в заискивающе дразнящий: — Тебе все равно его не оплатить.

Вдохнув поглубже воздух в легкие, я чувствую, как нежность к этому идиоту разливается внутри, словно патока, и растягиваюсь в широкой улыбке, понимая, как на самом деле по нему скучала. Невероятно.

Ник протягивает руку, предлагая мир или дружбу, как будто мы знакомы всего пару минут. Как будто нас отбросило обратно в снежный декабрь, где все было запутано, но одновременно так просто и понятно. Была я и был он. И что-то неуловимое между нами, что снова возвращается, смывая недомолвки старых обид.

Хочется рассмеяться от всей души. Хочется отвесить за все «хорошее» подзатыльник. Хочется схватить его за рубашку, сминая ткань, и прижаться губами к его приоткрытым губам. Чтобы отпустило наконец нас обоих. Но все, что я делаю, — надеваю на лицо позабытую усмешку и по пути к лестнице бросаю: — Это мы еще посмотрим.

Ник не успевает ничего ответить, да и чувствую, ему все равно больше нечего сказать, но последнее, что я вижу, покидая чердак, — его широкую улыбку.