Глава 10. Невидимые нити

— Ты взял паспорта? — спрашиваю я, сворачивая одеяло и запихивая в багажник. В ближайшие несколько дней большинство вещей нам не понадобится, поэтому мы оставляем их в машине. Ник тем временем набивает рюкзак.

— Взял, — отвечает он, отправляя на самое дно коробку с патронами.

— А зубные щетки и шампунь?

Ник смотрит на меня, вскинув бровь. — Ви, мы туда не отдыхать едем.

— Но это не означает, что нам не нужно мыться. Да, и положи мою книгу. Хочу в дороге почитать, — прошу я, кивая на лежащий на стопке вещей потрепанный том, уголок которого смялся, как будто его старательно пожевал пес. По пути сюда я попросила парней остановить возле уличной библиотеки, совсем крошечной, переоборудованной из старой телефонной будки, где обменяла «Повелителя Мух» Голдинга на «Эффект Бабочки». Внизу книги кто-то вывел крошечными буквами слоган из одноименного фильма «Изменишь одно, изменится всё», и с тех пор эта фраза зудит где-то на донышке памяти как очень важная. Вот только почему, я не могу вспомнить.

— Для твоих книг нет места, — говорит Ник, и, судя по тому, как старательно хмурится, поглядывая на небо, погода только добавляет чёрных красок в его настроение. — Лучше возьми что-то полезное.

— Благодарю за совет, но я выберу все же книгу. Понесу в руках. Со стороны буду выглядеть куда убедительней, смахивая на туристку, чем вы с Артом, полностью в черном, как наемники.

— Как хочешь.

Ник обматывает вокруг шеи длинный шарф, захлопывает багажник и уходит за билетами. А я гляжу ему в спину, пока шаги не затихают, засовываю книгу под мышку и, не торопясь, шагаю следом.

Судовые двигатели включаются на полную мощность. «Летиция», грузопассажирский паром, отталкивается от причала, покачиваясь на волнах.

Я и сама не уверена, чего именно ждала от этой поездки. Возможно, офицеров в белоснежной форме, стройные ряды хорошо одетых людей с чемоданами и кожаными саквояжами, а может, провожающих, машущих с берега платочками огромному блестящему кораблю, но по факту все вышло совсем не так, как я себе это представляла.

Как театр начинается с гримерной, наше морское путешествие началось с порта. И уже здесь я оказалась не готова к толкотне, крику, матросской ругани и тоннам рыбы, сваленной дурно пахнущими горами прямо на землю. А еще к собачьему холоду.

Теперь я на опыте уяснила, если на суше английские зимы сносные, у воды от пробирающего до костей ветра не спасает ничего.

Дрожа как осиновый лист и поправляя норовящую выскользнуть из-под мышки книгу, я поднимаю воротник, засовываю руки поглубже в карманы и гляжу на синие волны. Потому что стоит отвести взгляд от линии горизонта, палуба перед глазами начинает покачиваться, ладони потеть, а голова тошнотворно кружиться, так что затея почитать в дороге оказывается явно неудачной. А самое гадкое — осознавать, что Ник был прав.

— Ви, ты меня слышишь? — Арти толкает меня локтем. Из-за шума я даже не заметила, когда он успел оказаться рядом. — Неделя давно прошла. Ты обещала с ним поговорить!

О, нет!

— Я работаю над этим, — отвечаю я, пытаясь протиснуться между Артом и ограждением, чтобы уйти, но Кавано преграждает мне путь рукой, не пуская.

— И? — Его слова звучат отнюдь не как вопрос.

— Что и? — глухо переспрашиваю я, раздражаясь. — Я не знаю, как все это на него вывалить! Он ничего не помнит. И более того, не представляю, как отреагирует, узнав правду, потому что… Потому что, кажется, я не очень-то ему и нравлюсь. По крайней мере именно так он сказал перед тем, как мы покинули театр.

Подняв плечи и стараясь закрыться воротником от ветра, я отворачиваюсь. Убегая и от Арта, и от проблем, я выгляжу жалко, знаю. Просто не хочу, не в силах сейчас продолжать этот разговор. Но не успеваю сделать и двух шагов, Артур хватает меня за капюшон толстовки, чтобы притормозить. Ткань натягивается и давит на горло, так что я впиваюсь в нее рукой, придерживая ворот.

— То есть ты сдаешься?

Я упрямо продолжаю смотреть мимо плеча Артура, вверх на светящиеся огни верхней палубы.

— Потому что в таком случае у меня не остается выбора, кроме как самому ему рассказать.

Арт смотрит на меня измученным взглядом, и становится стыдно, что я и его втянула в эти игры. Но, уговаривая на сделку, я не подозревала, насколько все окажется сложно. На глаза наворачиваются слезы. Наверняка из-за порывистого ветра, бьющего по лицу.

Когда по щеке скатывается первая соленая капля, я стираю ее большим пальцем.

— Дурацкий ветер!

Губы Кавано медленно разъезжаются в ухмылке.

— Чего лыбишься? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь не улыбнуться в ответ, потому что когда Арт скалиться — невозможно сдержаться. — Я, между прочим, страдаю.

— Ни один парень не стоит того, чтоб из-за него страдать.

— А тебе-то откуда знать?

— Я ж сам парень.

— Ох, Арт, у тебя всегда все так просто.

— Жизнь вообще незатейливая штука, мне не ясно, чего вы все так усложняете, — пожимает он плечами, разводя руки в стороны.

Я смеюсь из-за нелепости собственных слез, стирая их с щек и швыркая носом. Наверняка все лицо еще и покраснело вдобавок.

— Что-то случилось?

Я поворачиваюсь. Ник вытягивается передо мной, попеременно глядя то на меня, то на Арта. По его выражению лица ясно, что и слезы и сопли он застал.

— Погляжу что там, на верхней палубе, — говорит Артур и несколько секунд молча смотрит на меня, желая убедиться, что наш разговор не прошел даром. Но я столько раз обещала ему набраться мужества, что мне уже стыдно смотреть ему в глаза.

Знаю, он желает добра. Но говорят, если помочь бабочке вылупиться, она никогда не сможет летать. Может, и с чувствами также? Надо просто дать им возможность самим отрастить крылья?

Взгляд Ника скользит по моему покрасневшему носу вниз, к обветренным губам. Глядя, как я пытаюсь закрыться от холода, он выгибает бровь.

— Ради Бога, молчи, — переключаюсь я в режим обороны. Самое время ему произнести что-то в стиле «Я же тебе говорил», но вместо этого он забирает из моих рук книгу, снимает шарф и наматывает его вокруг моей шеи. А потом встает рядом, подтягивает съезжающую лямку рюкзака на плечо и молча глядит на воду.

Шерстяная пряжа еще хранит тепло тела и запах. Ему невозможно дать конкретное название, потому что это не аромат одеколона, скорее что-то едва уловимое, мужское. Так, наверное, пахнут его волосы или кожа в месте, где плечо переходит в шею. Ох, нет! Стоп!

Я издаю стон, но понимаю, что он не имеет ничего общего с ощущением обреченности, которое пытаюсь изобразить. Это поражение в войне, которую я вела против себя. И впервые я не просто принимаю его с честью, я ему рада.

— А как же ты?

Ник едва наклоняет голову. — Порядок, — отвечает он. — Терморегуляция и прочее. Мне не так уж холодно.

Если бы я писала пьесу, здесь было бы слово «вздох».

