Глава 22 · Духи Рэна

Чёртовы духи. И вот надо же — превратились в котят и вышли к своей госпоже. Я еле сдерживал смех, глядя на это невозмутимое шествие. Рыжий первым. За ним чёрный. Потом белый, серый, пятнистый и рыже-белый. Все с янтарными глазами. Все целеустремлённо протопали прямо к ней, как будто репетировали.

А ведь репетировали. Я же знаю их.

Вот ведь проказники. Я же сказал — вести себя тихо. Не высовываться. Не выдавать. Она пока не готова. Она пока не помнит. А они тут же придумали, как обойти мой приказ. Формально я сказал «не показываться в истинном облике». Про котят я ничего не говорил и они воспользовались этим. Превратились в пушистые комочки и вышли к ней, мурча и ластясь, будто всегда были просто котами.

Старый дух — тот, что всегда задаёт вопросы, — сейчас сидел в облике рыжего котёнка у неё на коленях и смотрел на меня с выражением, которое я слишком хорошо знал. «Хозяин, ты дурак. Госпожа здесь. Госпожа тёплая. Госпожа нас гладит. А ты стоишь с чайником.»

Остальные облепили её ноги, тёрлись о лодыжки, мурчали как маленькие моторчики. Белый котёнок — это Таро, самый молодой дух в доме, вечно любопытный и непослушный — уже пытался забраться ей на плечо. Пятнистый лизнул ей палец. Чёрный просто сидел и смотрел на неё снизу вверх с обожанием. Они узнали её. Сразу. С первого шага, с первого вздоха. Они узнали свою госпожу, которую не видели пятьсот лет.

— У тебя котёнок⁈ — она смотрела на рыжего с таким восторгом, что у меня сердце сжалось.

— Сам в шоке, — сказал я, и это была чистая правда. Я был в шоке. От их наглости. От их любви к ней. От того, как она сидела на полу моего дома, окружённая духами-котятами, и смеялась.

Я спрятал лицо за ладонью и покачал головой, усмехаясь. Ну что ж. Вы хотели к госпоже — вы её получили. Только не переборщите. Не превращайтесь обратно. Не начинайте говорить. Не выдайте меня раньше времени.

Хотя, глядя на то, как она гладит рыжего и шепчет ему «какой ты хороший», я почти хотел, чтобы они выдали. Чтобы она узнала. Чтобы всё закончилось. Чтобы она сказала: «Я помню. Я вернулась. Я твоя».

Но нет. Ещё рано. Она должна вспомнить сама. Не через духов. Не через кольцо. Через меня.

— Просто ты им нравишься, — сказал я. — Они ждали гостью.

— Ждали? Ты говорил им обо мне?

— Ну, знаешь… разговаривал с питомцами.

Я еле сдерживал смех, потому что это тоже была правда. Я разговаривал с ними. Каждый вечер. Пятьсот лет. О ней. О том, что она вернётся. О том, что мы снова будем вместе. И теперь она здесь. А они лезут к ней на руки.

Чёртовы духи. Я вас люблю, но если хоть один из вас заговорит — ужина не будет.

— Рэн! Я навестить!

Я замер. Чайник в руке застыл над чашкой. Голос доносился от входа — громкий, жизнерадостный, совершенно не подходящий для этого момента. Брат. Средний. Лин. Чёрт. Как не вовремя.

Я быстро поставил чайник и почти бегом прошёл к выходу из дома. Успел. Он стоял на пороге, в своём лисьем облике — девять хвостов распущены, серебристая шерсть переливается в вечернем свете, янтарные глаза сияют.

— Лин! — прошипел я, выскакивая за дверь и закрывая её за собой.

— Рэн! — он радостно вильнул хвостами и сделал шаг ко мне.

— Ну-ка быстро в человеческий вид!

— А что такое? — он склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло любопытство. — У тебя тут запрет на истинную форму или у тебя гости?

— Лин! — я рыкнул так, что листья с сосны посыпались. — Мэй. Я нашёл её.

Он замер. Все девять хвостов встали торчком. А потом его глаза вспыхнули.

— О-о-о-о-о! Она здесь⁈ Малышка Мэй⁈ — он завертелся на месте, как щенок, хотя был старше большинства духов в этом городе. — О-о-о, как классно! Я помню, как она печенье пекла! С корицей! И мне давала целых три штуки!

Он уже двинулся к двери. Я схватил его за шкирку.

— Она ещё не помнит. Не порти всё.

Лин замер. Оглянулся на меня. Потом на дверь. Потом снова на меня.

— Совсем не помнит?

— Совсем. Думает, что я просто инвестор. Думает, что я человек. Думает, что мы познакомились вчера на фестивале.

Лин присвистнул.

— И ты сдерживаешься? Пятьсот лет ждал — и сдерживаешься? Брат, я тобой горжусь. Я бы уже обратился и утащил её в храм.

— Лин!

— Всё, всё, молчу. Не порчу. Я — само молчание. Я — могила. Я — рыба. Немая. Как камбала.

Он принял человеческий облик — высокий, светловолосый, с такими же янтарными глазами и вечной усмешкой на губах. Одернул пиджак, поправил волосы.

— Я просто зашёл поздороваться с братом. Просто братский визит. Никаких лисов, никаких хвостов, никаких легенд.

— Точно. Просто брат. Просто зашёл.

— И печенье. Можно я попрошу её испечь печенье? Не сейчас. Потом. Когда вспомнит.

— Лин!

— Всё! Иду! Уже иду! — он поднял руки и попятился. — Но ты ей скажи. Скоро. Она заслуживает знать.

— Знаю. И скажу, когда будет готова.

Я не успел его остановить. Лин распахнул дверь с той самой энергией, с которой делал всё в жизни — громко, радостно, снося все преграды.

— О-о-о-о-о! Да у брата гостья!

Я закрыл глаза. Мысленно досчитал до десяти. Потом до ста. Не помогло.

Мэй сидела на полу гостиной, окружённая уже пятнадцатью котятами. Пятнадцатью! Духи окончательно сошли с ума. Все, кто был в доме, все, кто прятался по углам, все, кто клялся мне, что будет сидеть тихо, — все выползли, превратились в пушистые комочки и теперь мурчали, тёрлись, лезли на колени и на плечи. Моя жена сидела в море котят, розовая от смущения, и пыталась гладить всех одновременно.

Лин замер на пороге. Уставился на это зрелище. Потом заржал.

— О-о-о-о-о! Сколько э-э-э-э… котят! — он схватился за дверной косяк, потому что смех сгибал его пополам. — Рэн! Это нечто! Я такого ещё не видел! Пятнадцать! Нет, шестнадцать! Вон ещё один из-за ширмы лезет! Это не дом, это кошачье царство!

Я стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на всё это. На брата, который ржал как ненормальный. На Мэй, которая стала цвета пиона. На духов, которые, кажется, задались целью меня убить смехом.

— Лин, — сказал я ледяным тоном. — Это мой брат. Он… эм… зашёл без приглашения.

— Я Лин! — он отвесил шутовской поклон. — Младший брат этого зануды. Приятно познакомиться! А вы, я так понимаю, Мэй? Та самая Мэй?

— Та самая? — Мэй подняла брови, всё ещё прижимая к себе трёх котят.

— Ну… — Лин осёкся, встретив мой взгляд. — Та самая… гостья. О которой Рэн рассказывал. Много рассказывал.

— Лин!

— Всё, молчу. Я — рыба. Немая. Как камбала.

Он плюхнулся на подушку рядом с Мэй, и на него тут же взобрались ещё два котёнка. Он почесал одного за ухом, и тот замурчал.

— Знаешь, Мэй, — сказал Лин, отсмеявшись, — у моего брата никогда не было столько… котят. Это ты их приманила. Точно тебе говорю. У тебя талант.

Лин заржал снова. В голос. Так, что стёкла задрожали, а котята, сидевшие на его коленях, подпрыгнули от неожиданности и возмущённо зашипели.

Я покачал головой. Боже. Боже. Теперь всё. Теперь все на небесах прознают про Мэй. И про то, как духи превратились в котят. И про то, как первый посланник Инари стоял с чайником в руках и делал вид, что всё под контролем. И про то, как его средний брат ржал на весь дом, пока его жена сидела на полу в окружении полутора десятков пушистых предателей.

Завтра же Инари вызовет меня и спросит — с той самой улыбкой, с которой она спрашивает всё, что ставит меня в неловкое положение: «Рэн, дорогой, а правда ли, что твои духи устроили кошачий парад перед твоей женой? И правда ли, что Лин смеялся так громко, что было слышно в храме Фусими?»

И я буду стоять и думать, как объяснить богине, что её первый посланник не может справиться с собственным домом.

А Лин всё ржал. У него уже слёзы текли.

— Ой, не могу, — он вытирал глаза. — Рэн, ты бы видел своё лицо! Ты стоишь с чайником, как будто это не чайник, а последняя надежда на спасение! А вокруг — котята! Шестнадцать штук! Нет, семнадцать! Вон ещё один из сада заходит! С цветком в зубах! Он ей цветок несёт!

Я обернулся. Серый котёнок — дух старого фонаря, который вообще-то должен был охранять вход — гордо прошествовал к Мэй с веточкой сакуры в зубах. Положил перед ней. Сел. Поднял янтарные глаза.

Мэй ахнула и прижала руки к сердцу.

— Это… это мне?

Котёнок кивнул. Кивнул.

Лин заржал с новой силой. Я закрыл глаза и начал обратный отсчёт. Сто. Девяносто девять. Девяносто восемь…

Лин схватился за живот, согнулся пополам и заржал так, что даже котята на его коленях подпрыгивали в такт.

— Боже, я сейчас умру от смеха! Рэн, я такого представления в доме ещё не видел! Даже мои э-э-э-э… котята… такого себе не позволяют!

Он осёкся на слове «котята», потому что котята у него были, конечно, не совсем котята. Как и у меня. Но Мэй об этом не знала, и Лин, надо отдать ему должное, попытался исправиться. Правда, смех мешал.

— Твои… котята? — переспросила Мэй, всё ещё прижимая к себе трёх пушистых духов, которые даже не думали возвращаться в истинную форму.

— У него тоже много… котят, — я поспешил вмешаться, пока брат не ляпнул что-нибудь про храм, богиню или девятихвостых лисов. — Фамильная черта.

— Да-да! — Лин закивал, всё ещё хихикая. — Фамильная! У нас у всех… котята. Но таких наглых, как у тебя, Рэн, я ещё не встречал. Один с цветком! С цветком! И он ей кланяется! Это не котята, это театр кабуки!

Я посмотрел на серого котёнка, который всё ещё сидел перед Мэй, выпрямив спину, как маленький самурай. Веточка сакуры лежала у её ног. Дух старого фонаря явно пересмотрел человеческих дорам.

— Это всё очень мило, — сказала Мэй, и её голос дрогнул от смеха и смущения одновременно. — Но я не понимаю… почему они все ко мне?

— Ты им нравишься, — хором сказали мы с Лином.

Переглянулись. Лин снова заржал. Я вздохнул. Боже. Дай мне сил.

— Считай, что они тебя приняли в дом, — сказал Лин, всё ещё утирая слёзы смеха. — Это высшая степень одобрения. У нас в семье котята просто так ни к кому не выходят. А тут целый парад. С цветами. С поклонами. Ты, Мэй, прошла кастинг.

Мэй рассмеялась, всё ещё розовая от смущения.

— Кастинг? На что?

— На звание хозяйки, — Лин подмигнул и тут же осёкся под моим взглядом. — Ну, то есть… гостьи. Почётной гостьи. Самой почётной. Которой можно гладить котят и пить чай.

— Я уже поняла, что ты умеешь заговариваться, — Мэй улыбнулась и почесала серого котёнка за ухом. Тот замурчал так громко, что заглушил даже смех Лина.

— Это у нас семейное, — признался Лин, поднимаясь. — Ладно, Рэн, я пойду. Не буду вам мешать. Мэй, приятно было познакомиться! Заходи в гости! У меня тоже… котята! Познакомишься!

Он исчез за дверью, и в комнате стало тихо.

— У тебя невероятная семья, — сказала она.

— Ты даже не представляешь насколько, — пробормотал я.— Я бы хотел тебе показать наш храм, — сказал я осторожно, наблюдая за её реакцией. — Семейный.

— Храм? — она подняла голову и рыжий котёнок тут же воспользовался моментом, чтобы забраться ей на плечо.

— Да. Он спрятан. Но если знать дорогу — найдёшь.

— Таинственно звучит, — она улыбнулась.

Я улыбнулся в ответ.

— Только добраться до него можно на специальном поезде.

— На поезде? — её брови поползли вверх.

— Да. Он… старинный. Паровой. Такой, каких уже не делают.

— О! — её глаза загорелись. — Я недавно видела старинный поезд! На станции, у нас, в Киото! Ночью! Стоял на путях, с паровозом, с деревянными вагонами, с жёлтым светом в окнах. Как в анимации Миядзаки. Это он?

— Да, — сказал я и моё сердце пропустило удар. — Это он.

Ты видела его. Ты стояла на платформе. Ты чуть не вошла. Моя Мэй была в шаге от меня ещё тогда, сама того не зная.

— Я думала, это съёмки дорамы! Или реконструкция! А он настоящий?

— Настоящий. Очень старый. И очень… личный. Я отвезу тебя туда через пару дней. Там, в горах, как раз зацветёт сакура. Позже, чем в городе. Будет красиво.

— Я согласна, — сказала она сразу, не раздумывая. — Я люблю храмы, — сказала она тихо, поглаживая серого котёнка, который всё ещё сидел у неё на коленях. — Он посвящён Инари?

Я помедлил. Вопрос был простым, но ответ — нет. Не совсем. Не только.

— Не совсем, — сказал я, глядя на неё. — Её посланникам. Кицунэ. Вернее… первому из посланников.

Она подняла глаза. В них мелькнуло любопытство.

— Первому? Я думала, у Инари много посланников.

— Много. Но первый — особенный. Он самый верный. Самый древний. И, говорят, самый упрямый. Он ждал свою жену пятьсот лет, — я сделал паузу. — И дождался.

Мэй смотрела на меня. Котёнок на её коленях замер и тоже смотрел — янтарными глазами, точно такими же, как у меня.

— Красивая легенда, — прошептала она.

— Это не легенда, Мэй. Это история. Его история.— Хочешь увидеть храм первого посланника?

— Очень хочу, — сказала она.

И я знал — она увидит. Совсем скоро. И, возможно, вспомнит. Всё.

— Рэн… спасибо, — сказала она тихо, оглядывая гостиную, котят, меня. — За свидание. За дом. За всё. Это был самый удивительный день в моей жизни.

— Не благодари, — я взял её руку и поцеловал прямо в кольцо. — Я рад, что ты согласилась. На встречу. На свидание. На всё.

Котята мурчали довольные. Пушистые духи разлеглись вокруг неё, как живое одеяло. Серый всё ещё сидел на коленях. Рыжий устроился на плече. Чёрный свернулся калачиком у бедра.

— Мне, наверное, пора… — она осторожно пошевелилась, пытаясь встать.

Котята разом вцепились в её юбку. Когтями. Зубами. Всеми лапами. Пятнадцать пар янтарных глаз уставились на неё с выражением: «Нет. Ты никуда не идёшь. Ты остаёшься здесь. Навсегда.»

— Ой! — она засмеялась, пытаясь отцепить серого, который вцепился в подол особенно крепко. — Они меня не отпускают!

— Они знают, кого держать, — я усмехнулся и даже не попытался помочь. — Мои котята плохо прощаются. Придётся тебе остаться.

— Рэн! У меня завтра работа! И лис некормленый!

— Лис подождёт. А работа… — я подошёл ближе, — я твой работодатель. Я разрешаю тебе опоздать.

Она рассмеялась, всё ещё пытаясь отцепить котят. Но я видел — она не торопится. Ей нравится здесь. Нравится этот дом. Нравятся котята. Нравлюсь я.

— Боже, ну мне же домой, котятки, надо, — она беспомощно оглядывала пушистую армию, которая висела на её юбке, как новогодние игрушки на ёлке.

