Глава 7

Поздним вечером, свернувшись на мягком диване в комнате с видом на озеро, я наконец добралась до редикюля. Странная сумочка. Маленькая, но как будто бездонная. Я все собиралась её разобрать, но то дети висели на шторах, то граф смотрел так, что у меня в глазах темнело от его красоты. А теперь — вот он, звездный час леди Элоизы и её таинственного кожаного спутника.

Редикюль был из мягкой темно-вишнёвой кожи, с затейливой вышивкой и застёжкой в виде двух золотых розочек. Прелесть, а не сумочка. Я открыла её с тем же трепетом, с каким раньше открывала парту на педсоветах — вдруг там что-то шевелится?

Внутри — аккуратно разложенные вещи, будто не женщина, а королева порядка тут жила. Всё на своих местах. Без суеты. Без разбросанных жвачек и засохших перьев. Я достала первую папку — документы. Плотная бумага, герб, сургучная печать. Прочитала вслух:

— Леди Элоиза Лавштейн. Гражданка Великобритании. Место рождения — Роузмур, графство Корнуолл.

Роузмур? Звучит как город, в котором живут исключительно кошки в кружевных воротничках и англичанки, которые умеют печь безе в дождь.

Дальше: стажировка в Комитете по образовательному этикету и традиционному воспитанию при…

При чём? Название институции было такое длинное, что казалось, оно само должно было давать диплом.

Официальное назначение: гувернантка в семью графа Влада Дракулы. На неопределённый срок.

Ну спасибо. Теперь я точно знаю: меня не просто всунули в роман — меня записали в него как приложением.

Я продолжила копаться. Из сумочки показалась небольшая тетрадь, перевязанная лентой. Пергаментная обложка, приятная на ощупь, слегка потёртая. Я сняла ленту и открыла.

Дневник.

С первых строк стало ясно — писала сама Элоиза. Почерк — мелкий, аккуратный, округлый, как у педантичной гимназистки. Я пробежалась глазами по нескольким записям — размышления о замке, заметки о характере графа, о детях, цитаты на латыни, анализ семейного древа и… рецепты от бессонницы на травах.

— О, вот кто ты была, Элоиза, — прошептала я. — Учёная, внимательная, начитанная. И слегка зануда. То есть… прекрасная, прекрасная девушка.

Читая её строки, я почувствовала, что её знание стало моим. Слова, термины, грамматика. Я поняла, что знаю французский, немецкий, латынь, а на румынском теперь читаю, как на родном. Более того — я помнила исторические подробности этого места, знала, как звали прадеда графа, в каком году замок перестраивали, и даже, где в подземельях можно найти потайной ход. Хм…зачем гувернантка это изучала.

Это было… странно. Не страшно. Именно странно — как будто в голове включился прожектор, который раньше не светил.

Я отложила дневник и достала небольшую бархатную коробочку. Внутри — кольцо. Простое, но изящное: тонкий обруч с тёмным камнем, похожим на каплю ночного неба. Под ним — записка, запечатанная сургучом.

Я повертела её в руках. Письмо. От кого? Элоиза его ещё не читала.

Я тоже. Пока нет. Это письмо пахло поворотным моментом.

Дальше — стандартный дамский набор, но… с характером.

Помада. Вишнёвая. Очень для леди. Румяна. Розовые, скромные, не для соблазнения, а для "я просто слегка вспыхнула, как гортензия". Затейливая заколка в виде серебряной веточки. Два кружевных платка — один явно носовой, второй декоративный. Может быть, чтобы драматично выронить при обмороке. Набор для письма: чернильница, перо в кожаном пенале, листы бумаги с водяным знаком, а между ними — сухие лепестки роз. Маленький флакон духов. Я открыла его и вдохнула… Нота ландыша, чуть-чуть ванили, и что-то хвойное. Запах девичества, грусти и тихого достоинства. Маленькое зеркальце в серебряной оправе. В отражении я впервые не узнала себя. Та, кто смотрела на меня оттуда, была юна, упряма и явно знала, чего хочет от жизни. Присмотрелась еще раз…Хороша ж, черт возьми. Я в молодости тоже была ого-го…Но Элоиза явно меня перещеголяла.

И вот, сидя в полумраке своей комнаты, с дневником одной женщины, кольцом другой и головой, в которой теперь теснились знания всех, я почувствовала, что я уже не просто гостья в этом теле. Я в нём живу.

И что бы это всё ни значило — разгадка где-то рядом.

***

Свечи в коридорах гасли сами собой, словно испугались темноты, а тени, не дожидаясь сигнала, начинали ползти по стенам, вытягиваясь, искривляясь, будто соревновались в том, кто из них зловещее и драматичнее. Где-то за окнами ухнула сова, и я, при всей своей стойкости, непроизвольно подпрыгнула на месте. Боже, ну кто в XXI веке ухает по расписанию, как будто из методички по готическому антуражу?

Пламя в камине горело и трепетало раздражающе медленно — лениво переваливалось с полена на полено, как старый кот, не желающий вставать с дивана. В воздухе пахло воском, гарью и… вопросами. Много вопросов.

Что это за мир? Почему я здесь? Что вообще за шутки с перерождением в молодое тело гувернантки в замке графа, который выглядит как анатомическое пособие по соблазнению? Почему дети не учатся по утрам и шепчутся на неизвестных мне языках, когда думают, что я не слышу?

Я — пенсионерка. Учитель истории. У меня стаж, медаль за трудовую доблесть и страсть к строгим костюмам. Я привыкла к тому, что в жизни всё логично: бой курантов — значит Новый год, лужа на асфальте — значит вчера ливень, ученик с тремя хвостами написал хорошо на контрольной — значит, списал. А тут? Никакой логики. Ни малейшей. Одни загадки, недомолвки и… брови у графа…его губы. Нет, не сейчас. Мы о серьезном.

Я откинулась в кресле и уставилась на потолок, украшенный лепниной, в которой вполне мог прятаться кто-нибудь подозрительный — скажем, дух предыдущей гувернантки. Ну или крыса. Впрочем, крысы тут, скорее всего, в шелковых манжетах и с титулами.

— Ладно, — тихо сказала я себе. — Хватит ждать, пока мне кто-то всё объяснит.

Если никто не собирается выдавать мне инструкцию по обращению с этим параллельным сюрреализмом, придется действовать по старой учительской привычке: бери, ищи, анализируй и сдай в срок.

Я не овощ. Я не дама в обмороке. Я не нежная фиалка, ждущая, когда граф пригласит меня на откровенный разговор в духе «я — дитя ночи, а ты — мой свет».

Я — Людмила Петровна. Пенсионерка с характером и молодым телом.

И если этот замок решил играть со мной в загадки, пусть готовится: я не просто найду все ответы — я их перепроверю по трём источникам и заведу табличку в Excel.

В голове тут же родился план. Нет, не стратегический, а так — пробный. Первый шаг: библиотека. Если где-то и хранятся ключи к пониманию всего этого бархатно-гробового цирка — то именно там.

Время? За полночь. Идеально. В это время обычно начинаются все самые странные явления: призраки гремят цепями, древние тайны отворяют свои створки, а гувернантки... идут шпионить с фонариком.

Я решительно поднялась с кресла.

Хватит размышлять. В бой.

План был безупречен, как зубы у графа: выждать до глубокой ночи, пробраться в библиотеку, добыть информацию и остаться при этом в живых, в рассудке и желательно в человеческом облике. Простой, понятный, проверенный многими авантюристами. Разница лишь в том, что я не Индиана Джонс, а, между прочим, пенсионерка с учительским прошлым и чугунной логикой. И с недавних пор — в теле молодой гувернантки, которая, если верить зеркалу, очень даже ничего.

На этот вечер я выбрала не просто наряд — а воплощение готического великолепия: ночная рубашка из мягчайшего шелка цвета горького шоколада, с высоко закрытым воротом, длинными рукавами и деликатной вышивкой. Поверх — утончённый тёмно-серый халат на подкладке, с бархатными манжетами. Даже тапочки — домашние, мягкие, тёплые, но всё равно смотрелись так, будто предназначались для баронессы, которая вышла принять чай с мертвецами.

Гардероб я уже успела изучить днём и мысленно поставила «пять с плюсом» тому, кто его составлял. Ничего лишнего, никакого вульгарного кружевного безумия — всё строго, скромно, дорого. Ни тебе затянутой талии до посинения, ни «ах, я забыла надеть корсет», как в исторических драмах. Всё по делу, но… с таким изяществом, что поневоле чувствуешь себя леди, даже когда идёшь шпионить.

Замок к ночи затих, словно закрыл глаза, но продолжал слушать. Я осторожно вышла из своей комнаты, закрыв за собой дверь, и прислушалась. Тишина. Глубокая, вязкая, с привкусом вековой пыли и сквозняков.

Никаких пальто накинутых на пижамы — нет, я выглядела, как следует гувернантке при достойной фамилии. Если бы кто-нибудь случайно меня увидел, подумал бы: «Ах, леди вышла на молитву в библиотеку». Или на спиритический сеанс. Ну, тут уж кому как ближе.

Фонарик у меня был — старомодный, но рабочий. Я его нашла в ящике туалетного столика, аккуратно упакованный в черный чехол, как будто тут вообще-то все гувернантки по ночам любят ходить по замку, светя в полки. Я, конечно, не возражала.

Коридоры в темноте казались длиннее. Лестницы выше. Арки строже. Замок ночью был похож на учительскую в конце смены — вроде бы всё знакомо, но сто́ит выключить свет, и вот уже шкафы шепчут, портреты оценивающе щурятся, а ступени скрипят с такой обидой, будто ты им задолжала объяснение глагольных форм.

Я кралась как мышь, воспитанная в пансионе для благородных мышей. Тихо, грациозно, с выражением невинной заинтересованности на лице. Время от времени замирала, когда вдалеке раздавался скрип — возможно, дверь, возможно, дух гувернантки номер три, возможно, просто замок зевнул. Подол халата мягко шелестел, как шелестят страницы старинных книг, а рука, сжимающая фонарик, выдавала только одно: я не шпион, но если что — могла бы.

Когда я наконец добралась до библиотеки, мне показалось, что прошла весь путь из Румынии в Турцию пешком и с чемоданом. Дверь открылась с таким зловещим скрипом, что я чуть не плюхнулась на пол от страха. Но держалась. Лицо — спокойное, внутреннее состояние — паническая опера.

Внутри было темно. И величественно. Полки, как солдаты, тянулись к потолку, охраняя знания, в которых, я была уверена, скрывались ответы на все мои вопросы. Или хотя бы объяснение, почему дети не отражаются в зеркалах.

Я вошла. Сделала первый шаг вглубь. Луч фонарика выхватил корешки книг, покрытых пылью и веками. Геральдические знаки, переплёты с металлическими застёжками, надписи на языках, которые я не могла прочесть, но от которых у меня по спине пробежала целая взвод мурашек.

— Ну, библиотека, — прошептала я, — время узнать, с кем я здесь живу. И с кем… возможно, сплю. Если эти шелковые простыни — не просто дань эстетике, а подготовка к какому-то древнему брачному ритуалу, меня лучше заранее предупредить.

Луч фонаря скользнул по выцветшему корешку с надписью Vlad Draculae. Chronica Regalis. Я замерла. Медленно потянулась за книгой. Всё только начиналось.

Книгу я открыла осторожно, двумя руками, как открывают сундук с надписью "Не трогать, если не бессмертный или очень глупый". Переплёт был потрёпан временем, корешок потрескался, как губы у школьника в феврале, страницы шуршали подозрительно, будто предупреждали: «Смотри, девочка, сейчас мы тебе покажем такое, от чего седина сама заплетётся в косичку». Я вздохнула, собралась духом, как перед родительским собранием, и заглянула внутрь.

Первая же страница порадовала. Нет, не содержанием, а художественным оформлением: жирные символы, выведенные, кажется, не рукой, а когтем; карта, нарисованная в духе "найди выход, если сможешь"; а внизу — пометка красным: «Не будить». Идеально. Просто идеально. Никаких пояснений, кто не должен быть разбужен, почему, и что будет, если — зато категорично и с чувством. Я аж зевнула. Учили бы выражаться внятно, как приличные преподаватели.

Следующая страница пошла ещё бодрее. Буквы — старинные, с закорючками, как будто писались на спор: кто выведет самую замысловатую заглавную «А» и не сломает при этом руку. В центре страницы — круг. В круге — символы, которых не хватало даже в моём филологическом кошмаре. А над ним — надпись: «Только по праздникам». И снова без пояснений. Что именно по праздникам? Заклинание? Жертвоприношение? Распитие шампанского с бесами?

Я придвинула свет фонарика ближе и нахмурилась. На третьей странице был новый круг. Более сложный. С пятью слоями, похожими на луковицу, только злую. В каждом — символы, и всё это соединялось стрелками, которые напоминали указатели в аэропорту ада. Подпись под этим шедевром была ещё более вдохновляющей: «Блокировать свет».

Я почесала висок. Блокировать свет — это как? Шторы задернуть? Солнце выключить? Или это локальный способ вызвать тотальную тьму и одновременно экономить на электричестве?

И тут я заметила, что чернила — вовсе не чернила. Цвет у них был бурый. Слишком бурый. И блестели они как-то нехорошо. Я аккуратно дотронулась до края страницы. Пальцы чуть заныли, будто от холода. Страницы не просто старые — они хранили в себе… что-то. Возможно, эмоции. Возможно, проклятия. А возможно, просто чей-то очень злой и очень каллиграфически одарённый мозг.

И, конечно, меня как учителя истории и русского языка мучил один вопрос: почему у этой нечисти такие проблемы с пунктуацией? Где запятые? Почему один раз «блокировать» с одной «к», а в другом месте — с двумя? Кто учил этих авторов составлять тексты, почему всё капслоком и что вообще такое «свёртка третьего круга»?

Я вздохнула. Хотелось взять красную ручку и подправить. А потом вспомнила, что если начать править заклинание, написанное кровью, можно нечаянно вызвать древнего духа бухгалтерии. Или гневную бабку с метлой, которая гоняет по аду всех, кто ставит тире вместо дефиса.