В этот момент я благодарна, что никто не видит моего лица. Потому что улыбка на нём шире, чем могут позволить любые правила приличия.

***

— Это здесь, — говорит Ник, сверяясь с картой города, и оглядывается. Ни он, ни Арт не вспомнили дорогу к дому, где прошло их детство. Остановившись на перепутье, парни переглянулись, а потом одновременно замолчали. Выглядел этот момент жутко.

Оставить автомобиль в порту было верным решением, потому что машин в городе почти нет. Изредка мимо пробежит собака или крыса, и тут же скроется, юркнув в узкую щель под забором. Это место как декорации для съемок фильма, только актеры разошлись на обед между дублями. Каменные дороги, крошечные домики поросшие мхом и китайским лимонником наполовину, а то и до самой крыши. Некоторые с деревянными ставнями, какие можно встретить лишь в старых журналах про сад. На первый взгляд — идиллия. Но стоит заглянуть за фасады — декорации кончаются. Ни чистоты, ни порядка.

Возле нужной нам двери криво приделана круглая вывеска. Что написано на ней не разобрать. Слова стерлись временем, а краска облупилась. Артур, неуверенно улыбнувшись сам себе, стучит.

За дверью слышатся шаги, шуршание, щелчок замка, а потом на пороге появляется низкая женщина с пучком на голове в длинном, до пола, махровом халате. «А они с Артом совсем разные», — думаю я.

На вид невозможно определить возраст. Лицо женщины словно полустертый и смятый рисунок. Кожа, как почва, истощенная ветрами и солнцем, тонкая, как пергаментная бумага, и покрыта мелкими морщинками. Вокруг рта глубокие складки.

В ожидании долгожданных объятий воссоединившихся родственников я широко улыбаюсь.

— Зия! — восклицает Арт, но в ответ тетушка захлопывает перед его носом дверь.

— Что ж, похоже, она рада нас видеть, — произносит Ник, и повисает самая странная в мире пауза. А потом, не говоря ни слова, парни вдруг одновременно начинают хохотать.

Спустя минуту Арт сам впускает нас внутрь. По ту сторону — обычная темная гостиная. Низкая и вытянутая. Только когда глаза привыкают к полумраку после яркого света, я вижу, что комната выглядит как гроб в цветочек. Все, начиная от занавесок и заканчивая ковриком под моими ногами, собрано либо из разноцветных кусочков ткани, либо из одного, но аляпистого. В центре этого цветочного безумия — висящее на стене распятие, вокруг которого на крошечных полочках расставлены статуэтки девы Марии.

Тетя Артура, сложив руки на груди, сердито щурится. — Тебе придется многое объяснить, Артуро, — угрожает она, подходя ближе и замахиваясь на него костлявой рукою. — Как минимум почему ты имел наглость пропасть на два месяца, а теперь являешься сюда как ни в чем не бывало!

— Обещаю, расскажу все, — покорно отвечает тот, соглашаясь на ее условия и обнимая за плечи. А потом машет рукой, указывая на друга. — Зия, ты помнишь его? Это Ник.

— Господи-Боже, — бормочет женщина, окинув Лаванта взглядом, говорящим больше любых слов. — Только его не хватало для полного счастья.

В этот момент я с трудом сдерживаю улыбку.

— А это Виола. Его девушка, — как ни в чем ни бывало продолжает Арт, а я едва не раскрываю от удивления рот, когда понимаю, что он творит. Раз уговоры не подействовали, Артур решил пустить в ход тяжелую артиллерию.

— Нет, — пытаюсь вымолвить я. — Мы не совсем… — но тетка Арта уже исчезает в дверном проёме на кухню.

Я стреляю взглядом в сторону Ника, но его эта ситуация, кажется, забавляет.

— Арт, — шепотом кричу я, — что ты устроил?

Кавано пожимает плечами.

— Все лучше, чем быть одинокой и незамужней, — подмигивает он. — Моя тетя строгая католичка.

И тут я понимаю, что лучше бы не отнекивалась от Ника.

— О, Боже! — Я закрываю лицо руками. — Она наверняка ходит в церковь каждое воскресенье. А я заявилась без приглашения в чужой дом.

Артур уже не сдерживает смеха. Фигурки девы Марии глядят на меня со стен с упреком.

— Да еще и в компании двух взрослых парней. Представляешь, что она подумает?

Лишь секунду на его лице мелькает тень раскаяния, но ее тут же смывает широкой улыбкой. Еще никогда я не испытывала такого желания кого-нибудь прибить.

— Да я готова со стыда…

— Не лобызайтесь перед распятием, а на остальное я готова закрыть глаза, — хрипит Зия, бесшумно приблизившись так, что от неожиданности я подпрыгиваю.

Ник хмыкает. Прислонившись к дверной раме со скрещенными на груди руками, он молча наблюдает, и происходящее его ни грамма не заботит.

— И стыдно тебе прежде всего должно быть за прическу твоего парня.

Выражение лица Ника резко меняется.

— Что он у тебя как пастушья собака?

Я не сдерживаю улыбки. Моя неловкость от пребывания в этом доме странным образом испаряется. Оказывается, в эту игру можно играть вдвоем.

— А он не хочет, — жалуюсь я.

— Что значит «не хочет»? — возмущенно спрашивает хозяйка. Эта женщина начинает нравиться мне все больше и больше.

Шаркая по полу, она подходит к Нику, велит жестом наклониться и, прищуриваясь, отодвигает за плечи на расстояние вытянутой руки, чтобы рассмотреть.

— Не было в моей жизни еще такого мужика, который бы отказался делать то, что я сказала. Идем, заодно расскажешь, как жил, — и кивком головы указывает шагать следом.

Ник ошарашенно озирается по сторонам в поисках поддержки. Бесполезно.

Я незаметно машу ему рукой.

— Только не трогайте мои финики, — кричит напоследок женщина, пальцем указывая в направлении крошечной кухни, которая забилась в угол комнаты, отделенная от коридора и гостиной лишь парой стульев. — Эти колонии настолько обнаглели, что подняли цену на полтора фунта. С конца прошлого года в лавку не захожу. Артуро, ты помнишь Глена? Помер, теперь там заправляет его сын, такой же скряга.

— Я завтра куплю, — уверенно заявляет Арт. Что стало с уговором о том, что вечером мы возвращаемся, я не спрашиваю.

Вместо этого осторожно заглядываю в приоткрытую дверь ванной. Ник сидит на трехногой табуретке. Зия у выдвинутого ящика, полного всякого хлама, то ли бурчит, то ли напевает что-то, хрипло, немелодично. Кажется, я наконец ухватываю, что роднит эту женщину с Артом, и чем дольше наблюдаю, тем больше убеждаюсь в собственной правоте. Они оба плюют в лицо чужому мнению, словно говоря: вот он я, и ничто не заставит меня вести себя так, как вам хочется.

Я так глубоко ухожу в собственные мысли, что не замечаю, когда гроза этого дома поворачивается в мою сторону.

— А что насчет тебя, девочка? — спрашивает она, и я тут же прячусь обратно, возвращаясь в гостиную. — Нико уже сделал предложение?

Ее слова вызывают самую нелепую улыбку. Артур захлебывается от восторга. Тактичными всех членов семьи Кавано точно не назовёшь.

— Нет, тетя Клара, — отвечаю я. — У нас с этим также сложно… как со стрижкой.

