Глава двенадцатая. Сонная

— Куда мне можно сесть?

Лео избегает даже смотреть в мою сторону. Понимаю, у него есть много чего мне сказать, но он не имеет на это права. Кто я ему? Просто попутчик, человек, имеющий собственную голову на плечах, свою судьбу.

— Садись, куда хочешь.

— Я сяду так, как тебе удобно. Ты хотела спать? Займи место у окна, обопрись спиной на иллюминатор, ноги сможешь положить на второе сиденье.

Тон у него тяжёлый. Неужели переживает из-за своего места в бизнес-классе?

— Слушай, — говорю, а самой как-то так паршиво. — Зря ты это сделал. Давай, я схожу, предложу ей любые два места, а ты иди обратно, тебе же работать нужно.

Его взгляд пронзителен. Даже очки не помеха это понять.

— У тебя инстинкт самосохранения есть вообще? Или совсем атрофировался?

— Ещё как есть. Не просто есть, а отработал целых два года на полную катушку. Я жива — и это доказательство его беспрецедентной эффективности.

Я не отвожу взгляда, он тоже. И теперь в нашем обмене даже больше энергии, чем прежде.

— Скоро будут кормить. Дождись и ложись спать — тебе действительно нужен отдых. Ты устала, — он всё ещё не приветлив, но жёсткости больше нет.

Я выдыхаю, понимая, что всё уже случилось — он будет лететь рядом со мной. Поздно пытаться сгладить эту ситуацию для него. Успокоившись, понимаю, что у меня дико болит голова. Опускаю лицо в ладони и сижу неподвижно в надежде, что это поможет.

— Болит голова? — почти сразу получаю вопрос.

— Да просто психанула, скоро пройдёт.

— Не пройдёт. Я думаю, у тебя сотрясение, поэтому ты так легко выходишь из себя.

Слышу, он отстёгивается. Через мгновение хлопок — открывает багажную полку. И ещё очень короткое время спустя уже трогает меня за плечо:

— Лея, вот возьми выпей.

В его руке баночка с капсулами.

— Что это?

— Обезболивающее, вроде Адвила, но чуть более эффективное. Тебе будет достаточно пока одной, но если боль будет сильной — дай знать, дозу можно повысить. Вода есть?

— Нет. Наверное, я пропустила, когда разносили.

— Вот, возьми мою, я ещё не открывал бутылку. И обязательно по приезду покажись врачу!

От его таблетки мне капитально легчает, даже настроение поднимается.

На обед приносят жёлтое пюре из неизвестного овоща с курицей, пирожное и салат. Я беру яблочный сок, Лео воду. Всё очень вкусно, но для габаритов Лео маловато. Однако он молчит, добавки не просит. Минут через десять к нам подбегает Клэр:

— Извините, — обращается она к нему. — Вы же из бизнес-класса? Вот меню, хотите сделать заказ?

— Я поменялся, теперь моё место здесь, и нас уже покормили. Предложите меню женщине с ребёнком на моём месте.

— Она уже заказала. Очень довольная, — Клэр улыбается, и я отчётливо вижу, что в этой улыбке закодирована тысяча извинений.

— Мне тоже ничего не нужно. Обед был сытным, — он улыбается ей в ответ, всем своим видом уверяя, что «всё в порядке», его удобства никак и ничем не стеснены, он всем доволен.

— Вы можете в любой момент позвать меня или кого-то ещё из нашей команды, и мы всегда будем рады помочь, — она очень настойчива в своих извинениях.

— А можно я закажу?

— Конечно, — Клэр протягивает мне меню даже с облегчением.

— Нам две порции суши, пожалуйста, и… а это бесплатно? Ну, стоимость входит в его билет?

— Да. Любой заказ без дополнительной оплаты от авиакомпании.

— Тогда нам две порции суши, два пирожных, один стейк ему и два бокала белого вина. Так нормально? Его билет потянет?

— Наша авиакомпания будет рада выполнить любой ваш заказ в качестве извинений за инцидент.

— Спасибо, — благодарит её Лео, глядя на меня. И вот мне сквозь стёкла его очков точно не видно, но кажется, смотрит он с прищуром.

— И от меня привет, то есть, спасибо, Клэр. Мы с Клэр одноклассницы, — зачем-то сообщаю ему.

У Лео взлетают брови.

— Да, это правда, — кивает Клэр, не переставая примирительно улыбаться. — Всегда приятно встретить друзей в рейсе. Я вернусь через десять минут. Меню оставляю — подумайте, может, вам захочется чего-то ещё, — суёт его в руки Лео, и он берёт, не упирается.

— Вот мне интересно, что говорит тебе мама по поводу твоих манер? — спрашивает у меня, как только Клэр исчезает в проходе.

— Мама? Она умерла, когда мне было десять. А в день моего шестнадцатилетия исчез и отец вместе с сестрой. Я прожила почти два года на улице. И у меня нет передних зубов. Вот это, — показываю ему четыре верхних резца, — вставные. Правда, как настоящие?

Сейчас мой терапевт точно спросила бы, зачем я выдаю настолько личную (читай, обесценивающую мою привлекательность) информацию тому, кто почти меня не знает, но при этом для меня притягателен? Вернее, она предложила бы поразмыслить над причинами этих провокационных откровений. И я бы, почти не задумываясь, ответила, что да, Лео мне нравится. Я боюсь того, что чувствую, и жажду этого одновременно. Если откинуть всё второстепенное, это и есть то единственное, о чём думает и чего ждёт одинокая женщина моего возраста. И да, я провоцирую его. И немного приоткрываю дверь в мой дворец. Закрыв глаза, жду — войдёт или нет.

Он мог бы сказать «Да, красивые зубы» и отвернуться.

Он мог бы сощурить глаза, рассчитывая на лёгкий и быстрый улов, закинув удочку «У тебя не только зачётные зубы, детка, но и ножки тоже!».

Он мог бы.

Но он молчит. Он молчит и выжидающе смотрит на меня, а я всё ещё сижу с закрытыми глазами, и немо кричу ему: «Господи, Лео! Ты молчишь, и как же мне нравится твоё молчание! Как нравится мне сейчас твой взгляд… Смотри-смотри на меня! И никогда не отворачивайся».

Я большой человек, у которого выбили почву из-под ног, и сделали это, когда он был ещё слишком маленьким. Я девочка, брошенная на растерзание миру. Я река, в которую можно легко войти и выйти. И я жду того, кто найдёт в ней скрытые течения. Мой терапевт утверждает, что я — уникальный экземпляр.

А Лео смотрит, не отрываясь. Для него я больше не девушка из толпы — у меня есть история, а у истории — графические изображения. Краски будут потом.

Еду нам приносят на огромных белых фарфоровых тарелках, а не в контейнерах из фольги.

— Ого! — восклицаю. — А розовая вода для омовения рук будет?

— Ты знаешь, а ведь когда-то была! — смеётся Клэр. — Но времена нелёгкие, конкуренция заставляет сокращать издержки.

— Слушай, а в туалете та розовая жидкость в прозрачном флаконе для чего? Ничего ж не написано!

— Это ополаскиватель для рта.

— Розовый?!

— Ну фирменный цвет Канадских авиалиний какой?

— Красный.

— Ну вот.

— Слушай, Клэр, выпей с нами вина? — приглашаю её. — У меня важный тост! Чтобы больше ничего не случилось!

— Поддерживаю, — неожиданно подаёт голос Лео. — Я готов выпить бутылку за то, чтобы ты спокойно проспала остаток полёта. Мне ещё рано умирать, — скалится.

— Тост бесспорно актуальный, — Клэр не может сдержать улыбку, — но я на работе, ребята. Спасибо, конечно.

— Клэр! — кричу ей вдогонку.

— Да?

— У тебя клёвая задница, но тебе здесь не место — знай это! — она прикрывает глаза рукой и убегает ещё быстрее. — А у тебя красивые руки — тоже знай, — говорю Лео.

В его глазах непонимание. И я объясняю:

— Мы не говорим, что думаем. Часто запрещаем себе чувствовать и редко признаёмся в любви тем, кто дорог, скрываем ненависть, огорчение, боль. Мы делаем положенное, забывая о мечтах. Мы служим долгу, жертвуя слишком многим, и делаем это в надежде избежать сложностей, неприятностей, обид, неопределённости. Но жизнь всё равно щёлкает по носу. Безжалостно, и когда меньше всего ждёшь, размазывает его по твоей же физиономии. И знаешь, что самое ужасное?

— Что?

— Травма не смертельна. Ты обязан! Именно обязан жить дальше. Улыбаться людям, убеждая себя, что они не видят и не обсуждают твой поломанный нос за твоей же спиной, работать, никогда не опаздывать, съедать за день минимум пять овощей и фруктов, трижды в неделю посещать фитнес, раз в месяц родителей, иногда встречать друзей, на которых порой смотришь и думаешь: а друзья ли они? Или так, временные попутчики?

Я вздыхаю и зависаю в паузе. Лео не спешит её прерывать. Он вообще, как мне кажется, решил мне не мешать.

— Короче, я задалась целью прожить один месяц своей жизни с точностью наоборот: одеваться, как вздумается. Быть честной с людьми и с собой в первую очередь. Говорить правду, не скрывать ни эмоций, ни чувств. Делать, что хочется (особенно если хочется очень сильно): искупаться в фонтане в жару, питаться только мороженым и пить столько кофе, сколько влезет, потратить состояние на кольцо с бриллиантом, — растопыриваю пальцы прямо перед его носом, предъявляя приобретение, — потому что, будем честными, вряд ли когда-нибудь я получу его так, как хотелось бы, а если это даже и произойдёт, оно никогда не будет таким, какое мне хотелось бы. Кстати, из-за этого кольца мой банк заблокировал карту посреди отпуска, заподозрив в мошенничестве.

Лео вскидывает в удивлении брови.

— Да-да-да! — соглашаюсь с его реакцией. — Видишь? Стоит тебе хоть немного выбиться из стада роботов, как ты тут же получаешь от системы по башке! Это ещё что! Автоматический платёж за ипотеку, скорее всего, тоже не прошёл, так что по приезду домой мне ещё, возможно, придётся бомжевать. И искать работу.

— Что со старой?

— Я же сказала: месяц говорю только правду. И этой правды накопилось слишком много, особенно для моего босса. Ты не представляешь, какое это было удовольствие! Облегчение! Освобождение!

Наклоняюсь к нему чуть ближе и добавляю шёпотом:

— Мне показалось, в тот момент мои ноги оторвались от Земли. Если бы у меня сохранилась перинатальная память, то уверена, испытанная тогда радость вполне сравнима с радостью от собственного появления на свет!

Опьянение вскоре проходит, наваливается усталость, меня клонит в сон. Лео только что вернулся из туалета с зубной щёткой и пастой в руках — вот, какая серьёзная гигиена полости рта у человека.

Я закрываю глаза и представляю себе, как он чистит зубы. Но вместо зубной пасты, размазанной вокруг его рта, я отчётливо вижу белое полотенце, обёрнутое вокруг крепких бёдер. Его верхний край расположен так низко и так ненадёжно, что я вижу… волосы его нижней части живота. Ещё не “те” волосы, но мне и этого “перца” вполне достаточно.

— Ты покраснела, — замечает.

— Жарко мне… что-то.

— Хочешь, добавим оборотов вентиляции? Поток воздуха можно направить на лицо — сразу станет легче.

— Спасибо, мне уже лучше. Не беспокойся! ты очень любезен, беспредельно учтив и ВСЕГДА готов помочь, но я тут… здесь в полном порядке. В полнейшем, да. Было жарко, уже не очень. Я выживу, можешь не сомневаться.

— Хорошо, — неуверенно соглашается.

И я снова закрываю глаза, но полотенце больше не возвращается. Я пробую поставить всю фигуру целиком к зеркалу, но воображение отказывается работать с таким набором данных. Вместо этого Лео улыбается и жуёт завтрак, сидя за высоким столом на милой кухоньке в жёлто-белых тонах. На нём надет тёмно-синий джемпер, и в глубине его выреза я залипаю на нежность кожи у основания шеи и ниже на груди, где тоже есть совсем немного волос. У меня что, пунктик с этими волосами? Я подхожу, целую это место и пробую языком. Волосы жёсткие, кожа нежная…

— Тебе опять жарко?

