Глава 19 · Рэн

Я попрощался с Мэй у ворот школы. Она стояла под сакурой, в нежно-розовом кимоно, с растрёпанными после поцелуев волосами и улыбалась. Моя Мэй. Как долго я ждал свою жену.

Время в мире духов замедлилось, когда я потерял её. Дни превратились в годы, годы — в столетия. Я искал её в каждом перерождении, в каждой новой жизни. Иногда находил — но слишком поздно. Иногда не находил вовсе. А иногда она была рядом, но не помнила. Не узнавала. Проходила мимо и я не мог ничего сделать, только смотреть, как она уходит.

Тогда я не успел. Не успел сделать её бессмертной в мире духов. Она оттягивала этот момент — говорила, что ещё не готова, что хочет пожить земной жизнью, что мы ещё успеем. А потом погибла. Глупо. Случайно. По-человечески. Я не смог её спасти.

Но сейчас…Сейчас я сделаю всё правильно и как можно скорее. Она станет моей женой и на земле, и в мире духов. Она будет жить вечно, как и я. И там, и здесь. Без перерождений. Без потерь. Без прощаний. Просто Мэй. Моя Мэй.

Я сел в «Мерседес» и назвал водителю адрес моего дома в центре Киото. Машина тронулась, мягко покатилась по ночным улицам. За окном мелькали фонари, витрины, лепестки сакуры. Я откинулся на спинку сиденья.

В голове — она. Её голос. Её руки. Её губы. Как она ахнула, когда я поцеловал её глубже. Как застонала мне в рот и смутилась собственных звуков. Как её пальцы сжимали моё хаори, сминая золотые языки пламени. Как она ответила на поцелуй — робко, но искренне. По-настоящему.

Моя Мэй. Ты пока не знаешь. Не помнишь. Но я помню. Я помню всё. Каждую твою улыбку за последние пять столетий. Каждую слезу. Каждое «люблю». Каждое «прощай».

Завтра ты приедешь ко мне в студию, а потом у нас будет свидание, первое в этой жизни. И я сделаю всё, чтобы оно стало началом. Не конца — конца больше не будет.

Я закрыл глаза. На губах всё ещё был её вкус. В пальцах — тепло её талии. В ушах — её тихое «да, хорошо, Рэн».

Моя Мэй. Моя жена. Моя вечность.

Я доехал до дома. Водитель открыл дверь, я вышел и прошёл на территорию особняка. Высокие стены скрывали его от посторонних глаз, старый сад окружал каменную дорожку, в пруду отражалась луна. Тишина. Покой. Здесь я мог быть собой.

Я вошёл внутрь, закрыл дверь и скинул человеческий образ.

Длинные волосы упали на спину тяжёлой волной. Плечи расправились. Из-под одежды выскользнули девять хвостов — пушистые, серебристые, переливающиеся в полумраке прихожей. Я встряхнул ими, разминая после долгого дня в тесном человеческом теле.

Маленькие духи цукумогами и кодзама уже суетились вокруг. Один принял моё хаори, другой пододвинул домашние тапочки, третий уже спешил с подносом, на котором дымился чай. Они всегда знали, когда я возвращаюсь. Чувствовали.

Это была моя человеческая резиденция. Особняк в центре Киото — элегантный, старый, с историей. По документам я владел им уже семьдесят лет, каждые пятнадцать лет меняя имя и выдумывая наследника. Люди не задавали вопросов — у них всегда находились дела поважнее. Но даже здесь, среди человеческих вещей и человеческих стен, я предпочитал оставаться тем, кто я есть.

Кицунэ. Посланник Инари. Первый из посланников.

Я прошёл в гостиную, сел у окна, выходящего в сад. Девять хвостов улеглись вокруг меня серебристым покрывалом. Луна смотрела сквозь ветви старой сосны, и где-то вдалеке, на окраине Киото, в маленькой квартире у леса, моя Мэй, наверное, уже вернулась домой.

Я закрыл глаза. Завтра. Завтра всё начнётся. Я ждал пятьсот лет. Подожду ещё одну ночь.

— Хозяин нашёл жену?

Я не обернулся. Маленький дух — хранитель очага, старый, сморщенный, с глазами-бусинками и тонкими лапками — стоял у порога гостиной. Он всегда задавал вопросы, которые другие боялись произнести вслух. Слишком долго служил. Слишком много видел.