Она тихо ругается по-итальянски, удивительно, но Ник даже что-то ей отвечает, а потом я слышу, как она отвешивает ему подзатыльник. Уверена, после такой взбучки у кого угодно пропадет желание не только жениться, но и связываться с женщинами вовсе.

— Как он её понимает? Учил итальянский? — спрашиваю я Артура, с интересом рассматривая старую мебель, потертые ковры и подсыхающие цветы в горшках. Вдоль стен, на подставках, стоят фигурки слонов. Я подхожу ближе.

— О, только ругательства, — отвечает Арт. — Его папаша был так себе родителем, так что мы много времени проводили здесь или в общине.

Я хочу спросить Арта про его родных, но не вижу среди вещей никаких о них упоминаний. Даже на каминной полке — слоны, слоны, слоны. Каменные, деревянные, фарфоровые. От крошечных, не больше ногтя на мизинце до размером с кошку. Я беру одного в руки и замечаю позади единственное фото — маленького Артура, — его голова обмотана бинтами, но улыбка так же широка, как и обычно, — и стоящую рядом с недовольным видом более молодую версию Клары.

— Твоя тётя клевая, — говорю я, улыбаясь, и на секунду становится стыдно перед ней за ту ложь, что мы пусть и не по своей воле, разыгрываем. Из ванной доносится звуки работающих ножниц. — А она и правда стричь умеет?

— Еще бы. Кто, по-твоему, стриг меня в детстве?

Против этого и правда сложно что-то возразить.

Арт сбегает на кухню, тут же принимаясь греметь холодильником. Я остаюсь одна и, не зная, чем себя занять, пока жду парней, беру со столика прошлогодний журнал, уповая на то, что со стороны мой интерес к чтению выглядит вполне естественно. Только прочесть его, не разорвав страницы, невозможно. Все склеились.

Примерно час спустя я поднимаю взгляд на звук отворившейся двери. — Глянь на него. Хоть на человека стал похож.

Я вхожу в ванную и застываю на месте. От густой шевелюры Ника осталась примерно половина. Волосы на макушке почти не потеряли длины, а затылок и виски пострижены коротко, открывая шею. Выглядит он настолько непривычно аккуратным, что я мнусь возле входа, не зная, что сказать и вообще стоит ли.

Собрав в одну руку расчёски и ножницы, Зия протискивается мимо, проталкивая меня внутрь, прямо к Нику.

Ванная крошечная и тесная. Настолько, что при желании Ник сможет коснуться руками стенок. Единственное место, где можно встать, — между его разведенных коленей. Лицо тут же обдает жаром. Хотя и тот факт, что ему пришлось выслушивать выговор, притворившись моим парнем, уже достаточно неловкий.

Чтобы занять руки, я тяну за тесёмки и стряхиваю волосы с пелерины, не менее цветастой, чем все в гостиной. Ник отряхивается. Наклоняется в сторону, оглядывая нового себя в потемневшем зеркале над расколотой раковиной.

— Я подумал, что пока мы здесь, я бы смог помочь тебе с Эхо, — вдруг говорит он, проводя пару раз рукой вверх-вниз по непривычно коротким волосам на затылке.

Я приподнимаю брови, ожидая объяснений, но в уборной снова распахивается дверь.

— Нравится?

Я киваю, неловко улыбаясь, и, сама того не замечая, принимаюсь нервно гладить Ника по голове, но жест этот больше походит на то, как чешут за ухом собаку.

Ник перехватывает мою руку и дергает, сажая к себе на колени. Я изумленно ахаю. Самое трудное — изображать в этот момент адекватность, потому что его руки смыкаются вокруг моей талии.

Именно поэтому я ненавижу врать. Сложно притворяться влюбленной в парня, к которому ты на самом деле чувствуешь что-то, не производя при этом впечатление дурковатой. Мы откровенно лажаем, и это при том, что являемся парой всего час.

— Сейчас принесу постель, сами разберётесь как будете спать. Кровать там одна.

— Grazie, Клара, — умудряется сидя раскланяться Ник, да еще и со мной сверху, — но мы ненадолго. Планировали уехать вечером.

Она возмущается: — Артур сказал, вы останетесь. — Кажется, это утверждение, с которым бесполезно спорить.

— Нет.

— Пожалуйста, позволь ему побыть здесь еще немного, — прошу я, вспоминая светящиеся счастьем глаза Артура.

Ник хмурит брови: — Мы же договорились, значит, больше не будем это обсуждать.

— Нет, давай все же обсудим, — настаиваю я. — Всего день.

— День, говоришь? — Ник на секунду задумывается. Выражение его лица медленно меняется. И это плохой знак. — А вообще, ты права. Что ужасного за день случится?

Врет он. Сам наверняка уже что-то замыслил. Но не успеваю я рта раскрыть, мои догадки тут же подтверждаются: — Тогда мне тоже нужно уйти. Хочу заглянуть кое-куда.

— И куда же? — спрашиваю я, оборачиваясь. Выходит таким тоном, который я сама от себя не ожидала.

— Домой, — отвечает он. — По крайней мере туда, где раньше был мой дом.

— Нет, ты не должен этого делать!

— Ты еще поучи меня.

Выкрашенные зелёной краской стены едва различим эхом отражают наши препирательства.

— Скажите ему, — обращаюсь я к тете Арта в поисках поддержки. Она молча улыбается. Хоть я и не вижу глаза сидящего подо мною, уверена, он возводит их к потолку. — Идти черт-знает-куда, на ночь глядя, в одиночку? — Поворачиваюсь и добавляю шепотом: — Если тебя убьют… Джесс мне этого не простит.

Ник кладет руку на грудь и, вложив в эти слова всю иронию, на которую только способен, отвечает на выдохе: — Я изо всех сил постараюсь выжить.

Мне хочется до боли дать ему по голове чем-то тяжелым, но остаётся лишь бессильно закрыть глаза и, пользуясь возможностью, что Зия ушла, наконец слезть с его колен.

Когда мы возвращаемся в гостиную, Ник подхватывает куртку и наклоняется зашнуровать ботинки. Я же усаживаюсь в кресло и веду себя так, словно мне нет никакого дела, что он смывается, ведомый одному ему известными мотивами.

Слышу: направляется ко мне. Глаза не поднимаю.

— Ты все еще хочешь, чтобы я помог?

Я откладываю журнал обратно на заваленный всяким хламом столик.

— Тогда вставай, — произносит Ник командным тоном, и я задираю голову, чтобы видеть его лицо.

— Сейчас?

Он кивает, глядя на меня сверху вниз. Я смотрю на улицу. За окном стемнело.

— Надеюсь, ты не будешь тренировать меня также, как это делал Шон? — заранее уточняю я.

Ник ухмыляется: — Что ты, я буду издеваться гораздо сильнее.

***

Когда Ник сказал, что согласен учить меня, я ожидала совсем другого. Ментальных упражнений, уроков концентрации внимания и длинных лекций, которыми изводила нас Рейвен. Но вместо этого мы идем по мощеным спящим улицам. И чем дальше отдаляемся от центра, тем меньше фонарей освещают дорогу. В воздухе стоит запах мокрой древесины. Я прибавляю ходу, чтобы поспеть за широким мужским шагом.

И вот тот самый дом. Смотрит на нас безжизненной чернотой окон. На калитке болтается новый блестящий замок, настолько неуместный на поржавевшем заборе, как будто попал сюда из другой эпохи. Наверное, Джесс, уезжая, повесил, чтобы воришки не забрались. Хотя кто позарится?