Страницы шуршали под пальцами, как будто ворчали. Карты подземелий, ведущих то ли к складу с вином, то ли к алтарю древнего ужаса. Пометки на полях: «Закрыто», «Опечатано», «Никогда не открывать» — что ж, очень ободряюще. Особенно в сочетании с иллюстрацией головы, которую вроде как съели, а потом приписали рядом: «Петя, не лезь».

Я подняла глаза от книги и медленно выдохнула. Ну что, гувернантка, хотела открыть тайны — открывай. Добро пожаловать в мир, где буквы кусаются, а инструкции по магии пишутся с грамматическими ошибками и потенциальной летальностью. Только бы теперь не начать видеть сны, в которых за мной гоняется запятая. Кровавая. С глазами. И с веником.

Книга нашлась случайно — я просто вытянула её наугад из нижнего ряда, решив, что уж у самой пыльной и забытой точно есть характер. Она оказалась толстой, в кожаном переплёте, с металлическими уголками, как у сундука с проклятым приданым. Один край был обожжён, словно кто-то однажды решил, что мудрость — хорошо, но с огоньком лучше. Я провела пальцами по обугленной корке переплёта и почувствовала дрожь, будто книга не просто сохранила жар, а выдохнула его прямо в мою ладонь.

Открылась она неохотно, как капризная старушка, которой явно не до молоденьких гувернанток. Но стоило мне перевернуть пару страниц, и я поняла — нашла. Вот оно. Заголовок, начертанный величественно, с flourish'ем, будто кто-то писал его, расплывшись в восторге от собственной идеи: "Обряд перехода крови". Серьёзно. Без вступлений, без предисловий. Сразу в омут, без спасательного круга.

Страница была иссечена текстом, как шрамами — каллиграфическим, но каким-то фанатичным. Буковки чуть наклонены, строки сбивались, как будто писавший одновременно дрожал от волнения и блаженства. Весь тон изложения был... ну, как объяснить? Как если бы я, учитель истории, вдруг решила рассказывать восьмиклассникам о любви к глаголам так, будто это религиозный экстаз.

Автор — безымянный, но очень вдохновлённый — с невероятной поэтичностью объяснял, как «преображается душа и тело, соединяясь с Истинной Кровью». Слова «бессмертие», «озарение», «дар ночи», «слияние сущности» встречались на каждой второй строке, чередуясь с описаниями «боли блаженства» и «исчезновения тленного». Судя по тону, человек, писавший это, либо уже был под воздействием какого-то из этих «даров», либо просто очень хотел быть поэтом, но пошёл по кривой дорожке к вечной жизни.

Я читала и ощущала, как внутри начинает расползаться неуютное, настойчивое чувство, что я, возможно, попала не просто в мрачное поместье с нелёгкими детьми и надменным хозяином. Что в этом доме... не живут. В этом доме существуют. И существование здесь — это что-то иное, не вписывающееся в схемы здравого смысла и школьной программы.

Каждая фраза, каждая метафора, описывающая момент «перехода», всё глубже утапливала меня в липкую паутину тревоги. Там были фразы вроде «одна капля — вечность», «одна боль — сто спасений», «когда пульс замирает, начинается истина». Я даже не знала, смеяться мне или отложить эту книгу в костёр. Ну или хотя бы в сторону от своей кровати. Желательно в другую башню замка. Или в подземелье. Запереть. Заколотить. Обнять чеснок.

Сомнения у меня начали плодиться, как кролики, которым выдали премию. В здравости обитателей этого замка — раз. В природе детей, что с интересом смотрят сквозь людей — два. В том, что по ночам здесь тихо и очень мрачно — три. И в том, что мне, возможно, сейчас следовало бы не читать это ночью, в одиночестве, при дрожащем свете фонарика, а лежать в кровати, накрывшись с головой и молитвой — четыре.

Особенно, когда я заметила крошечную сносочку под чертой, мелким курсивом: «Примечание: обряд желательно не проводить в присутствии неподготовленных душ — возможны осложнения этической природы».

О, спасибо. Этическая природа — моя любимая тема. Именно поэтому я и работала всю жизнь в школе. Чтобы знать, что когда кто-то пьёт чью-то кровь в торжественной обстановке под пение хора из теней, это, наверное, всё-таки нехорошо. Даже если у него манеры и подбородок, как у бога ночи.

Я закрыла книгу. Медленно. Уверенно. Будто засовываю крышку на саркофаг.

И, глядя в темноту библиотеки, шепнула самой себе: — Просто плохое освещение, говорили они. Просто дети, говорили они. Просто стажировка. Ну-ну.

А внутри уже точно знала: эта работа, скорее всего, не будет внесена в мою педагогическую книжку.