Глава 11 Руслан. Как бы ни старался, пока не получается.

Фогель – Не звони мне

Зачетная неделя прошла в пьяном угаре. Клянусь, если бы не Дэн с Темой, я бы завалил все, что только можно завалить. И вряд добрался до экзаменов.

Я не обращал внимание ни на что и ни на кого, но все же до затуманенного рассудка долетали обрывки девичьего трепа, в котором улавливалась дружная, непоколебимая неприязнь к Стрельцовой. Всеобщее порицание. Как к ведьме в средние века. Наша громкая ссора во дворе универа не осталась незамеченной.

Но, знаете, мне было все равно. Вот реально до фонаря. Я купался в собственном горе, я измазался им по макушку, я утоп там, не испытывая никакого желания выбираться наружу. И спасаться.

Керимов в прямом смысле вытаскивал меня из дерьма, когда по утру заявлялся на хату, промывал желудок, пихал таблы, как нашкодившего кота тащил, ухватившись за лохмы на затылке, в душ, а потом успокаивал, пока я глотал жалкие, соленые слезы, смешивая обреченный вой с рычанием на полу душевой кабины.

А под новый год приехал отец, вытащил за шкирку и повез домой. Выхаживали меня всем скопом. Керимов, Гриф, мама, папа, даже мой пес не остался равнодушным.

В итоге тридцать первого я все же собрался с предками на горнолыжку. И был до усрачки рад, когда в аэропорту увидел запыхавшуюся морду Керимова, который, непонятно как, умудрился достать билеты на тот же самый рейс и в тот же горнолыжный комплекс.

До вечера мы пропадали на склонах, вечерами таскались с моими предками по рестикам, а ночами до самого утра зажигали в клубах. Там то и познакомились с двумя сестрами, Ингрид и Норой. Нора являлась обладательницей соблазнительно тонкой талии, широких бедер и тяжелой, увесистой груди. Короче, стопроцентное попадание во все кинки Керимова. Ингрид же была полной противоположностью сестры. Высокая, тонкая, гибкая. Единственное, что их с сестрой объединяло, так это светлые, мягкие, длинные волосы. И глаза. Серые, как сталь.

Помню, как наматывал эти светлые пряди на кулак, вбиваясь резкими толчками. Пытаясь изгнать из своего сознания образ совсем другой девчонки. В такие моменты я не переносил взгляда Ингрид. Ее холодной стали. Потому что в своем сознании уже утопал в янтарном блеске совсем других глаз.

Утопал и ненавидел. Ускорялся, сжимая мягкие волосы сильнее, пытаясь наказать, но не Ингрид. Другую. Совсем чужую, но самую единственную на свете.

Однажды ночью, уже перед самым отъездом, когда я вернулся в арендованный родителями шале, меня поджидала мама. Время уже близилось к утренним часам. Кругом тишина, покой, снег, природа.

Она сидела перед зажженным камином с кружкой ароматного кофе.

- Хочешь горячий шоколад? - спросила, мягко улыбнувшись.

Без всяких предисловий, выяснений, почему явился такой помятый, пьяный, как собака.

- С маршмеллоу? - спросил и устало завалился на кресло рядом с ней.

Огонь мирно потрескивал, расслаблял.

- Да, с клубничным. Как ты любишь, родной.

Я благодарно кивнул, а потом потащился за ней в кухонную зону. Забрался на высокий табурет и наблюдал, как мама колдовала возле плиты. Словно в детство окунулся. Когда был еще совсем мелким и беззаботным.

Вскоре меня окутало знакомым запахом горького шоколада и молотых зерен. И так невыносимо накатило. Скрутило, вывернуло наизнанку. Я упал головой на сложенные перед собой руки и сжал челюсти, чтобы и звука не издать. Но глаза дико резало, слезило, драло. Было стыдно и страшно.

И когда учуял мамины тихие шаги, дымный запах шоколада и клубники, мамину руку на своей спине, не смог совладать с эмоциями.

Прорвало плотину.

Я сотрясался, не смея показать лица, сжимая кулаки в сложенных на столешнице руках, а мама почти невесомо наглаживала меня, прижимаясь, пытаясь своей хрупкой фигурой обхватить, спрятать, укрыть собой от всего накопившегося дерьма.