— Чёрт, — говорю. — Ты разбудил меня! А мне снился такой хороший сон!

— Эротический?

— Да с чего ты взял? И что ты себе позволяешь, вообще?

— Прости, никак не хотел задеть твоё… твою… Ты снова покраснела. Вернее, побагровела.

Ладно, я не только целовала его шею, было ещё кое-что. Моя голова! И в ней я что хочу, то и делаю!

— Я, пожалуй, лягу, как ты придумал. Посплю пару часов, потом уступлю козырное место тебе, идёт? — предлагаю.

— Обязательно, — кивает в ответ.

Ну и я пытаюсь примоститься на двух сиденьях: опираюсь головой о стенку самолёта, подложив под неё две фирменные крошечные подушки Канадских авиалиний и скрученный в жгут плед.

— Возьми и мои, — протягивает Лео свои подушку и плед.

— А ты потом как?

— Мне не нужно, я спать в любом случае не буду.

— Почему?

— Слишком много работы, — сообщает, не отрываясь от ноутбука.

Слишком много работы… Чему же ты вот так, почти без остатка, себя отдаёшь?

— Чем ты занимаешься?

— Инвестициями.

— Инвестициями во что?

— В очень многие вещи.

— Например?

— Например, информационные технологии, лаборатории, школы для детей и колледжи для взрослых в Африке.

— Ты инвестируешь в школы в Африке? Серьёзно? И какова рентабельность?

— Она грандиозна — удовлетворение собой.

— Ты меценат?

— Я инвестор. Я инвестирую в будущее человечества.

— Почему школы в Африке?

— Потому что гуманитарная помощь — не выход.

— А что выход?

— Те, кто впереди, должны дать тем, кто позади, инструменты, а не объедки со своего стола. Я верю, что у человечества есть будущее, и оно заключено в значимости и процветании каждого. В основе любого утопического общества лежит принудительное равенство, и именно поэтому оно утопично. Равенство должно органически вытекать из единства, а единство из благополучия.

— Что привело тебя к этим идеям?

— Жизнь. Иначе не скажешь. Это была просто жизнь. Я впервые приехал в Африку полгода назад и сделал это как сытый образованный белый мужчина, пытающийся отвлечься от личных неурядиц путешествием в те уголки мира, где он ещё не был. То, что я увидел, не заставило меня забыть о своих проблемах, а позволило смотреть на них иначе.

— Как? Как смотреть?

— Мы не всесильны. Каждый из нас выжимает из себя максимум того, что может, что заложено в нём природой. И это наш долг — сделать всё, что в наших силах. К сожалению, не всегда мы побеждаем, чаще терпим поражение. Но если смотреть глобально, понимаешь, что в мире есть много мест, где ты ещё пригодишься, и много таких, где именно ты жизненно необходим.

Я смотрю на него во все глаза, даже сон пропал.

— Я никогда не бывал на сафари. И вот решил, что время пришло. Наш маршрут пролегал через дикие места и поселения, мы ехали на машине, упакованные провиантом, бутилированной водой и ароматизированной туалетной бумагой. Когда проезжали деревни, часто за машиной бежали дети с протянутыми руками. Они не просили денег, не просили даже еды, только воду. Они хотели пить, Лея. Маленькие человеческие создания, с тонкими руками просили у богатых белых мужчин, приехавших к ним развлекаться, воды. Как много людей, озабоченных датой выхода новой модели айфона, знает об этом? Как много людей хочет об этом знать? В сети полно информации об этом и многом другом, журналисты снимают документальные фильмы, показывая проблемы человечества в деталях, но люди, включают свои экраны, чтобы смотреть фэнтезийные сериалы. Мы не едины. Никто не знает доподлинно, сколько у нас времени, но известно всем — оно ограничено. Мы давно уже достигли той стадии научного и технического прогресса, которая подразумевает полное преодоление бедности и решение экологических проблем. Мы уже 60 лет как должны быть сосредоточены на изучении Вселенной и не отвлекаться. Желание выжить — единственное, что может нас объединить.

— Я посплю.

— Спи.