— Да, — сказал я спокойно. Голос в истинной форме звучал глубже, свободнее.

Дух приблизился, шурша по татами.

— Когда госпожа прибудет?

Я открыл глаза и посмотрел на луну за окном.

— Она ещё не готова. Не знает. Не помнит.

Дух помолчал. Потом тихо, осторожно:

— Но вспомнит?

— Вспомнит, — сказал я. — Я сделаю всё, чтобы вспомнила. На этот раз — вспомнит.

— Хозяин… — ещё один дух, помоложе, с янтарными глазами и длинным хвостом, выскользнул из тени. Он поклонился и замер у порога. — Вам бы наследника. Богиня грустит, что у её первого посланника нет детей.

Я усмехнулся. Богиня. Инари. Она всегда находила способ передать мне свои пожелания. Через духов, через сны, через знаки. Больше тысячи лет я был её первым посланником, её правой рукой, её мечом и щитом. Я выполнял её волю, хранил храмы, защищал врата и всё это время она терпеливо ждала, когда я исполню своё собственное предназначение. Не слуги. Мужа. Отца.

— Богиня грустит? — я покачал головой. — Передай богине, что я работаю над этим. Прямо сейчас. В этой самой жизни.

Дух склонил голову ещё ниже.

— Она будет рада. И ещё… она просила передать, что кольцо выбрано правильно. Госпожа приняла его. Это добрый знак.

— Знаю, — я снова посмотрел в окно. — Она надела его и не сняла. Даже когда не понимала, что оно значит.

— Госпожа всегда чувствовала истину, — прошептал старый дух. — Даже когда не помнила. Она всегда чувствовала вас, хозяин.

Я ничего не ответил, только провёл пальцем по краю своего собственного кольца — невидимого в человеческом мире, но реального здесь, в истинной форме. Такого же. Лис в огне. Девять языков пламени.

На этот раз всё получится. И богиня получит своего наследника. И Мэй получит вечность. И я получу свою жену.

— У вашего брата уже трое, — добавил старый дух и чуть склонил голову набок. В его голосе не было укора, только лёгкая, едва уловимая хитринка. Он служил в этом доме слишком долго и знал, когда можно позволить себе чуть больше, чем простому слуге.

Я хмыкнул и повёл плечами. Девять хвостов качнулись разом.

— Знаю и люблю каждого племянника. Сору, Кайто и маленькую Юки. Особенно Юки — она напоминает мне Мэй в детстве. Такая же упрямая. Такая же светлая.

— Ваш брат говорит, что вы балуете их больше, чем он сам.

— Я имею право. Я старший.

Духи переглянулись. Тот, что помоложе, тихо фыркнул, но тут же сделал вид, что поперхнулся чаем. Старый дух лишь покачал головой.

— Когда госпожа вернётся, — сказал он тихо, — у вас будут свои. Столько, сколько пожелаете. Богиня благословит.

— Сначала госпожа, — я поднялся, и девять хвостов улеглись за моей спиной серебристым шлейфом. — Сначала я верну её. Сделаю женой. Навсегда. А потом — хоть десятерых.

Я прошёл к окну и посмотрел на луну. Где-то там, в маленькой квартире у леса, спала моя Мэй.

Я обратился в лиса. Девять хвостов втянулись, тело стало легче, гибче, звериным. Когти мягко щёлкнули по деревянному полу особняка. Я открыл портал — воздух дрогнул, поплыл, разошёлся золотистой дымкой — и шагнул в него.

В следующий миг я уже стоял в её квартире. Тихо. Темно. Только луна светит сквозь тонкие занавески и она на кровати, под одеялом.

Мэй открыла глаза.

— Лис! — её голос был сонным, но радостным. Она приподнялась на локте, и одеяло соскользнуло с плеча. — Ты пришёл!

Я мягко запрыгнул на кровать, потоптался, устраиваясь, и лёг рядом. Положил морду на лапы, как делал всегда. Она тут же повернулась ко мне, и её пальцы зарылись в мою шерсть. Гладили. Трепали за ухом. Перебирали белую шерсть на загривке.

— Ох, лис… сегодня такое было. Такое! Ты даже не представляешь.

Я смотрел на неё янтарными глазами. Если бы ты знала, Мэй. Если бы ты только знала.

— Там, на фестивале, был он. Инвестор. Рэнносукэ. Представляешь, какое совпадение? Имя почти как у тебя. Я тебе дала имя Рэн, а он — Рэнносукэ. Забавно, да?

Я чуть повёл ухом. Совпадение. Конечно.

— И он… — она вдруг замялась, и даже в лунном свете я увидел, как её щёки заливает румянец. — Он пригласил меня на танец. В кимоно. С лисьей маской. А потом… ох, лис… он меня поцеловал.

Её пальцы на моей шерсти задрожали.

— Прямо там. Под сакурой. При всех. И я… я ответила. И он целовал меня так… так глубоко. Так страстно. У меня колени подкосились, честное слово.

Я лежал и слушал. Моя Мэй рассказывала мне обо мне. Её голос трепетал, она то улыбалась, то прятала лицо в подушку, то снова гладила меня, будто искала опору. Она рассказывала, как он — я — прижимал её к себе. Как его губы скользили по её скуле. Как она застонала и смутилась. Как он сказал, что она вкусная.

— А потом… — она выдохнула и уткнулась носом в мой мех. — А потом он пригласил меня на свидание. Завтра. После встречи в его студии. Лис, у меня завтра свидание. С ним. С Рэном.

Я еле сдержался. Мои когти впились в простыню под лапами. Девять хвостов, скрытых в теле лиса, дрожали от желания вырваться наружу. Обратиться. Взять её. Сделать своей прямо сейчас. Она лежала рядом, в тонкой футболке, с кольцом на пальце, и рассказывала мне, как трепетала в моих руках.

Боже. Мэй. Знала бы ты, что я давно уже рядом с тобой. Что этот лис, которому ты рассказываешь свои девичьи секреты, и есть тот самый мужчина, от которого у тебя подкосились колени. Знала бы ты, как мне хочется тебя. Как трудно лежать вот так, изображая зверя, когда каждое твоё слово, каждый твой жест, каждый твой запах сводит меня с ума.

Она продолжала говорить — про фестиваль, про Харуку, про Хиро, про то, какое красивое было кимоно. А я лежал и думал только об одном. Завтра. Завтра я снова поцелую её. Как человек. И, возможно, уже не смогу остановиться.

Она уснула. Её дыхание стало ровным, пальцы, всё ещё зарывшиеся в мою шерсть, расслабились. Губы чуть приоткрылись. Ресницы подрагивали — ей снился сон. Надеюсь, хороший. Надеюсь, я был там.

А я не спал. Я лежал рядом, положив морду на лапы, и смотрел на неё. На её лицо в лунном свете. На её плечо, что выскользнуло из-под одеяла. На кольцо, что блестело на пальце.

Я помнил всё.

Твои губы. Мягкие, податливые. Как они раскрывались под моими, как ты неумело, но страстно отвечала в прошлой жизни. Как шептала моё имя — не Рэнносукэ, не Рэн, а то, древнее, истинное, которое знала только ты. Как твои губы скользили по моей груди, по шее, по плечам — и каждый раз это было откровением.

Твои стоны. Тихие, сдавленные, будто ты боялась, что нас услышат духи храма. Хотя духи и так всё знали. Вся свита Инари знала, что первый посланник любит свою смертную жену. Твои стоны становились громче, когда я целовал тебя ниже, когда мои руки скользили по твоему телу, когда ты выгибалась мне навстречу. Тот самый звук — рваный, гортанный, беспомощный — что я услышал сегодня на фестивале. Тот же самый. Ты не изменилась.

Твоё тело. Каждую родинку на нём. Ту, что под левой ключицей. Ту, что на внутренней стороне бедра — маленькую, почти незаметную, которую я находил губами в темноте. Ту, что на спине, между лопатками — ты о ней даже не знала, пока я не показал. Твою грудь, твою талию, изгиб бёдер — я помнил всё. Я рисовал тебя по памяти пятьсот лет.

Твои руки. Как они сжимали мои плечи. Как скользили по спине. Как вцеплялись в простыни, когда я доводил тебя до края. Как гладили мои волосы. Как ты перебирала их пальцами и шептала: «Красивые… как лунный свет…»

И как ты трепетала подо мной. Не от поцелуев — глубже, сильнее. Когда мы становились одним целым. Когда между нами не оставалось ни одежды, ни времени, ни смерти. Когда ты выкрикивала моё имя, а я держал тебя так крепко, будто мог удержать саму жизнь.