- Не получается, сыночек, да? - приложилась щекой к моей вздрагивающей спине. – Не стыдись. Никому не скажу. Ты у меня сильный, хороший мальчик. Самый лучший мой мальчик.

Мама не стала пытать беспонтовыми допросами. Сама догадалась, отчего меня так сломало. Потому что, после всей вскрывшейся, как нарыв, правды, я все ей про Нику рассказал, ничего не утаил, когда после очередного загула Дэн привез меня к предкам лечиться.

Мы долго сидели на кухне, судорожно цепляясь друг за друга, пока я не выпустил из себя всю скопившуюся муку, как сгустки крови, которые не позволяли организму функционировать нормально. Мама помогла мне избавиться от них, очиститься, а потом напоила своим самым вкусным горячим шоколадом.

В универ я вернулся другим. С дырой под ребрами. Очерствевший. Покореженный. Но боль притупилась.

Как на автомате посещал консультации. Готовился, сдавал экзамены. Керимов закатил грандиозную тусу по случаю окончания первой сессии.

На каникулы переселился к родителям домой. На квартиру же вызвал клининговую службу, которая до блеска отскоблила хату. Но находиться там я все равно больше не мог. Потому что слишком яркие вспышки будоражили нутро.

Все там хранило воспоминания о ней. Моя кровать, душ, раковина в ванной, где вместе чистили зубы, кухня, диван в гостиной. Пустые полки в гардеробной, которые выделил для ее вещей, а теперь они просто пустовали, потому что выкинул все до последней шмотки, до последней побрякушки, которая могла бы подкинуть очередной флешбек.

Оставил лишь футболку. Спрятал в самый дальний угол и притворился, что забыл.

Очередной семестр подкрался незаметно. И сразу оглушил совместными потоковыми лекциями.

Стрельцова сидела одна. Пространство рядом с ней пустовало. Я очень надеялся, что справлюсь. Что не отколю какую-нибудь херню. Но ее спокойствие, гребаное равнодушие меня просто выбесили. В то в время пока я по частям себя собирал, чтобы хоть как-то на человека быть похожим, Ника, судя по всему, просто жила, как ни в чем не бывало.

Когда мы с Керимовым и Грифом появились в аудитории, она даже голову не подняла. Даже не взглянула на меня своими лживыми глазами. Будто бы и не было у меня ее, а у нее меня. Нас вместе. Друг у друга.

Не сдержался.

Сел прямо за ней на последнем ряду. Дэн матернулся. Нафига так делать, типа. Артем просто с пониманием хмыкнул.

А я достал телефон, нашел наше видео, где Стрельцова лежала на моей груди с прикрытыми глазами, водила кончиками пальцев по моим ребрам, животу и тихо шептала:

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,

Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес,

Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой,

Оттого что я тебе спою — как никто другой.

Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,

У всех золотых знамен, у всех мечей,

Я ключи закину и псов прогоню с крыльца -

Оттого что в земной ночи я вернее пса...*

Ника замерла. Напряглась спиной. Узнала свой голос. Узнала, как читала мне Цветаеву. А потом медленно повернула голову. Ее глаза блеснули, губы обиженно поджались. Но я, словно отъявленный мазохист, наслаждаясь этим моментом, еще раз запустил видео, ехидно оскалившись в ответ. Нереальных усилий мне стояло сдержать лицо, потому что внутри прорвалась гноившаяся рана. Кого я больше наказывал? Нику? Или себя? Кому мстил?

- Ты меня снимал?

Невозможно прекрасная, подлая, лицемерная стерва.

- Снимал, - я вырубил видео и отложил телефон на лавку, чтобы она не дотянулась, если у нее вообще была такая мысль. - Боишься? Что папику твоему покажу? Как ты мне стихи читала? - лениво откинулся на спинку, сложив руки на груди. - Ник, а ему ты тоже читала? Может, ты всем читаешь, с кем трахаешься? Типа, фишка такая, чтобы в штаны покрепче залезть.

- Бэк, твою мать, - прошипел сбоку Керимов.

Я и сам понял, что лишнего сморозил. Но боль она такая. Рвалась наружу всеми возможными способами.

Стрельцова выбежала из аудитории за пару минут до появления препода. А я с застывшей маской вместо лица сверлил взглядом двери. И ждал. Сам не понимал, чего именно.

* стихотворение Марины Цветаевой "Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес"