Глава тринадцатая. Глаза
Просыпаюсь от боли и чувства онемения в радиусе двадцати сантиметров вокруг копчика. В полумраке даже не сразу соображаю, где нахожусь. Это самолёт, иллюминаторы затемнены фиолетовым газом, кое-где в салоне включён точечный свет, мерцают вмонтированные в кресла экраны телевизоров и слышен только ровный, глухой гул двигателей, изредка негромкие голоса людей.
У меня затекла шея, онемела правая рука и страшно хочется в туалет. Но я боюсь пошевелиться, потому что мои вытянутые ноги лежат на коленях у… Лео.
Хоспаади, думаю, хоть бы они были чистыми! Лихорадочно вспоминаю, где успели побывать мои ноги после последнего душа. Много где. Они много ходили, быстро бегали, тащили чемодан, два часа летели, пять ждали пересадки. А сейчас они на коленях исключительно стильного, безупречного мужика и… обняты его руками.
Он спит. Сидя. Его голова немного запрокинута, очков нет, а руки — самое главное руки — обнимают мои ступни. И это ощущение — тепло его ладоней и ласковость обёрнутых вокруг моих щиколоток пальцев — ярче всех остальных ощущений, ценнее настолько, что я не смею рушить его хрупкость. Его лицо даже во сне не выглядит умиротворённым. Иногда он хмурится, и его пальцы плотнее прижимаются к моим ногам, словно пытаются удержать. Не отпустить.
Уже много лет я хожу по земле, но только сейчас вижу то, что можно назвать совершенством — контур расслабленного сном лица против яркости солнечного света, бьющего в иллюминатор трансатлантического лайнера. Света, яркость которого многократно увеличена отражающей поверхностью ослепительно белой ваты облаков. Я могу пересчитать каждый вьющийся волос его сексапильной челки, но вместо этого просто любуюсь. Любуюсь, стараясь запомнить каждую деталь того, что вижу, и ясно осознавая конечность этого мгновения в пространстве и времени моей душераздирающе одинокой жизни.
Во сне его лицо выглядит более молодым. Сколько же тебе на самом деле лет, Лео? Он хмурится.
Стюардесса тащит по проходу тележку с кофе и напитками. Лео просыпается, поднимает голову, не спеша проводит рукой по лицу, на мгновение сжимает пальцами переносицу. И почти сразу надевает свои очки.
— Вам что? — спрашивает его стюардесса.
— Мне воды. Для девушки яблочный сок.
— Но она спит.
— Сейчас она спит, а когда проснётся, захочет пить.
— Позовёте меня.
— Вы можете не оказаться на месте или быть заняты. Просто оставьте для неё сок сейчас.
Стюардесса наполняет соком стакан и вручает ему. Он устанавливает его в подстаканник на своём столике и просит её:
— Будьте добры также чистую салфетку.
Из салфетки сооружает колпак и накрывает им пластиковый стаканчик с соком.
Я притворяюсь, что сплю, а хочется плакать. И я бы поплакала, если б умела, если б знала, как. А так приходится скулить внутри.
Лео больше не прикасается к моим ногам, хотя они продолжают лежать на его тёплых бёдрах, в его руках уже знакомый мне блокнот, и в этом блокноте он что-то усердно пишет, консультируясь, время от времени, в своём планшете, и ещё реже включает телефон. Ждёт звонка, думаю. Только это отличает телефон он планшета. Но кто ему сюда дозвонится? Или это у него уже привычка?
Вскоре около него собирается толпа из стюарда и стюардессы — у бабки с краю опять проблемы. В прошлый раз она не могла разобраться с телевизором, до него ей требовался плед потеплее, пару раз она на кого-то жаловалась. А вот теперь, похоже, очередь дошла до нас.
— Я прошу прощения, — обращается к Лео молодой блондин Брэндон, включая свет у него над головой. — Вы не могли бы нам показать, что Вы пишете?
— Зачем? — с искренним возмущением вопрошает Лео.
— Прежде всего, я ещё раз прошу у Вас прощения и спокойствия. Дело в том, что дама в кресле напротив уже несколько раз жаловалась на Вас. Она утверждает, что Вы иностранный шпион и переписываетесь на зашифрованном языке с террористами.
— Что? — теперь в голосе Лео ещё больше искреннего возмущения.
— Мы подумали, что лучше разобраться с этим на месте, чем заставлять пожилую даму нервничать. Можно посмотреть Ваш блокнот?
— Пожалуйста, — Лео вдруг становится совершенно спокойным и протягивает стюарду блокнот.
Тот внимательно изучает, переворачивает листы.
— Похоже на математику.
— Логарифмические и дифференциальные уравнения, если точнее, — кивает Лео, с трудом пряча улыбку. — Ничего, собственно, сверхсекретного, максимум моя коммерческая тайна, которую я по закону имею право защищать, но не вижу в этом сейчас принципиальной необходимости.
Стюард, изначально зная, на что шёл, всё равно густо краснеет. Только Моник — судя по бейджику — рядом с ним не до конца понимает весь трагизм и комичность ситуации:
— Вы математик? — спрашивает.
— Программист.
— Я ещё раз приношу извинения… — спешит перебить её стюард, но Лео устал слушать как раз именно его.
— Всё в порядке.
Стюардесса принимает на себя роль медиатора:
— Беспокоиться не о чем, Пайпер, — обращается к бабке. — Ваш сосед математик, это математика, мэм. Вам принести ещё воды? Подушку? Печенье?
— Свежих мозгов? — подсказываю ей, и Лео вздрагивает.
— Ты уже не спишь?
— Телешоу — страшная вещь. Людей с маринованными мозгами становится всё больше, — говорю, подбирая под себя ноги.
Стюардесса хмурится, бабка смотрит на меня с непониманием и недоверием. Но мне на обеих наплевать:
— Ты, иностранный шпион, чего не разбудил меня, чтобы ноги убрала?
— Они мне не мешали.
— Ладно. Пора меняться сценами, — говорю ему. — Сейчас только шоу досмотрю, — нажимаю кнопку, понижая затемнение в иллюминаторе. — Как же красиво! Каждый раз не могу оторвать глаз от этого дива, — снова жму на неё, чтобы запустить фиолетовый газ в пространство между стёклами.
Лео пристально наблюдает за моими действиями.
— Мне кажется, в моей жизни ещё никогда не было так много солнца. И оно здесь какое-то сюрреалистичное, ты не находишь? — говорю, как только яркий солнечный свет заполняет всё пространство вокруг нас.
— Я думаю, нам крупно повезло, что поблизости нет кричащих младенцев.
— Это точно, — соглашаюсь, глядя на него и желая большего, нежели только отражение иллюминаторов в стёклах очков. — Слушай, ты не мог бы на пару секунд снять свои эти… очки? — наглею.
— Зачем?
Вначале я не отвечаю — смотрю на его голубоватые стёкла, стараясь увидеть сквозь них. Затем сознаюсь:
— Хочу знать, какого цвета у тебя глаза.
Пару секунд он обдумывает мои слова, затем медленно их снимает. Тишина. Тишина в саду зелёного чая.
— Зелёные, — сообщает с улыбкой.
— Зелёные… — соглашаюсь с ним.
— У тебя рот открыт, — ставит меня в известность. — И голова сейчас опрокинется назад. Ты выглядишь, как Алиса, провалившаяся в кроличью нору.
— Я и есть Алиса, провалившаяся… в нору. А в ней неожиданно сад. И чайные листья… или гвоздика?
— Зависит от света.
— Зелёный чай — мой любимый, — сознаюсь, немного придя в себя. — Кажется, я только что влюбилась.
Лео не может сдержать смешок и опускает глаза — этот парень ещё способен смущаться. Хотя, я кого угодно могу смутить. Но у меня месяц только правды, и я себе в ней не отказываю:
— Почему у меня ощущение, что я давным-давно тебя знаю? Не несколько часов, а лет, может быть, сто? — говорю ему, пересаживаясь на место у прохода, уступая ему своё.
— Серьёзно? А я как раз хотел спросить, не встречались ли мы раньше?
— Что у тебя? Близорукость? Дальнозоркость? — спрашиваю.
— Ничего. Я вижу нормально. По крайней мере, пока.
Оторопеваю:
— А очки зачем?
— Я много часов провожу за экраном — до пятнадцати в сутки. Глаза воспаляются и болят, слизистая сохнет.
— И очки помогают?
— У них специальные стёкла… — начинает. — Они защищают от избытка синего цвета, который вредит глазам.
— Не защищают, — с сожалением качаю головой — вокруг его радужки рассыпаны микроскопические кровавые ручьи и реки. — Это плацебо, — резюмирую.
— Может, и так. Но мне легче, а это главное, разве нет? — косится с улыбкой.
— Одержим и отдал себя делу целиком? Без права на семью и переписку?
Он кивает:
— Это. Но больше отсутствие чего-либо ещё, чему хотелось бы себя отдавать.
И вот теперь он отворачивается. А я мысленно прошу «Не надевай очки, только очки не надевай!» И он их не надевает.
— А ты бы хотел?
Он не отвечает, и я уточняю почти шёпотом, который в этом гуле моторов и гомоне пассажиров едва можно расслышать:
— Чтобы они были? Те, кто станет пить твоё время? Как листья зелёного чая пьют воду и солнечный свет?
Он словно вздрагивает и рывком поднимается.
— Пропусти, — требует.
Сжав зубы, я делаю то, о чём он просит. Лео открывает багажный отсек, вынимает сумку.