Мы заходим с черного хода. Ник, заперев дверь, проходит ко входу в кухню и скептически оглядывает комнату. Большая ее часть занята коробками с вещами. Прямо в центре на столе — стопка счетов и немытая посуда. Вокруг грязно, куча пыли и паутины.

«По крайней мере, тут наше Эхо никто не услышит», — думаю я, присаживаясь на стул и пытаясь не обращать внимание на ощущение, что от напряжения треснут стены и крыша надо мной обвалится. Потолок первого этажа слишком низкий, угнетающий, и почему-то кажется, что так дом пытается от меня избавиться, выдавив из себя.

Ник молчит. Смотрит хмуро. Я даю ему время.

— Отец считал, что я погиб как герой, видимо, — наконец произносит он, но на последних словах голос затихает.

Снова пауза. Лучше бы ругался, разбил что-нибудь. Потому выносить тяжелое молчание мне уже не под силу.

Ник подходит к шкафу и достает что-то с полки. Я вижу, как его губы сжимаются, прежде, чем он переводит на меня взгляд. А потом протягивает деревянную рамку, где под стеклом в лунном свете поблескивает медаль. Крест «За отличную службу». Посмертно.

От холода или нервов руки начинают мелко дрожать. — Прости, — зачем-то говорю я, не в силах посмотреть ему в глаза.

Ник отмахивается.

— Тебе не за что извиняться. Не мне рассказывать, что дети не в ответе за то, что творят их отцы, — говорит он, а потом добавляет: — Отойди. — Забирает из моих рук рамку и надавливает двумя руками по краям. Стекло хрустит, покрываясь паутиной трещин, и на пол сыпятся осколки. Я бросаю короткий взгляд на лицо напротив. Губы Ника кривятся в усмешке. Несколько секунд он смотрит на медаль, а потом прячет в карман.

— Ты знаешь, что с ним произошло? — осторожно спрашиваю я, тут же краснея от собственной нетактичности.

— Не выдержало сердце.

Ник снова замолкает. И когда я решаю, что на продолжение разговора не стоит надеяться, вдруг тихо добавляет: — Джесс ездил домой, а я даже на похоронах не был. Не появлялся десять лет, — говорит Ник, и я сжимаю в карманах руки в кулаки.

С каждым разговором появляется все больше ниточек, которыми наше общее прошлое переплетается с настоящим. А ведь он понятия не имеет, что примирился с собственным отцом. Но сможет ли себя простить, если узнает, что новость о смерти сына стала причиной его гибели?

Я знаю, что не смогу вытащить его из бездны самобичевания, в которую он сам себя загонит. Вот почему не говорю всей правды. Ник до сих пор проживает последствия давно нанесенных увечий, и я не хочу причинять новые. Не могу.

— Мы никогда не ладили. Я всегда считал, что он меня ненавидит.

— Ник… — Я бы хотела взять его за руку, чтобы показать, что рядом и готова поддержать, но не осмеливаюсь. В этой реальности Виола и Ник не вместе.

— Хорошо, пусть не ненавидит. — Он пытается перефразировать слова, но ведь смысл остается тем же. — Я даже по нему не скорбел толком. Интересно, видел ли это отец? Наверняка впервые в жизни мной гордился.

Его тон голоса ровный и спокойный. Он говорит это так, будто слова ничего не значат, но от них пробирает холодом.

— Я никогда не плакал на похоронах.

Ник опускает взгляд на разбитую рамку в руке, а потом, покачав головой, возвращает взгляд.

— Черт, это ложь. — В каждой линии его напряженной позы читается борьба с собой. — Джесс никогда не плакал. Даже в день маминых похорон… Я помню отца и брата, но не помню в их глазах слез. Это называлось чертово мужество, — горько ухмыльнувшись, он отбрасывает рамку в сторону. Она раскалывается надвое. Я вздрагиваю. — Наверное, оно передается генетически. Вот только мне не передалось. Еще один человек, перед которым я даже оправдаться не смогу.

— Думаешь, надо?

— Было лишь двое, чью смерть я оплакивал. И отец не входит в их число.

Не нужно спрашивать, кто эти люди. Мама и Тай. Все, что мне важно знать: — Ты читал его дневник? Тайлера?

Ник разворачивается и кивает, чтобы я следовала за ним. Мы поднимаемся по лестнице. Слышен только стук шагов. Никогда еще так отчаянно я не мечтала, чтобы он ответил «нет», но когда уже не надеюсь на ответ, слышу тихое: — Лучше бы не читал.

Ник подходит к окну, отодвигает шторы. Пару секунд вглядывается в темноту и, убедившись, что на улице все спокойно, садится на кровать.

— Хочешь правду? — я заговариваю первой. Не знаю, зачем рассказываю ему об этом. Может, тоже хочу открыться в ответ на несвойственную нам обоим искренность. — Иногда мне кажется, что мой отец не такой плохой человек.

Я замираю. Все самое страшное, что можно было сказать, уже сказано.

— Да, он безжалостный руководитель, создатель всего, что ты ненавидишь, но для меня он был таким не всегда. Ведь когда-то и мне было пять, и он был просто… папа.

Я вглядываюсь в глаза напротив, пытаясь отыскать там понимание. Ник терпеливо слушает.

— Иногда я скучаю. Не по тому, кем он стал. По тому, кем он мог быть. Знаю, это звучит странно. Но где-то в глубине души я его люблю. Но потом я думаю о том, что узнала, и считаю себя причастной к его чёрным делам. Ведь если я была в курсе раньше и молчала, чем я лучше него?

Где-то за окном, далеко, лает собака. Снова поднимается ветер. Ник опирается спиной о стену и кровать под ним скрипит.

— Все мы совершаем поступки, о которых потом жалеем, — с задумчивым видом произносит он. — Главное — вовремя это осознать. Нет исключительно плохих людей и настолько же хороших. Мы все серые. Как грязь.

Жуткое сравнение.

— Я просто подумала, что если могу найти даже в своем отце что-то хорошее, значит, и ты бы смог. Неужели тот, кем он был, не достоин, чтобы по нему скучали?

Ник молчит. Он опускает взгляд, и мое дыхание замирает, когда я смотрю на виноватое выражение его лица.

— Сложно сказать. Разве можно скучать по людям, которых не помнишь?

«Еще как, — думаю я с тяжелым сердцем. — Еще как».

— Знаешь, во французском языке нет фразы «скучать по кому-то», они говорят «tu me manques», что означает, когда у тебя что-то отсутствует. Это все равно что лишиться руки или ноги. Или слуха, например. Возможности чувствовать вкус, прикосновенья. Потерял человека — потерял часть себя. И умер с тоски, — заключает Ник. — Так что нет, не скучал.

Он пожимает плечами, а потом внезапно продолжает: — Я настолько привык к его отсутствию в собственной жизни, что не заметил бы потери. Сначала просто не мог понять, что это правда. А сейчас вернулся сюда… — его речь прерывается. Он потирает лицо, подбирая слова. — … и внутри так тоскливо… И как-то гадко ноет… Не знаю, может французы ошибаются?

— Я считаю, ты имеешь полное право так думать. В конце концов ты француз только наполовину.

— С тобой забавно разговаривать, — произносит Ник, впервые за вечер улыбнувшись. А я разглядываю его силуэт, подсвеченный светом из окна.

— Англичане говорят: все, что нужно, чтобы справиться с болью, — чашка горячего чая и человек, готовый выслушать. И ни слова про потерянные конечности.

