Глава 2. Треугольники

– А разве людей надо понимать? – Конечно. Иначе как же с ними ужиться? «Певчая птица крылья не машет» («Saezuru Tori wa Habatakanai») Февраль 2017 года, Москва. 1 Квартира Арсена. Бакулевский центр. «Проснулся в семь утра от того, что рядом на тумбочке пиликал будильник, а еще от того, что на моем плече тихо спала Сашка. Изогнувшись, ухитрился прихлопнуть ладонью часы. Посмотрел на нее, улыбнулся. Нет, спит она, конечно, потрясающе: спокойное, безмятежное лицо, вызывающе припухшие губы и беззащитная кисть руки, уцепившаяся за меня так, словно она боялась, что меня от нее заберут. Разглядывая ее, осторожно погладил ее тонкие длинные пальцы и откинулся на подушку. Голова поразительно чистая, как поверхность стеклянного шарика, и я начинаю гонять в ней мысли, туда-сюда. Странный вчера был день, и еще более странный вечер. Сложная операция, когда все, что ты знаешь, сосредоточено в твоих руках. Очередная маленькая победа над смертью, усталость. Внутреннее опустошение. Катя… И вдруг – нечаянная встреча в вестибюле, когда ты уже успел убедить себя в том, что ты больше не хочешь ЕЕ видеть. Резкий, как толчок ладони в грудь, удар в сердце, когда ты внезапно ощущаешь всю её боль, отчаяние и растерянность. Попытка уйти, сбежать от нее – и все равно ты возвращаешься к ней обратно, потому что не можешь бросить её вот так, одну – а может, ты просто не можешь уйти от неё… Поездка ко мне, ее лихорадочные, странные и, в то же время, пустые взгляды. Мой побег от неё на кухню, где я, закрывшись от неё дверью, стоял у мойки и, вцепившись в столешницу, мучительно пытался сообразить, почему же все так нелепо? Приоткрытая дверь в ванную, как ее маленькая провокация. И её по-настоящему сильный ход – взмах полотенцем, обнажающий тело, и ты, кипя от злости на собственное бессилие перед ней, уже собираешься её раздавить, но вместо этого берешь у нее всё… Крик, сорвавшийся с ее губ, распявший тебя с ней рядом. Очередная попытка уйти от нее, закрыться, убраться в свой безопасный кокон – и её возвращение, но в этот раз настоящее и осознанное, как и её желание, резко, сильно, до чертиков впечатавшееся ей в сетчатку. «Что-то идет не по плану», – говоришь себе ты, хотя давно уже знаешь, что это «не по плану» началось не вчера, а, кажется, в тот самый день, когда вы впервые встретились. Но если сначала ты пытался сбросить «это» с себя, стереть, избавиться от него всеми силами, то сейчас ты ощущаешь себя в совершенно незнакомом тебе состоянии удивительного умиротворения. Мне действительно хорошо с этой женщиной. И мне нереально уютно сейчас, точно я понял, что отныне она и я будем смотреться только в одно зеркало. Так что же это такое, чувак? Ты говоришь себе: «Я не знаю», но ответ есть. Больше того, он буквально лежит на поверхности. Он был даже тогда, когда ты загораживался от неё баррикадой из слов, вроде «влип», «сдался» или «попался». Но ты не сдался – просто ты пока что предпочитаешь не произносить «это» вслух, обойти стороной, точно боишься сглазить. Просто тебе нужно время. Просто так проще, так легче. И так пока что проще ей, раз уж она сказала тебе, что «больше не хочет выбирать сердцем». В какой-то момент в голове возникает мысль, что надо бы встать с кровати и убрать ту фотографию из гостиной, спрятать ее от греха подальше, но я уже знаю, что не сделаю этого. И дело даже не в том, что Саша наверняка ее уже видела, а в том, что, хотя я пока не готов выложить ей о себе всю правду, обратный отсчет уже начался и отступать мне, в общем-то, уже некуда. Кожей плеча почувствовал взмах ее ресниц, прежде чем услышал ее севший со сна голос: – Здравствуй. – Привет, – с улыбкой смотрю на неё. Интересно, что в глазах у нее сейчас столько чувств, что даже становится непонятно, как у одного человека в принципе может быть такая палитра эмоций: ощущение безмятежности