Я помнил всё. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда ты засыпала в моих объятиях, а я лежал и думал: «Я сделаю тебя бессмертной. Я не потеряю тебя. Никогда». И каждый раз откладывал. Потому что ты просила. Потому что боялась. Потому что думала, у нас ещё есть время.

Времени не было.

Теперь есть. Теперь я не опоздаю.

Я склонил голову и осторожно, едва касаясь, лизнул её пальцы. Туда, где на безымянном было кольцо. Ты моя, Мэй. Всегда была. Всегда будешь. Завтра ты узнаешь. А скоро и вспомнишь. И я больше никогда не отпущу твою руку.

Я не сдержался. Невозможно было больше лежать рядом, притворяясь зверем, когда каждое её дыхание, каждый вздох, каждый сонный шёпот жгли изнутри. Я обратился. Девять хвостов вырвались на свободу, серебристые, пушистые, и укутали её — как тогда, в прошлой жизни, когда она засыпала в моих объятиях, завёрнутая в мой мех, как в самое тёплое одеяло.

Она открыла глаза. Сонные. Удивлённые. Но не испуганные.

— Ох… — выдохнула она, глядя на меня. На мои длинные белые волосы. На алую ленту, что сдерживала их. На каригину с лепестками пламени. — Это сон… я во сне…

— Во сне, Мэй, — прошептал я.

И поцеловал её. Сгрёб в охапку, прижал к себе — крепко, сильно, не в силах больше сдерживаться. Пусть думает, что это сон. Пусть считает это грёзой, фантазией, игрой воображения. Я хотел целовать её. Прижимать. Чувствовать, как она тает в моих руках, как подаётся навстречу, как её пальцы скользят по моей шее, путаются в волосах.

Она застонала мне в губы — тот самый рваный, гортанный звук, что я слышал сегодня на фестивале. Тот самый, что помнил пятьсот лет. Я целовал её глубоко, жадно, и не мог насытиться. Мои руки скользили по её спине, прижимали ближе, ещё ближе. Хвосты укутывали её, прятали от всего мира, создавали кокон, в котором были только мы.

— Ты красивый… — прошептала она, отрываясь от моих губ. Её глаза, затуманенные сном и желанием, смотрели на меня с тем самым выражением, что я помнил. — Как тебя зовут?

Я замер на секунду. Пятьсот лет. Пятьсот лет я ждал этого вопроса. И сейчас, в этом сне, в этой квартире, в этой жизни, я мог наконец ответить. Не как лис. Не как инвестор. А как тот, кем я был для неё всегда.

— Рэн, — сказал я, касаясь губами её лба. — Для тебя просто Рэн.

— Рэн… — прошептала она, и в её голосе было столько надежды, столько невысказанной тоски, что моё сердце сжалось. — Может, мы встретимся в жизни? Не во сне? По-настоящему?

— Обязательно, Мэй, — я коснулся губами её виска. — Очень скоро. Обещаю.

Мои руки скользнули по её телу. Я больше не мог ждать. Не мог держать дистанцию. Моя ладонь прошла по изгибу её спины, ниже, к бёдрам, и я притянул её за ягодицу — крепко, собственнически, так, как держал её сотни раз в прошлой жизни.

Она ахнула. Громко. От неожиданности. От удовольствия. Её пальцы вцепились в мои плечи, а глаза — сонные, затуманенные, но такие живые, распахнулись шире.

— Рэн…

— Тш-ш-ш, — я поцеловал её в уголок губ. — Это просто сон, помнишь? Во сне можно всё.

Я снова притянул её ближе, чувствуя, как она дрожит в моих руках. Девять хвостов обвили её ноги, талию, плечи — мягко, бережно, но крепко. Она не отстранялась. Напротив — подалась вперёд, прижалась грудью к моей груди, и её дыхание стало частым, неровным.

— Какой реалистичный сон, — прошептала она, и в её голосе смешались смущение и желание. — Ты… ты снишься мне каждую ночь. С того самого дня. И каждый раз… всё реальнее.

— Потому что это не просто сон, Мэй, — я заглянул в её глаза. — Когда-нибудь ты поймёшь. А пока — спи. И пусть тебе снится только хорошее.