Он косится на меня, и его губы еще больше расплываются в ухмылке.

— Или сюда, — просит он, чтобы я села рядом. — Закрой глаза.

Как только звучат эти слова, атмосфера в комнате меняется. Настолько я привыкла глядеть на него с укором, сердито, требовательно, обвиняющее, что просто закрыть и довериться кажется чем-то настолько трепетным, до дрожи.

Ник обхватывает мое запястье, прижимая большой палец к артерии, как будто меряет пульс. А потом замирает, слушая сердцебиение.

— У тебя есть Эхо, — мягко произносит он. — Ты изредка улавливаешь чужие образы, но всегда неосознанно, нечаянно их поймав. И никогда не передаешь свои. Как будто не хочешь, чтобы кто-то видел то, что принадлежит лишь тебе. Да ты жадина, морковка… — дразнит он и усаживается на кровать с ногами, сложив их по-турецки. — Помнишь, что я говорил про адреналин? Попробуй вспомнить что-то такое, от чего действительно станет страшно.

И я пробую. Пытаюсь представить ночь, незнакомый район, грязную улицу. Фонари тихо чадят, а потом внезапно гаснут. Неизвестно, что скрывается за поворотом… Но ничего из перечисленного не вызывает настоящего ужаса.

Я так долго убегала, пряталась по закоулкам, постоянно скрывалась в темноте, что она незаметно просочилась в мою жизнь, настолько органично став ее частью, что не способна напугать больше.

— И близко не то! — Я чувствую, как его пальцы надавливают чуть сильнее, пульс отвечает равномерным стуком. — У тебя же хорошее воображение. Представь в подробностях!

Ник ждет. А потом накрывает мою ладонь своей, поглаживая ее большим пальцем. Внутри растекается тепло, которое тут же превращается в мурашки. Я пытаюсь сосредоточиться на том, что надо сделать, но вместо пугающих переулков сознание рисует совсем другие картины. Его пальцы. Мои приоткрытые губы. В моих снах он ласкал меня именно так. И сердце начинает колотиться как сумасшедшее от одной этой фантазии. О, нет!

— Постарайся увидеть. — Его голос становится тише, теперь он похож на чуть хрипловатый шепот. — Только сделай это не открывая глаз.

Эхо, соединяющее нас, заполняет пространство, просачиваясь и растворяясь в воздухе, словно соль в океанских водах, образуя едва различимый гул. Оно везде. В моем сердце, в моих мыслях. Протягивает между нами тонкие нити, но только на том конце пути никто не встречал прежде, а сейчас мою паутинку подхватывает чужим потоком, и наша с Ником связь превращается в толстый стальной канат. Очень похожий на тот, которым швартовали паром.

Ощущения накатывают волнами. Одни из них холодные — грусть и боль. А еще одиночество и покалывающий ледяными иголочками стыд. Другие теплые — я не могу понять, что именно они несут. Дом и уют. Мягкость прикосновения и даже немного нежность. Но нежность эта совсем другая. Не женская. Я вижу, как она цепляется тонкими, хрупкими ростками за изломы, но этих изломов так много, что в какой-то момент нежность перерастает в боль. Только почему больно становится мне? Хочется закрыться от чужой души и закрыть свою. Потому что страшно. Страшно показать себя настоящего.

Теперь я понимаю, Эхо — это единение не только разума. Это единение страхов, слабостей и страданий. Как и любовь. В этот момент меня осеняет, что все это время я понимала ее неправильно. Любить друг друга это больше, чем быть рядом. Больше, чем все внешнее. Это видеть сердце и душу изнутри.

— Который час? — внезапно спрашивает Ник, и я распахиваю глаза. Он смотрит прямо на меня, и зрачки у него в темноте на всю радужку. Два черных озера.

Вопрос застает врасплох, и я медлю с ответом. Но только успеваю бросить взгляд на часы, висящие над входом, к которому Ник сидит спиной, он отвечает сам: — Без четверти час.

От неожиданности я закрываю ладонями лицо. У меня получилось! Как бы мне не хотелось раздувать его эго, и без того не страдающее скромностью, но я не могу не признать — его способ действительно работает.

— Чертов провокатор, — говорю я, стараясь не улыбаться во все зубы.

Ник смеется, запрокидывая назад голову. Так раскатисто и громко, словно ему на все плевать, и мне хочется попросить его замереть, чтобы запомнить его таким.

— Мне не хватало твоего смеха.

Я опускаю взгляд на наши вновь соединенные руки и возвращаю его к глазам Ника. Он замирает на секунду и, будто поняв неуместность этого жеста, отстраняется. Отворачивается в сторону, делая вид, что ничего не случилось.

До дома мы идем, не разговаривая, боясь ненароком разрушить те нити, что незримо тянутся между нами.

***

Утром я просыпаюсь от запаха кофе и блинчиков. Но под одеялом так тепло, что даже ароматы завтрака не способны выгнать из постели. Около моего виска что-то шевелится. Я пытаюсь повернуться, но понимаю, что не могу. Меня обнимает мужская рука. Более того, я абсолютно точно знаю, кому именно она принадлежит.

Мы вернулись поздно. В комнате было слишком холодно, а из щелей между рам дуло так, что я побоялась оставлять Ника на полу, и мы устроились на кровати. Лежали плечом друг к другу, рассматривая почерневший от гари потолок.

— Хотел тебя кое-о-чем спросить, — заговорил Ник первым. Я повернулась в ожидании. Больше я не чувствовала себя некомфортно, находясь рядом с ним. Теперь это казалось естественным, как дышать. — Когда все закончится и мы станем свободны, ты думала о том, что будешь делать?

Я покачала головой, потому что настолько привыкла жить сегодняшним днем, что даже представлять боялась свое будущее. Когда самолет приземлится по ту сторону Атлантики, не будет Коракса, и моего отца, и всего, что связывало нас с парнями прежде. Живот начинало крутить от одной только мысли, что я останусь одна в чужой стране, еще и без прошлого.

Ник выжидающе посмотрел на меня, а потом продолжил: — Арт нашел несколько школ гражданской авиации, где можно получить лицензию. Одна из них в Лос-Анджелесе, другая в Бостоне. Обе согласны принять нас.

— Но у тебя же даже аттестата нет.

— У меня нет, — подложив локоть под голову, ответил Ник. — А у Ника Фишера есть. Какое-то время придется ужаться, обучение стоит недешево, но зато та же форма, те же крылья на погонах. Почти Корвус Коракс.

Я поморщилась: — И тот же риск. Уже не можешь жить без этого ощущения?

Он горько усмехнулся. Должно быть, выражение моего лица было более чем красноречивым. — Может быть. С трудом представляю себя в каком-нибудь офисе, перебирая бумажки и отвечая на телефонные звонки.

— Шон тоже с вами?

— Нет, он всегда предпочитал ходить по земле. Займется чем сам решит. А что насчет тебя?

— Еще не думала об этом, — честно призналась я.

— Едем с нами, — совсем тихо произнес он, опустив взгляд, даже не подозревая, как сильно я надеялась услышать эти слова. Всего одна фраза, но она разогнала темные облака неизвестности, довлевшие надо мной последнюю неделю. Всё так здорово изменилось буквально за день.

Мы говорили о чем-то ещё, мало значащем, пока не навалился сон. И хотя Ник честно соблюдал дистанцию, его горячее дыхание все равно касалось моей обнаженной шеи, вызывая мягкий трепет.