утра, радость при виде меня («Ты здесь»), смущение при воспоминании о первой совместной ночи («Боже, что я творила»), внезапная тревога, навеянная, очевидно, мыслями о ее мальчике и что-то еще. Ожидание. Она пытается угадать, как я себя поведу – и в следующий момент я ловлю ее губы, а она упирается спиной и пяткой в матрас. Еще через минуту моя ладонь лежит на ее животе, а я делаю то, что, в общем, не особо люблю, но то, что ей, кажется, нравится: едва уловимыми круговыми движениями мягкого, расслабленного языка медленно продвигаюсь вверх по её розово-нежной плоти. Ее мягкий интимный запах и тихие, чуть смущенные мурлыкающие горловые стоны, от которых с ума можно сойти. «Господи, Сашка, как же ты это делаешь?» Мой резкий, внезапный укол языком, проникающий внутрь нее, и она тихо вскрикивает. Но мускулы ее живота под моей рукой уже напряглись, а значит, она уже близко. Нарочито медленно выхожу из нее, покружил губами по шелковистой коже между ее распахнутых ног. Внутренняя поверхность бедер у нее очень чувствительная, и Саша снова начинает постанывать. Чуть протестуя, зовет меня: – Арсен, – и, часто дыша, приподнимается, глядя, как моя ладонь припечатала ее живот, а моя взъерошенная голова ритмично и медленно движется между ее разведенных коленей. Поднял глаза, поймал ее взгляд, ухмыльнулся и, провоцируя ее, неторопливо облизнул кончики своих пальцев. Сашка широко распахнула глаза, простонала и откинулась на подушку. Локтем прикрыла лицо и, конвульсируя, всхлипнула, когда я, сменив тактику ласки, прижал пальцы между ее раскинутых ног и, медленно кружа ими, приподнялся на локте и сомкнул губы вокруг маленькой родинки на ее снежно-белом лобке, языком прошелся по острой косточке таза, напряженному животу, кожа которого казалась почти перламутровой от тонкой пленки влаги и льющегося из окна света. Лаская ее, обвел губами поднимающиеся и опускающиеся струнки ребер, окружность груди, втянул в себя напряженную розовую ареолу и наконец поймал ее раскрытые для меня губы. Она ответила, простонала мне в рот и завелась ещё больше. И кажется, ей – слава Богу! – уже наплевать, что за окном утро, и что я вижу ее вот такую, постанывающую и раскрытую, с поднимающимися вверх-вниз бедрами, которые повторяют движение моей руки. В последний раз нашел ее губы, в последний раз медленно покружил внизу пальцами, и, резко съехав на локтях вниз, также жадно, как целовал ее, накрыл ее ртом – правда, успев ладонями защитить ее кожу от уколов своей щетины. В ответ раздался пронзительный крик, и Сашка стала сжиматься. Еще через минуту забилась, практически складываясь пополам, сжимая коленями мою голову, извиваясь и пытаясь вывернуться из-под меня. Поджимая пальчики ног, что-то отчаянно кричит на эстонском. Тяжело дыша, смотрю на нее. «Господи, – проносится в голове, – да я же, кажется, впервые понял значение фразы «до безумия хотеть женщину». Но так не бывает, когда тебе уже тридцать шесть, и ты видел все. Но, видимо, «это» уже действительно витает в воздухе, потому что даже самоубийственная мысль о том, что я становлюсь элементарно гормонально зависим от этой женщины, не вызывает протеста. Сажусь на колени. Ее частое, прерывистое дыхание – и рука, которая ложится мне на бедро и, поглаживая, пытается вернуть меня к ней обратно. – Сейчас, детка, подожди, – лезу в тумбочку. Прошуршал фольгой, взглянул на нее, томную и расслабленную – и тут мне в голову пришла одна интересная мысль. Перегнувшись через нее, хватаю свою подушку. – Хочешь меня придушить? – лежа на боку, слабо усмехается Сашка, наблюдая, как я сворачиваю подушку вдвое. – Обязательно. Но чуть позже, – вернул Сашку спиной на кровать, приподнял ее бедра. – У тебя криминальные наклонности, – протестует она, когда скомканная подушка отправляется ей под задницу. – Еще какие, – закидываю на себя ее ноги. – Интересно, и почему ты всегда