Я поцеловал её снова — нежно, медленно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Всю любовь. Всю тоску. Всё ожидание. Она ответила — и на этот раз в её поцелуе не было сна. Была только она. Моя Мэй. Моя жена. Моя вечность.

Я гладил её ягодицы — медленно, с наслаждением, вспоминая каждый изгиб, каждую ложбинку, каждую родинку, которую знал наизусть. Мои пальцы сжимали её плоть, притягивая ближе, ещё ближе, вдавливая в себя так, будто я хотел впечатать её в своё тело навсегда.

Рука скользнула под её футболку. Горячая кожа. Мягкая. Нежная. Такая знакомая. Я коснулся её талии, провёл вверх по позвоночнику, чувствуя, как она вздрагивает под моими пальцами. Из моей груди вырвался рык.

Как же я скучал.

Чёрт. Как же я скучал по ней. По её телу. По её запаху. По её теплу. По тому, как она подается мне навстречу, как её дыхание сбивается, как она шепчет моё имя в темноте. Пятьсот лет. Пятьсот лет я хранил в памяти каждую секунду, каждое прикосновение, каждый звук. И теперь, когда она снова была в моих руках я не мог насытиться.

Мои губы прошлись по её шее. Она застонала, запрокинула голову, подставляясь. Моя ладонь скользнула выше и я почувствовал, как бешено колотится её сердце в такт моему.

— Моя Мэй, — прошептал я, не узнавая собственный голос. — Моя. Только моя.

Она не ответила — только выдохнула и прижалась ко мне крепче и я продолжил гладить, целовать, ласкать, вспоминая каждую клеточку её тела. Заново. Как в первый раз. И как в последний. Одновременно.

Моя рука скользнула ниж. Она была горячей. Из моей груди вырвался низкий, утробный рык.

Чёрт.

Сейчас нельзя. Не так. Не во сне.

Я замер. Закрыл глаза. Вдохнул её запах — глубоко, до самого дна лёгких. И всё понял. Она была чистой. Нетронутой. В этой жизни она ещё не знала мужчины. Снова ждала меня. Пусть неосознанно, пусть не помня, но её тело помнило. Её душа помнила.

Я осторожно провёл пальцами едва касаясь. Она застонала. Громче, чем раньше. Её бёдра дрогнули…

— Рэн…

— Моя Мэй, — прошептал я, убирая руку. — Не сегодня. Не во сне. Когда ты будешь готова. Когда ты вспомнишь. Когда ты сама придёшь ко мне.

Я поцеловал её в лоб, в кончик носа, в припухшие от поцелуев губы. Она смотрела на меня затуманенными глазами — сонными, но полными желания.

— Я хочу, чтобы наш первый раз в этой жизни был настоящим. Ты заслуживаешь этого, Мэй. Ты заслуживаешь всего.

Она моргнула, пытаясь понять, пытаясь удержать ускользающий сон. Её пальцы всё ещё сжимали моё каригину.

— Ты… ты приснишься мне завтра?

— Каждую ночь, — я улыбнулся. — Пока ты сама не найдёшь меня наяву.

Я укрыл её хвостами, прижал к себе и зашептал древние слова — те, что помогали ей спать, те, что охраняли её сны, те, что я шептал ей в прошлой жизни, когда она была моей. Она закрыла глаза. Дыхание выровнялось. Уснула.

А я остался. Держал её в объятиях до самого рассвета. Не спал. Смотрел. Ждал. Завтра. Завтра всё начнётся по-настоящему.

Чёрт. Какая же это пытка быть рядом с ней в постели, трогать её и не переступить грань. Не сделать своей. Не погрузиться в неё полностью, как я делал сотни раз в прошлой жизни.

Я навёл на неё глубокий сон — древнее заклинание, которому научился ещё в первые века своей службы у Инари. Теперь она не проснётся до утра. Не почувствует. Не узнает. Будет думать, что это был просто сон. Красивый. Чувственный. Нереальный.