Сейчас его брови не хмурятся, а губы едва приоткрыты. Положив локоть под голову, парень, пригревшись, спит.

Я гляжу на него и мысленно посмеиваюсь: угораздило же нас спеться. Гляжу и не знаю, что делать дальше. И наконец понимаю, что в этой череде неожиданных событий удивляет меня больше всего.

Ник спит.

Не было ни дня, когда, проснувшись, я видела его в кровати. Мучимый бессонницей, он слонялся ночью по дому, как зверь в клетке. От края к краю. Рисовал, тренировался, бегал, делал что угодно, лишь бы справиться с кошмарами. А сейчас даже не слышит, что я кручусь рядом.

Стараясь не потревожить, я медленно поворачиваюсь на спину, чуть отодвигаюсь и слезаю с постели.

Зайдя на кухню, обнаруживаю там растрепанного Кавано в футболке с очередной дурацкой надписью. Сегодня это «Keep calm and make love»*. Арт заключает меня в объятья, подняв над землей и пару раз встряхивает.

— Вы что, потолок белили? — спрашивает он, вытягивая из моих волос клок паутины.

— Вроде того, — улыбаюсь я и замечаю, что диван так и не был разобран. Кавано дежурил, давая нам возможность отдохнуть.

— Поставь ее на место, — безо всяких эмоций, вместо приветствия рявкает Клара и толкает по столу стакан сока. Арт ловит его рукой. — Надеюсь, девочка, ты голодна. Потому что такая тощая, смотреть больно, — добавляет женщина, отвернувшись к плите.

Я присаживаюсь к столу, вокруг которого расставлены четыре стула, совершенно разные, но что необычно, каждый с изъяном. У одного не хватает рейки на деревянной спинке, другой черный, офисный, кренится в бок, словно подвыпил, а в двух табуретах заменены ножки.

— Может, вам помочь? Но вопрос растворяется в ароматах кухни, оставшись без ответа.

Через пару минут в комнату входит заспанный Ник, и я тут же опускаю взгляд на так вовремя появившуюся передо мной тарелку. Три поджаристых блинчика, политых джемом. Они выглядят настолько аппетитно, что даже не хочется рушить эту идеальную картинку. Как из рекламы по телевизору.

— Клара, спасибо вам, — говорю я, отламывая кусочек и тихо вздыхая от удовольствия. — Это лучшие блинчики в моей жизни. — На этот раз я действительно не лукавлю. Ведь это самый замечательный завтрак из всех, что я помню.

Наслаждаясь вкусом, я протягиваю руку к кружке и запиваю горячим кофе.

— Ты уже в третий раз так делаешь! — вскидывается Ник.

— Как? — В недоумении я разворачиваюсь, вопросительно на него глядя.

— Берешь мою кружку и пьешь из нее, как будто из своей собственной.

Я едва сдерживаю улыбку. — Тебе что, кружку жалко?

— Нет, но она же моя. Или тебе не известны такие вещи как личное пространство?

Артур откидывается на спинку старого стула и довольно улыбается. Клара замирает со сковородкой в руках. — Кажется, они снова собачатся, — говорит она, подкладывая племяннику добавки.

— Для них нормальное состояние, — отвечает Арт. — Переживать надо, когда они вдруг перестанут. По-моему, это прелюдия такая — трепать друг другу нервы.

Я бросаю быстрый взгляд в сторону этих двоих, и остаток завтрака демонстративно дуюсь. Из принципа.

Когда мы заканчиваем, Ник встает и, наклонившись, произносит: — Нужно смотаться в город, взять билеты. Пообещай никуда отсюда не уходить, ладно, — а потом неожиданно накрывает мою ладонь своей. — Не отходи от Арта.

За все время, что лицо Ника было скрыто под длинной челкой, я и не замечала, насколько ласковыми могут быть его глаза. Синий — холодный цвет. Но почему-то в этот момент он кажется теплым. Я не знаю, играет он сейчас на публику или действительно делает это от сердца, потому что в его голосе слышится беспокойство, но киваю и говорю: — Обещаю, — и неожиданно для себя самой добавляю: — Пожалуйста, возвращайся скорей.

-

* Надпись на футболке Артура "Keeр calm and make love" является неким мемом на британский лозунг времен 2 мировой войны, ее можно перевести как "Сохраняйте спокойствие и… занимайтесь любовью".

Корвус Коракс. Закрытые материалы

[ЧЕРНОВИК] КОМУ: Письмо себе <RAVEN@corvuscorax.com >

ДАТА: 15 июля, 2011 22:53 PM

ОТ КОГО: <RAVEN@corvuscorax.com >

ТЕМА: Без темы

Здесь никто не пишет нормальные дневники, чтоб как в кино — улечься на живот и строчить о любви тошнотворно-розовой ручкой с пушистым зайцем на конце. Хотя я ни за что бы не держала эту пошлость в комнате. Но все же это лучше, чем кретинские лабораторные журналы.

Сейчас я зла. Очень зла.

Потому что Хейз завел интрижку. А когда он так делает, то всегда выкидывает какую-нибудь глупость. Вспомнить хотя бы лето 2010, в котором он сломал ключицу, решив блеснуть жокейскими навыками перед заводчицей лошадей. Я уже молчу, что каждый раз, возвращаясь со свидания, он недвусмысленно благоухал.

Не то, чтобы я была против его женщин вовсе. Просто Хейз единственный, с кем я действительно могу поговорить, и когда в его жизни появляется очередная идиотка, длительность нашего совместно проводимого времени падает, как гемоглобин у голодающего. Похоже, мне стоит писать поменьше отчетов. Ибо шутки у меня ни к черту стали.

Все началось с безобидного вопроса: — Считаешь, она станет гладить тебе рубашки, Вальтер?

Весь последний год я обращалась к нему исключительно по второму имени. Было в его мягком, слегка протяжном звучании что-то такое аристократичное, подходящее характеру Хейза.

Имя важно, повторял он. А еще, что имя Рейвен мне подходит. У меня на тумбочке до сих пор хранится фотография, где я сижу на постели с черным вороном на руке. К тому времени я провела в Лаборатории около полугода, но так как едва очнулась после наркоза, детали помню плохо. Хорошо впечатался в память только взгляд доктора — изможденный после суток без сна. В тот день мы вместе придумали название для программы, записав его маркером на воздушном шарике. «Корвус Коракс» — в мою честь. Девочки, которая станет первой.

— Считаешь, я буду обсуждать это с тобой? — Сняв халат и повесив на крючок, он уставился на телефон в моих руках, и, судя по взгляду, что-то в этой ситуации ему явно не нравилось. Может, то, что телефон был его, а руки моими? — Лучше расскажи, что нового.

— В мире или в лаборатории? — саркастично уточнила я, ведь он знал, для меня эти понятия равноценны. — Из коридоров все также несет хлоркой и лимонами, пациенты по большей части живы, персонал по большей части недоволен. Зарплатой, естественно. Все как обычно.

Хейз улыбнулся уголками губ и, пару раз махнув в воздухе пальцами, приказал слезть с его стола, на котором я сидела со скрещенными ногами, чего нельзя делать по понятным причинам. Субординация. Кое-кто вечно боялся, что поползут слухи, но я не верила в эти глупости. Всем здесь глубоко друг на друга плевать. При посторонних я обращалась к нему исключительно по фамилии, никак не выдавая нашей дружбы. Хотя, может, люди и замечали, что я могла спрашивать что-угодно, заранее зная — он ответит, но виду не подавали.