Котята недовольно фырчали. Цеплялись когтями, зубами, лапами. Серый вцепился в подол с таким видом, будто от этого зависела его жизнь. Рыжий перебрался с плеча на её руку и обвил хвостом запястье, как пушистый браслет. Белый вообще разлёгся на её туфлях — попробуй сделай шаг.

Мэй смеялась. Беспомощно. Заливисто. Пыталась отцепить одного — на его место тут же цеплялись двое новых.

— Боже, ну я не могу остаться… — она подняла на меня глаза, смущённая, раскрасневшаяся, счастливая. — Ну рано это…

Я стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел. На неё. На котят. На эту картину, которую хотел запомнить навсегда. Моя Мэй стоит посреди моего дома, облепленная моими духами, и говорит «рано». А духи говорят «нет, не рано, сиди тут, мы тебя никуда не отпустим».

— Слышишь? — я кивнул на котят. — Они со мной не согласны. Они считают, что в самый раз.

— Рэн! Скажи им!

— Не могу. У нас демократия. Я уважаю их мнение.

— Это не демократия, это лисья диктатура!

— Добро пожаловать в мой дом, Мэй.

Она рассмеялась. Нежно, искренне, и от этого смеха даже самый упрямый серый котёнок на секунду ослабил хватку. Она осторожно отцепила его, одного за другим, погладила каждого по голове.

— Я домой, но я вернусь, если Рэн пригласит, обещаю.

Котята переглянулись, потом посмотрели на меня, потом снова на неё. И разом, все пятнадцать, вздохнули. Грустно. Тяжело. Так, будто она уезжала не на один вечер, а на ближайшие сто лет.

— Я приглашу, — сказал я тихо. — Завтра. И послезавтра. И каждый день после этого.

Она улыбнулась мне. Поправила юбку, всё ещё хранящую следы когтей. Подошла ближе. Привстала на цыпочки и поцеловала меня в щёку.

— Тогда до завтра, Рэн.

— До завтра, Мэй. Я подвезу.

— Не нужно, Рэн, здесь остановка, я доеду на автобусе

— Но…

— Все хорошо, мне все равно в магазинчик нужно.

Котята проводили её до самых ворот. Сидели рядком, пятнадцать пушистых комочков с янтарными глазами, и смотрели вслед.

Она скрылась за воротами, помахав на прощание рукой. Я стоял на пороге и смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в вечерних сумерках.

И тогда котята разом стали духами.

Пушистая иллюзия растаяла, как утренний туман. Вместо пятнадцати котят в саду стояли пятнадцать духов — кодзама и цукумогами, маленькие хранители моего дома. Кто в своём истинном облике, кто ещё не до конца вернулся в привычную форму — с лисьими ушами, с хвостами, которые всё ещё подёргивались от удовольствия.

— Ушла… — прошептал старый дух, тот самый, что был рыжим котёнком. Он смотрел на ворота с такой тоской, будто она ушла не домой, а в другое перерождение.

— Наша госпожа, — добавил другой, прижимая лапки к груди. — Она вернулась. Спустя столько лет.

— Она меня гладила! — третий дух кружился на месте, пританцовывая. — Вот здесь! За ухом! Она меня гладила! Я больше никогда не буду мыться!

— А мне она сказала «какой хороший»! — пискнул четвёртый. — Я хороший! Госпожа сказала!

— Я уже скучаю, — прошептал серый дух, тот самый, что нёс веточку сакуры. Он всё ещё держал её в лапках.

А кто-то уже ревел. Откровенно. В голос. Маленький дух, самый молодой — тот, что был белым котёнком, — сидел на каменном фонаре и размазывал слёзы по щекам.

— Она ушла-а-а-а… А вдруг она не вернётся? А вдруг опять? Как тогда? Я не переживу ещё пятьсот лет!

— Вернётся, — сказал я. — Она обещала. Завтра. И послезавтра. И каждый день после этого.

Духи всхлипнули, переглянулись и старый дух, вытерев глаза, строго посмотрел на остальных:

— Слышали? Госпожа обещала. Готовьте дом, чтобы всё блестело. Чтобы цветы были свежие. Чтобы чай лучший. Она вернётся. Завтра.

— Завтра! — подхватили духи и разлетелись по дому с такой скоростью, будто за ними гнались все демоны преисподней.