Я провёл ладонью по её волосам — чёрным, шёлковым, рассыпавшимся по подушке. Погладил плечи. Ключицы. Спустился ниже, к груди. Мягкая. Тёплая. Идеальная. Мои пальцы скользнули по её животу, по изгибу талии, по бёдрам — туда, где под тонкой тканью скрывалось тело, которое я знал лучше своего собственного. Каждое прикосновение было пыткой и блаженством одновременно. Моя Мэй. Моя женщина. Моя жена. Лежит здесь, рядом, тёплая, живая, настоящая и я не могу её взять. Пока не могу. Пока она не вспомнит. Пока не скажет «да» осознанно. Пока не посмотрит на меня теми глазами — не сонными, а настоящими, — и не произнесёт: «Я хочу быть твоей. Навсегда».

Я склонился над ней и поцеловал в висок.

— Спи, моя хорошая. Спи. Завтра. Завтра всё начнётся.

Мои руки ещё долго гладили её тело, а я смотрел в темноту и считал часы до рассвета.

Я обратился в лиса перед самым рассветом. Девять хвостов втянулись, тело уменьшилось, когти мягко коснулись простыни, и я лёг рядом с ней, как делал теперь каждую ночь. Большой белый лис. Её лис. Её Рэн.

Она открыла глаза. Сонные. Затуманенные. Увидела меня и тут же вспыхнула.

— Рэн… боже… — она прижала ладони к пылающим щекам и зарылась лицом в подушку. — Такой сон приснился… боже, боже… я что, извращенка?

Я лежал и смотрел на неё. Моя девочка. Моя жена. Смущается так, будто мы вчера не целовались посреди фестиваля. Будто не отвечала на мои поцелуи. Будто не стонала мне в губы.

Я про себя рассмеялся.

Если бы ты знала, Мэй. Если бы ты только знала, какая ты и на что способна, когда я тебя раскрою. Когда сделаю своей. По-настоящему. Когда твоё тело вспомнит то, что помнит душа. Когда ты перестанешь смущаться и начнёшь требовать. Брать. Любить так же жадно, как я люблю тебя.

Да-а-а, ты извращенка, моя жена. Ещё какая. В прошлой жизни ты сама стаскивала с меня каригину и шептала такое, от чего у меня — у первого посланника Инари — горели уши. Ты просто не помнишь. Но вспомнишь. Я тебе помогу.

Я зевнул, положил морду на лапы и прикрыл глаза, делая вид, что ничего не понимаю. А сам наблюдал сквозь ресницы, как она прячет лицо в подушку, как её плечи дрожат от смущения, как она тихо шепчет: «Боже, боже, мне приснилось, что он меня трогал… и мне понравилось…»

Понравилось, Мэй? Подожди. Ты ещё не знаешь, что такое «понравилось». Скоро узнаешь. Очень скоро.

Она подскочила с кровати. Резко. Решительно. И, не глядя на меня, стянула футболку через голову. Бросила на стул. Потянулась за лифчиком.

А я смотрел.

Чёрт. Неправильно. Нельзя. Она думает, что я просто лис. Просто зверь. Что передо мной можно не стесняться. Что лис не понимает, не оценивает, не хочет.

Но я понимал. Я оценивал. Я хотел.

Её грудь оказалась прямо передо мной. Та самая, которую я гладил ночью. Та самая, которую знал наизусть. Тело моей жены. Моё тело. То, что принадлежало мне пятьсот лет назад и будет принадлежать снова.

Я готов был выть. По-лисьи. По-звериному. Вцепиться когтями в простыню и запрокинуть голову к потолку, издавая тот самый звук, которым кицунэ призывают луну. Я хотел её. До дрожи в хвостах. До ломоты в когтях. До боли.

Она стояла в одних трусиках, спиной ко мне, и застёгивала лифчик, даже не подозревая, что за её спиной лежит не зверь, а мужчина, который сходит с ума от желания. Движения её рук — такие обыденные, такие женские — сводили меня с ума. Изгиб талии. Лопатки. Позвоночник, по которому я ночью проводил пальцами.

Я вжался мордой в простыню и зажмурился. Дыши. Считай до десяти. Вспомни, кто ты. Первый посланник Инари. Хранитель врат. Бессмертный дух. Ты ждал пятьсот лет — подождёшь ещё немного.

Но когда она обернулась, уже в лифчике, и улыбнулась мне — просто, открыто, ласково, как улыбаются домашнему питомцу, — я понял: нет. Не подожду. Эта пытка сильнее меня. Нужно ускорить план. Сегодня. Сегодня я приду к ней как человек и начну возвращать её. По-настоящему.