предпочитаешь быть сверху? «И действительно, почему?» Хмыкаю: – Потому что снизу я беззащитный. Вхожу в нее. – Кто, ты? Ха-ха… ой! – Ну не ты же, – делаю второй толчок. – Это ты у нас даже если снизу, то все равно сверху. – Да? – изгибаясь, уперлась ладонью в изголовье кровати и затылком в матрас, подставляя мне под обозрение изгиб груди, тонкую линию талии, бархатистый живот. Картинка такая, что смотреть можно до бесконечности. И… надо ли говорить, что я отчаянно увлечен этой женщиной? – Все, шш. После поговорим. – Третий, уже резкий толчок в нее, и ее руки поднимаются, ищут меня. Поняв, что ей до меня не добраться, разочарованно стонет. Еще один толчок, в этот раз медленный и глубокий, и она впивается ногтями в матрас. – О… о Господи! Вот этот-то стон меня и доконал. Впрочем, она всегда умела выворачивать меня наизнанку. Сходу взял нужный темп. Понемногу забирая ее с собой на «тот» свет, сжал ее бедра, добавил пальцы, и она вскрикнула. Еще пара минут, и она, кажется, готова, но я чувствую, что она машинально закрывается от меня – поза чересчур откровенная. Но я уже неплохо знаю ее, а с точки зрения чувства юмора мы с ней действительно всегда смотрелись только в одно зеркало. – Сань, – двигаясь в ней, тихо и вкрадчиво зову я. – М? – она постанывает. – Сань, а как по-эстонски кончить? – Ч-что? – Сашка в изумлении распахнула глаза, приподняла голову, изумленно поймала мой взгляд, и – какое там на хрен смущение, если в ее темных, уже основательно поплывших зрачках загорелись две смешливые искорки. Не сдержавшись, хихикнула, и этот смешок мягкой волной прокатился по ее и моему телу, а я с облегчением выдохнул, ощутив, как она раскрылась. До конца. Для меня. Вся. «Да, детка, мы неплохо изучили друг друга». Впрочем, эта мысль распадается на куски, когда я делаю новый толчок, а еще через пару минут все наши игры в ха-ха заканчиваются, и мы со стонами, под вопль будильника, кончаем практически одновременно. Примерно через двадцать минут я, насвистывая, стою у плиты и орудую ложкой в высокой кастрюльке, деликатно оставив Сашку одну в спальне, пока она одевается. Выходит на кухню ко мне уже собранная, я бы даже сказал, деловитая (строгий пучок плюс свежевыстиранные и свежевысохшие джинсы и свитер). Но, главное, босиком. – Почему не в тапочках? – киваю на маленькие голые стопы ног, быстро-быстро пробегающие по плитке пола по направлению к ближайшему стулу. – Твои тапочки с меня сваливаются, – заявляет она и плюхается на стул, поджав под себя одну ногу. Шевелит пальчиками второй, а я стою и хлопаю ресницами, уставившись на ослепительно-белую узкую стопу с ноготками, покрытыми алым лаком, и пытаюсь восстановить способность связанно мыслить. Господи, что же это за морок такой? Ты пару раз взял ее ночью, она разбудила тебя в пять утра, чтобы продолжить, ровно тридцать минут назад вы еще раз переспали, а ты стоишь и не помнишь, о чем ты вообще ее спрашивал, и только марево картинки обнаженной женской ступни на сетчатке твоих глаз, да еще наступившая тишина напоминают тебе о том, что ты находишься в состоянии невесомости. – Не смотри так, – смущенно шепчет она и, закрыв вспыхнувшее лицо рукой, делает вид, что поправляет волосы. – Как «так»? – придя в себя, подхватываю кастрюльку за ручку и направляюсь к столу. – Ты знаешь, как, – фыркает Сашка, и тут ее лицо изумленно вытягивается, когда она видит, что я выкладываю нам на тарелки. – Это… это что, каша? – вскидывает на меня не верящие глаза. – Мм. Овсянка, – усмехаюсь я. – Слушай, я… я не буду, – растерянно бормочет она, когда я, закусив губу, чтобы не засмеяться, вручаю ей большую ложку. – А бутебродиков вчерашних нет? Господи, тон до того жалобный, что я, не удержавшись, с грохотом ставлю кастрюлю на стол, отворачиваюсь и начинаю хохотать, опираясь о мойку. – Не смешно! – обиженно жалуется она в мою спину. Еле