— Ты не могла бы пересесть?
Как только я это делаю, он бросает сумку на моё сидение, раскрывает молнию. Прямо сверху на вещах лежат две книги, я вижу их мельком, но успеваю выхватить на корешках слова «Астрофизика» и «Психотерапия», под ними что-то из одежды, ещё планшет, ноутбук, провода, зарядные устройства и… пакет с лекарствами. Их не то, чтобы много… но в общем, достаточно, чтобы в моих внутренностях что-то надорвалось. На мгновение я не могу дышать, хмурюсь и морщу нос, как от боли.
— Ты в порядке? — спрашивает меня.
— Нет. Сердце болит.
— Давно?
И я непроизвольно ищу глазами монитор со статистикой — 2 часа 37 минут в небе.
— 2 часа 37 минут.
— Попробуй снова вздремнуть. Отдых всегда помогает. А лучше поймай стюардессу и попроси принести чего-нибудь покрепче. Виски, к примеру. Виски — вещь… на первой стадии.
— А на второй?
— А на второй уже редко что помогает. Но тебе до неё ещё далеко.
В его руке зажат небольшой флакон из белого пластика.
— А это что? — спрашиваю.
— Это капли для глаз — снимают напряжение. Тебе не подойдёт.
— А вдруг?
Он пожимает плечами и протягивает флакон мне:
— Как скажешь.
Но я не беру:
— Давай вначале ты, а я после.
Кивнув, он затягивает на сумке молнию и уходит.
— Лео! — кричу.
Не оборачивается.
— Лео! — ещё громче.
Но он теперь довольно далеко, а шум в самолёте такой обманчивый, вроде бы и не ощущаешь его, и только крикнув, обнаруживаешь, что голос твой словно растворяется в движении.
Догоняю его у туалета. Кабинка занята и Лео стоит, облокотившись плечом об угол. Смотрю на него, и ощущаю боль. В ноге. Ему больно стоять.
— Лео!
И вот теперь только он меня слышит.
— Что? — спрашивает удивлённо.
— Давай помогу.
Он поднимает брови, сжимая губы, чтобы скрыть улыбку:
— Э… ты серьёзно?
— Капли давай!
У меня нет настроения для лёгкого флирта, у меня болит нога, причём так, что терпеть сложно. Нелегко терпеть.
— Как ты там собрался выворачиваться в антисанитарии?
— Ну… очевидно, так же как и всегда, — пожимает плечами, и улыбается теперь только глазами.
— В отличие от «всегда» в данном отрезке твоего особенно счастливого времени у тебя под рукой есть я. Я закапаю. Я умею, не сомневайся.
— Сомневаться в тебе — всё равно, что рыть себе могилу, — заявляет, прищурившись.
— Где хочешь?
Он совершает короткое движение головой, будто растягивает мышцы:
— Почему в твоих вопросах всегда тройное дно?
— Я даю людям выбор. Как в «Эффекте бабочки». У них всегда есть шанс изменить ход событий. Например, вместо годовой декларации заказать поход в горы. Ты вот, кстати, бывал на озере Морейн?
— Какой уважающий себя канадец не побывал на самом знаменитом канадском озере?
— Ну, вот представь, я тоже там отметилась. С клиентом. Просто однажды у него спросила: вместе или в одиночку? Я имела в виду доходы его будем сводить с расходами в режиме «вопрос-ответ», или мне сделать всё на своё усмотрение. Он ответил: я не хочу ехать в одиночку. Но никто из близких не соглашается. Друзья заняты, у жены свои интересы. Дети тоже сами по себе. Я ему говорю: «Что может быть слаще одиночества в самом сердце природы? Только ты и она — как в самый первый раз». Он задумался. Потом ответил «Ты». Мне понравился этот ответ. И мы съездили.
Какое там самое глубокое в мире озеро? Байкал? Враньё. Самое глубокое в мире озеро — Лео. И в нём вода цвета зелёного чая. И чем дольше в него вглядываешься, тем шире раздвигаются его берега. Тем выше полёт орланов над его водами. Тем мощнее сила притяжения.
— Я спрашиваю, глаза хочешь закапывать в туалете или можем вернуться на место? Положишь голову мне на колени, и я аккуратно всё сделаю.
Он выходит из транса не сразу. Ему требуется на это время.
— Лея…
— Да?
— Ты… умеешь… вводить в… гипноз?
— А тебе это нужно?
— Очень.
— Умею.
— Сможешь повторить?
— Не уверена. Я не умею этим управлять. Всякий раз всё случается само по себе.
Он кивает.
— Давай на коленях.
Я не двигаюсь с места и на его вопросительно застывший взгляд отвечаю:
— Руки перед процедурой помою и приду.
— Верно, — соглашается, улыбаясь.