— Завтра в моей школе выпускной. — Я опустила взгляд на буклет из итальянского ресторана, с которого улыбалась золотоволосая синьорина, а ее фартук, сшитый из национального флага, едва прикрывал задницу. В пустом углу, не занятом расчетами и формулами, написанными прям поверх рекламы, красовалось трижды обведенное в кружок «Столик на 19:30».

— Поэтому ты грустишь? Из-за выпускного? — спросил он.

Я хмыкнула: — Еще чего.

Единственное, что может вогнать меня в уныние, так это очередная его подружка. Иногда я думаю, что если Хейз уйдет, у меня вообще никого не останется. И тогда я точно сдамся, выкинув белый флаг. Один в поле не воин. Хотя отец обычно говорит: «Воин! Надо просто уметь воевать правильно!» Скорее всего, до конца не понимает, что такое настоящее одиночество.

Я добавила, пародируя голос, которым озвучивают трейлеры для фильмов: — Расфуфыренные выпускники, на каждом из которых наряд не меньше чем за семь сотен, в последний раз соберутся вместе, чтобы проставить галочки в собственном аттестате зрелости: стать лучшей парой вечера, набраться, станцевать пару медляков, периодически зажимаясь по углам, а потом — финальное крещендо — лишиться девственности. По мне разве не видно, только об этом и мечтаю.

Вальтер рассмеялся. Его очки чуть приподнялись на переносице, потому что, искренне улыбаясь, он всегда морщил нос. Как много мелочей я оказывается о нем знала. Не то, чтобы нарочно присматривалась. Просто привычка. Когда половину жизни провел за стеклом, наблюдая, замечать детали становится второй натурой.

— Идиоты они, — подвела я итог.

— Не стоит так смело вешать на людей ярлыки, — ответил Хейз. — Школа не так уж плоха. Поверь мне.

— Здесь все равно лучше. Где ещё можно наблюдать, как зашивают селезенку с расстояния в пару метров? Это тебе не лягушек препарировать.

И тут зазвонил телефон. Доктор требовательно протянул руку.

— Уходишь к ней? — спросила я, возвращая трубку. Мне не хотелось смотреть ему в лицо, и я опустила взгляд. Златовласая на буклете продолжала ухмыляться, так что я перевернула ее, ткнув неестественно белозубой улыбкой прямиком в столешницу.

— Послушай, Рейвен…

Но я не хотела слушать. Пусть Хейз и годился мне в отцы, но был моим лучшим другом в Лаборатории. Первым, кто узнал, что у меня начались месячные; кто усадил за руль, пусть наши уроки и не выходили за рамки комплекса; кто доставал мне редкие книги и таскал шоколадки. Его присутствие давало стимул не ныть, не сдаваться и не жаловаться на мирскую несправедливость. Я ведь жива благодаря ему. Этого уже немало. Но в тот раз мне было что сказать. — Твою иммунную систему поразил вирус по имени Лина, — перебила я. — Как раз сейчас ты находишься в стадии обострения, что только подтверждают выраженные изменения в гомеостазе. Радостное возбуждение, повышенный ритм сердца, небось серотонин пошел активно выбрасываться в кровь. Твоя реакция — всего лишь гормоны. Разве я не права? Не этому ты меня учил?

Он тяжело вздохнул, запустив руку в волосы. Виски стали совсем седыми, но ему шло только больше.

— Ты выучила правильно, но жизнь, она, понимаешь, другая. Не стоит все, что написано в учебниках по биологии, принимать за единственную истину. Чувства сложнее, и не всегда их можно описать только гормональными всплесками.

— Через пару месяцев вы заглохните, как старый форд, что водит наш уборщик. Финиш — третья база. Гормоны снижаются, должна формироваться привязанность, но мы-то с тобой знаем, твоя дама не выдержит конкуренции с Кораксом. Никто не выдерживает! И всегда будем только мы трое. Ты, я и лаборатория.

— Рейвен, хватит! — Он накинул плащ и бросил напоследок: — Зачем я оправдываюсь? В конце концов тебе всего семнадцать. Тебе не понять.

— Что именно я не понимаю? То, что я собиралась сделать, — не больше не меньше, чем эмоциональный шантаж. Но этот прием всегда действовал, и я не могла им не воспользоваться. Снова. — Ты хотел сказать, мне никогда не понять, что такое настоящие чувства? Бедная, бедная Рейвен! Как же так случилось? Может, потому что она заперта, как подопытный кролик в клетке? А может, потому что общается с пробирками чаще, чем со сверстниками? Вопрос на миллион! Сам ответ выбери.

Выплеснув все, я отвернулась и уселась в кожаное кресло, которое всегда так вкусно пахло, притянула к груди колени, обняв их руками, и опустила сверху подбородок.

— Рейвен, — он тяжело вздохнул. — Ты же знаешь, я не имел ввиду… — мужская рука легко сжала моё плечо. — Я же обещал, что сделаю все, чтобы ты покинула Лабораторию. Я выполню обещание.

Это невозможно, подумала я, отвернувшись в сторону окна. Потому что если уйду, то потеряю самое главное, что накопила за недолгие семнадцать лет жизни. Максфилд уж позаботится об этом. У него всегда припрятан туз в рукаве. Видно, как низко я раскланялась вам, полковник?

— Иди уже, — натянув улыбку на лицо, произнесла я, не глядя махнув в его сторону рукой. — Завтра договорим. Я не злюсь.

Но в тот момент впервые подумала, что как бы не убеждала себя в обратном, жизнь все-таки проходила мимо. А я стояла и смотрела на неё, как из окна автобуса, с которого не сойти. Никогда.

Ночью я не могла уснуть. Разговор не выходил из головы, как бы я не пыталась вымести его оттуда. Сделать что-то со своим положением я была не в силах, а вот убедить Вальтера в своей правоте — очень даже. Чем решила и заняться.

Я села за стол и включила лампу.

Лабораторная работа № 1. Влияние гормонов на человеческий организм

Это будет эксперимент. Пусть и не совсем чистый с точки зрения морали. Я докажу опытным путем, что Хейз ошибается, и заодно узнаю наконец, что такого в этих парнях. В библейском смысле слова, если вы понимаете.

Гипотеза: Все чувства, что люди приписывают данному опыту (Прим.: любовь, страсть, притяжение), не более, чем ответные реакции на внешние раздражители в лице представителей человеческого рода. Их можно контролировать.

Описательная часть:

16 Июля 2011

Казалось бы, Рей, в чем проблема? Вокруг тебя куча парней. Но выбрать здесь не из кого.

Во-первых, мне нужен кто-то старше. Я ж не в вакууме росла, знаю, что такое секс, так что мне необходим кто-то опытный. Связываться с малолеткой так себе перспектива. Только проект запорет.

Проблема в том, что из первого потока в лаборатории появляется только Джесс. А я терпеть его не могу! Не мельтеши его физиономия тут каждую среду, не приходилось бы выслушивать вечные сопливые вздохи медсестричек. «Джесс такой храбрый! Джесс такой мужественный». Джесс то, Джесс сё. Не парень, а оружие массового поражения, бьющее точно по безмозглым курицам. Мне кажется, от его имени, услышанного еще хоть раз за общим столом в кафетерии, меня начнет тошнить розовыми лепестками. Так что мимо.

Во-вторых, кто-то не местный. Думаю, этот момент можно не объяснять?

Как там говорили на востоке: если гора не идет к Магомеду, то Магомед сам придет к горе. Если я не могу покинуть этих стен, значит, осталось дождаться, пока Максфилд привезёт на проверку новое мясо. И надеяться на то, что среди одетых в камуфляж клонов окажется подходящий образец.

22 июля 2011

Сегодня учеников Эдмундса оставили под присмотр наших лаборантов. Окидывая взглядом первые ряды, я тихо выругалась: эти не годятся. Слишком юные. Им всего по шестнадцать. Но знаете, кого я среди них увидела? Младшего Лаванта. Даже без карточки с фамилией узнала бы. Темные волосы ершиком, выражение лица — эмоционален, как бетонная стена. А еще взгляд цепкий, как колючка. Кажется, это семейное. Не удивлюсь, если через пару лет еще и он мне на голову свалится.

Я прошлась взглядом по залу. Первая партия — никуда не годится, вторая — совсем дети, а вот среди новоприбывших, бинго! Сбоку от массы неказистых подростков я разглядела нужный экземпляр. Не настолько старый, как Джесс, не настолько мелкий, как его брат и компания. Говорила же, выпускников привезут тоже! Их всегда привозят.

Выдохнув, я сделала шаг вперед, потому что обещала себе, что не пойду на попятный. Теперь остается только привести план в действие.

— Эй, Рид! — окликнул его кто-то.

Экспериментальный образец обернулся. Какой же он высокий! Глаза карие. А плечи широченные!

Я сглотнула, ощутив как потеют ладони, а сердце стучит словно заведенное.

Нет! Хватит!

Пора довести дело до конца.

Я не знаю, как его зовут, не знаю, есть ли у него девушка, да это и не важно. Сегодня этот парень принадлежит мне, а кого он будет целовать завтра — наплевать.

Корвус Коракс. Закрытые материалы

F: \Корвус Коракс\Проект Фантом\Почта

КОМУ: Альфред ТОРН <ThornAlfred@corvuscorax.com > ДАТА: 3 сентября, 2010 4:08 PM ОТ КОГО: Фрэнк МАКСФИЛД <MaxfieldFrank@corvuscorax.com> ТЕМА: Фантом

Я получил отчеты по Фантому. Не считая Рейвен, ни один из опытной группы не смог овладеть навыком. Пусть Хейз готовит Джесса к повторной загрузке. Я все еще верю в этого парня, потому что за последние десять лет он первый, кто смог меня удивить. А когда я прочитал в личном деле, что у него еще и мать — художник, глупо не использовать такие возможности.

*********

КОМУ: Фрэнк МАКСФИЛД <MaxfieldFrank@corvuscorax.com> ДАТА: 3 сентября, 2010 5:01 PM ОТ КОГО: Альфред ТОРН <ThornAlfred@corvuscorax.com > ТЕМА: Re: Фантом

У него не получается, Фрэнк. Пора смириться, и хватит мучить парня. Тем более он сам не понимает, что мы от него добиваемся. Помнишь выходку Ника Лаванта два года назад? Тогда ты мог убедиться лично, кому достались гены матери, и это не Джесс.

*********

КОМУ: Альфред ТОРН <ThornAlfred@corvuscorax.com > ДАТА: 3 сентября, 2010 5:09 PM ОТ КОГО: Фрэнк МАКСФИЛД <MaxfieldFrank@corvuscorax.com> ТЕМА: Re: Re: Фантом

Я не могу подключать к Эхо пятнадцатилетних мальчишек, а Министерство требует результат уже сейчас. Просто дайте ему шанс.

*********

СЕКРЕТНО

Докладная записка полковнику Фрэнку Максфилду От доктора Чарльза Вальтера Хейза, Лаборатория-3 10 сентября, 2010 Тема: Проект Фантом

Фрэнк,

Мы в силах повысить метаболизм в нервных клетках, улучшить концентрацию внимания, устойчивость ЦНС, физическую работоспособность, но не способны научить человека создавать то, что ему не доступно. На прошлой неделе к препаратам, получаемым Джессом, я добавил нейропептиды и легкие транквилизаторы, ускоряющие обработку поступающих в мозг сигналов. Улучшения есть, но они настолько незначительны, что дальнейшее их применение считаю не обоснованным.

Основываясь на проведенных исследованиях, мы можем сделать вывод: природа подчиняемых воле нейроэпилептических галлюцинаций (так называемого в рамках лаборатории явления «Фантом») — не медикаментозна.

Говоря простым языком — комбинация Эхо и развитого воображения.

Поэтому отвечая на Ваш вопрос, можно ли вызвать его искусственно, — нет. На данный момент мы не имеем такой возможности.

Для более обширного изучения необходимо хотя бы несколько испытуемых, способных к самостоятельному развитию навыка.

Что касается дальнейшего участия Рейвен, я настоятельно рекомендую отпустить девочку домой. Причин для дальнейшего ее пребывания в Лаборатории не вижу.

Др. Чарльз Хейз

*********

КОМУ: Альфред ТОРН <ThornAlfred@corvuscorax.com > ДАТА: 12 сентября, 2010 08:08 АM ОТ КОГО: Фрэнк МАКСФИЛД <MaxfieldFrank@corvuscorax.com> ТЕМА: Re: Re: Re: Фантом

Альфред, Подготовьте приказ о заморозке программы. Пока на неопределенный срок. Что касается Рейвен, я с ней переговорю. Возможно, она сама захочет остаться.

*********

КОМУ: Фрэнк МАКСФИЛД <MaxfieldFrank@corvuscorax.com> ДАТА: 27 октября, 2015 9:15 АM ОТ КОГО: Альфред ТОРН <ThornAlfred@corvuscorax.com > ТЕМА: Ты не поверишь

Фрэнк, я сегодня говорил с Тайлером. Он забегал перед тренировкой. Спросил, как самочувствие и, ты не поверишь, после подключения к Эхо Ник генерирует иллюзии. Причем делает это неосознанно. Более того, он как-то обучил Тайлера. Но для них это не более, чем просто развлечение. У нас ничего не вышло с Джессом, но вот пожалуйста.

*********

КОМУ: Альфред ТОРН <ThornAlfred@corvuscorax.com > ДАТА: 27 октября, 2015 9:35 АM ОТ КОГО: Фрэнк МАКСФИЛД <MaxfieldFrank@corvuscorax.com> ТЕМА: Re: Ты не поверишь

И у Тайлера получается? Насколько я помню, проблема была именно в обучении.

*********

КОМУ: Фрэнк МАКСФИЛД <MaxfieldFrank@corvuscorax.com> ДАТА: 27 октября, 2015 9:42 АM ОТ КОГО: Альфред ТОРН <ThornAlfred@corvuscorax.com > ТЕМА: Re: Re: Ты не поверишь

Не так легко, как хотелось бы. Но ты же знаешь, Тайлер в лепешку расшибется, лишь бы быть лучше Ника. Я решил проявить инициативу и познакомил Тая с Рэйвен. Она только рада его обучать.

*********

КОМУ: Альфред ТОРН <ThornAlfred@corvuscorax.com > ДАТА: 27 октября, 2015 11:08 АM ОТ КОГО: Фрэнк МАКСФИЛД <MaxfieldFrank@corvuscorax.com> ТЕМА: Re: Re: Re: Ты не поверишь

Альфред, позвони Хейзу. Пусть поднимает документы по Фантому. Я хочу попробовать запустить проект снова.