упокоившись, перестал смеяться. Оборачиваюсь: – Ты вчера что помимо холодных бутербродиков ела? – Ничего, – отвечает чуть раздраженно, напоминая мне, что она – взрослая-девушка-сама-по-себе. – То есть, сидела на сухомятке. Да? – Пауза. – Все, Сань, давай, ешь кашу… Или, подожди-ка, так сказать, подсластим тебе пилюлю. – Распахнул холодильник, поискал глазами джем, сваренный Вероникой, прихватил банку и вернулся к Сашке: – На, в кашу положи, будет вкусно. – Зараза, – бормочет она и добавляет что-то еще на эстонском, что, судя по тону, можно перевести как «черт бы тебя побрал, Сечин». Нехотя придвигает к себе тарелку с овсянкой, после чего прицельно смотрит на банку и, открутив крышку, щедро выкладывает на кашу клубничный джем. Зачерпнула эту смесь ложкой и, морщась, потянула ложку ко рту. Буквально слизнула каплю каши, задумчиво пожевала, издала нечто вроде одобрительного: «Хм» и, откинувшись на спинку стула, зачерпнула полную ложку. Переправила кашу в рот и вскинула на меня глаза: – Слушай, а вкусно! – Спохватывается: – А ты почему не ешь? – И я буду, – невозмутимо киваю я и на ее глазах достаю из холодильника тарелку с нарезкой и сыром. Поставил все это на стол и, удобно расположившись на стуле напротив замершей Сашки, начинаю со вкусом складывать себе бутерброд. Саша медленно кладет ложку на стол, и я уже предвкушаю либо взрыв, либо, вообще, ложку мне в голову, но тут она начинает смеяться, и этот звук серебром разливается по моей кухне. – Нет, ну ты нереальный, конечно, – успокоившись, вытирает мокрые от смеха глаза. – Ага, я такой, – довольно киваю я и придвигаю к ней тарелку с нарезкой: – Угощайся. – Да нет, ты, конечно, прав. Я лучше овсянку, а то и так после вчерашней голодовки желудок болит, – недовольно дергает носиком и принимается за кашу. – Таблетку дать? – с бутербродом в руке замираю я. – Слушайте, доктор, идите вы на фиг. – Сашка совершенно по-кошачьи высовывает язык и с коварным блеском в глазах начинает облизывать испачканную джемом ложку. А я смотрю на нее и думаю, что это она нереальная. Нет, не сложная – просто умная, тонкая, очень чувственная, потрясающая в постели и вдобавок с таким чувством юмора, который кое в чем превосходит мой стиль. Впрочем, если разобраться, то мы вообще с ней похожи. «Похожи…» – Слушай, а у тебя когда день рождения? – интересуюсь я, поднося ко рту бутерброд. – Тринадцатого декабря, а что? «Тринадцатого? Забавно. То есть если я родился первого января, то у нас с ней почти ровно девять лет разницы. ЕСЛИ, конечно, родился». Голову моментально сжимают стальные тиски, и я, буквально швырнув на тарелку свой бутерброд, откидываюсь на спинку стула, зажмуриваюсь и начинаю тереть переносицу. «Что ж ты сделала, моя-сука-настоящая-мать, что я даже не знаю своей настоящей даты рождения? Что я тебе сделал, что ты мне так отомстила, и я даже не могу сказать женщине, что у нас с ней чуть меньше месяца разницы в дне рождения?» И флер и романтика беззаботного утра рассеиваются, обращаются в прах, и я уже начинаю жалеть, что Сашка сидит сейчас рядом и видит все это, и что я, чтобы остаться вежливым, даже не могу встать и уйти, закрывшись от нее дверью. Не столько слышу, сколько чувствую, как она поднимается: – Дай мне руку, пожалуйста. – Зачем? – Затем, – сама находит мою ладонь и пытается на нее опереться, чтобы забраться ко мне на колени. – Не надо, – вяло сопротивляюсь я. – Я стою босиком на холодном полу, – жестко напоминает Сашка. Приходится сдаться. Она перекидывает через меня ногу. Через секунду, устроившись на мне, обхватывает ладонями мое лицо и пытается заглянуть мне в глаза, а я отворачиваюсь. – Ну, что случилось? – Да ничего не случилось, – я слабо отбиваюсь, но она не поддается, и я, оставив в ее распоряжении свое лицо, перевожу взгляд в окно. Смотрю куда угодно, только не на нее. Никогда еще не чувствовал свою оторванность от мира нормальных людей так болезненно-остро. – Знаешь… – медленно начинает она. «Знаю что? Что сейчас ты произнесешь: „Расскажи мне и тебе будет легче“ или „Я тебя выслушаю и пойму“? Знаешь, я слышал эту банальщину много раз. А от тебя я совершенно не хочу ее слышать». – Знаешь, я никогда не видела, чтобы у тебя были беззащитные глаза. Мне кажется или ты действительно не даешься? Почему? Потому что тебе неприятно? Или… – она делает паузу и, чуть откинувшись, рассматривает меня. – Или ты просто прячешься? Ощущение такое, что девять лет разницы сейчас не в мою пользу. Больше того, я начинаю чувствовать себя как тот школьник, который, чтобы казаться взрослым, отправляется в школу без шапки зимой, а матушка, отловив его в дверях, вздохнув, сует ему леденец и украдкой навязывает ему дополнительный шарф на шею. Пытаюсь мысленно хмыкнуть или еще как-нибудь обхохмить эту ситуацию и не могу – откровенно говоря, все чересчур грустно. – Я не собираюсь лезть тебе в душу, – тихо напоминает Саша, – но знаешь, ты сейчас еще меньше похож на того мальчика. – Какого мальчика? – не понимаю я. – Того, с фотографии, которая стоит у тебя в гостиной. – Вздрогнув, сжал ее талию, впервые с момента разговора посмотрел ей в глаза. – Скажи, ты очень любил своих родителей? «Любил? Да я был бесконечно им предан, пока чистую воду семейных радостей не замутило грязное маслянистое пятно лжи, и я понял, ПОЧЕМУ они меня усыновили». – Да, наверное, любил, – помедлив, нехотя отвечаю я. – А почему ты спрашиваешь? – Потому что мне это важно, – Сашка пожимает плечами, словно я сморозил какую-то ерунду, и проводит пальцами по моему лицу. Наклонившись, прислоняется к моему лбу своим и шепчет: – Не бойся, я никому не открою твой главный секрет. Я никому не скажу… – пауза, – что ты не только отличный любовник, но еще классно варишь овсянку. – Ах ты… – Не сдержавшись, фыркнул, запустил пальцы под низкий пояс ее джинсов и от души ущипнул ее за упругую задницу. Сашка взвизгивает и в отместку впивается мне в рот. Вкус джема, вкус клубники, ее вкус – и теплое тело женщины, которая, кажется, пытается не только понять, но и услышать тебя. И даже если ты еще не научился ей доверять, то впервые в жизни почти готов поверить в то, что «это» – возможно, что завтра – есть, и что ваше первое с ней утро ты будешь вспоминать гораздо чаще, чем ночь, распластанную на кровати. Мы садимся в машину и едем в «Бакулевский». Сашка, нервничая, курит в окно и внимательно слушает то, что я рассказываю ей о Даниле: – В реанимацию обычно никого не пускают. Спросят, кто позволил, кивнешь на меня, я сам разберусь. Перед тем, как войти туда, снимешь верхнюю одежду, наденешь бахилы, халат, маску и шапочку. Тщательно вымоешь руки. Мобильный и все прочие устройства, которые есть при тебе, обязательно выключишь. В палату к твоему Даниле я тебя не пущу, посмотришь на него из-за специального стеклянного ограждения. – Но, – моментально напрягается она. – Никаких «но». Сейчас в его груди находятся трубки: внутривенные, которые снабжают его жидкостями, плюс еще одна для вывода жидкости из сердца, плюс стоит катетер. Любое неловкое движение, и трубки сдвинутся. А первое, что ты наверняка сделаешь, это попытаешься если не броситься ему на шею, так хотя бы взять его за руку. – Трубки? – Саша вздрагивает. – Сань, пожалуйста, прекрати нервничать, трубки – это нормально, – отвлекшись от плотного дорожного потока, взял ее за руку, слегка сжал ее пальцы и отпустил. – Просто с учетом того, что к ребенку присоединены еще и аппараты для отслеживания работы сердца, одно твое неосторожное прикосновение – и у него будут проблемы. – А если этой ночью… у него уже были проблемы? – Пальцы, в которых зажата сигарета, вздрагивают, да и слова Сашка произносит с трудом. И конечно, уже винит себя в том, что ночью и утром позволила себе отвлечься. – С твоим мальчиком квалифицированный хирург, профессиональная медсестра и анестезиолог. Неужели ты думаешь, что, если бы с ним что-то случилось, они бы не позвонили? – нажимаю голосом, пытаясь вытащить ее из состояния самобичевания. – Кому позвонили, Литвину? Так он же там, по твоим словам! Или я что-то не так поняла? – и она с подозрением уставилась на меня. «Литвин? А причем тут Литвин?.. Ах ты, ё-ты-мое, чуть было не вляпался!.. Хотя, если разобраться, то рано или поздно она все равно узнает, что это я оперировал мальчика. Так может, прямо сейчас ей об этом сказать?» Даже поежился, представив ее реакцию. Предугадать ее сложно. Но, с другой стороны, просвещать ее прямо сейчас еще более неразумно – ее и так ждет невеселое потрясение, когда она увидит ребенка. – Арсен, а ты почему замолчал? – Сашка не сводит с меня внимательных глаз даже тогда, когда тушит окурок в пепельнице. – Да так, ничего. – Покусал губы. – Саш, Литвин – хирург. А нормальный хирург, если он, конечно, в нормальном здравии, трубку возьмет при любых обстоятельствах. – Да? Ладно, хорошо, предположим… И что будет потом, когда Данька придет в себя после операции? – Сашка откидывается на сидении и складывает на груди руки, продолжая разглядывать меня. – Его переведут в палату интенсивной терапии, – делая вид, что не замечаю ее бдительных глаз, посмотрел по зеркалам, хотя вроде как незачем, и свернул в узкий проезд, ведущий к «Бакулевскому». – А из палаты интенсивной терапии твой Данила через три, максимум через семь дней перейдет в общую палату… Кстати, – вспомнив кое-что о ее «мальчике», которого я уже «имел удовольствие» наблюдать в деле, спохватываюсь, – когда тебя пустят к ребенку, то будь любезна, популярно ему объясни, что с первого дня пребывания в «Бакулевском» он становится объектом повышенного внимания медперсонала. Это означает, что врачам не хамить, во взрослого – не играть, не сопротивляться, а послушно выполнять все указания и пить те лекарства – а их будет много – какие ему выпишут. И лежать ему первое время придется практически без движения. И если ему что-то понадобится, то пусть немедленно сбрасывает с пальца напульсник, и врач сам к нему подойдет. Врача можно и нужно звать в любое время. Договорились? – Мм, договорились. – Подъезжаем к воротам, но Сашка вместо того, чтобы хотя бы ради интереса посмотреть по сторонам, продолжает меня рассматривать. – Да, еще кое-что, – напустив на себя безмятежный вид, побарабанил пальцами по рулю, – после операции у твоего парня могут быть перепады настроения, что, в общем, тоже нормально. Но есть два момента, о которых ты должна знать. Во-первых, на груди у него, к сожалению, останется шрам. – Сашка бледнеет. – Сань, – тихо зову ее я, – поверь, хирург резал очень аккуратно, но шов сантиметров в десять все-таки будет. Но через полгода, когда все заживет, можно попробовать сделать лазерную коррекцию. – Коррекцию? Да Данька, скорей, татуировку там себе сделает, – невесело усмехается Сашка. – Ладно, со шрамом все ясно. А что второе? – А второй момент заключается в том, что его, прости, радостное возбуждение после выхода из наркоза может смениться раздражением, что тоже нормально, потому что перепады настроения после кардиохирургической операции на открытом сердце бывают почти у всех. Плюс может немного ослабнуть память, снизится концентрация внимания, появится рассеянность. Переживать из-за этого тоже не надо, потому что эти симптомы обычно проходят в течение месяца. – Ясно. – И последнее, моя личная просьба к тебе, – несмотря на то, что ворота для проезда на территорию «Бакулевского» уже открылись, я не трогаюсь с места и впервые с момента разговора гляжу ей в глаза: – Начиная с этого момента любую информацию о здоровье мальчика ты получаешь только от меня. В противном случае испорченный телефон может стать причиной испорченного здоровья. – А как же Литвин? – прищурившись, выстреливает Сашка. – Арсен Павлович, проблемы? – очень кстати высовывается из будки охранник, который решил поинтересоваться, как долго я еще буду торчать у ворот и играть с Сашкой в гляделки. – А Литвин на некоторое время будет выключен из процесса. – Отворачиваюсь и нажимаю на газ. Проезжая мимо будки, махнул охраннику, извиняясь за его вынужденное ожидание. Парень в форме кивнул, и его голова юркнула обратно в будку. – А знаешь, что, Сечин, – небрежно начинает Сашка, задумчиво разглядывая свои ногти в то время, как наша машина огибает центральный корпус, – вот сижу я и думаю: а какого лешего здесь вчера было? – Ты это о чем? – не понял я. – А это я про операцию Данилы, – отрезает она и, оторвавшись от созерцания маникюра, косится в мою сторону. – Тебе не надо волноваться за мальчика, – быстро говорю я и завожу «Паджеро» в заснеженный квадрат парковки. – Я всегда буду волноваться за этого мальчика, – неторопливо и веско заключает Сашка, – но теперь я еще начинаю волноваться по другому поводу: откуда ты столько знаешь о Даньке? Его шов после операции… его манеры, привычки… А теперь еще и консультации по его самочувствию только с тобой. Что это значит? Может, расскажешь? Пауза. – Может, и расскажу. Пошли? – перегнувшись, делаю вид, что ищу на заднем сидении свой шарф, но Сашка не торопится выходить – как сидела, так и сидит. Больше того, уже успела опереться локтем о дверцу и глубокомысленно подпереть кулаком подбородок. – Конечно, расскажешь, – поймав мой взгляд, кивает она. – Осталось только выяснить, когда? – Ну… давай попробуем поговорить после посещения реанимации, – помедлив, предлагаю я. – Ловлю на слове! – не произнеся больше ни звука, Сашка распахивает дверь машины и выпрыгивает на снег. Скажите, у вас тоже появилось ощущение, что я доигрался и что она с меня, с живого не слезет? В напряженном, я бы даже сказал, в потрескивающем электрическими разрядами молчании мы быстро проходим периметр занесенной снегом стоянки, держа направление к «Бакулевскому». Сашка идет впереди. Я, отставая от нее на два шага, держусь позади нее, разглядываю ее воинственно-прямую спину и попутно пытаюсь сообразить, как я буду выкручиваться и куда после неизбежного объяснения с ней скатится наша история, в лунку ее «вечной признательности» (ой, вот только не надо этого!) или же в лузу профессиональных журналистских разборок, после которых Сашка с присущей ей хваткой распнет меня на ближайшем заборе? Словно почувствовав мой взгляд, Санька прибавляет скорость и, прилично оторвавшись от меня, практически взлетает по ступеням вверх на крыльцо, но у стеклянной вертушки дверей все-таки останавливается. Бросает на меня быстрый косой взгляд и ждет меня, но ощущение, в общем, такое, что сейчас она в бешенстве. Хотя есть еще кое-что: смятение. Очевидно, она тоже не знает, как ей вести себя, если ее догадка, что операцию делал я, подтвердится. И это замешательство читается и в ее сурово, но судорожно поджатых губах, и в угловатых, совсем не характерных для нее, движениях, и даже в ее зрачках, которые, несмотря на ее грозный вид, старательно от меня убегают. Вздохнув, медленно поднимаюсь за ней на крыльцо. Бросив на меня еще один косой взгляд, Сашка разворачивается к стеклянной вертушке дверей. Успеваю зайти следом за ней в узкий стеклянный овал отсека и, осторожно положив ей руку на талию, ощутить запах ее парфюма, который сейчас как-то особенно резко звучит в узком пространстве дверей и в аромате ее волос, чуть влажных от снега. Сашка напрягается, но мою руку с талии все же не сбрасывает, хотя раздраженно проводит ладонью по волосам, и снежинки с ее головы искрящимся облаком падают мне на грудь и тают. Мы выходим в вестибюль, я нехотя отпускаю ее, и Сашка устремляется к вешалке. Остановившись у знакомой колонны с зеркалом, стягиваю дубленку, грустно смотрю, как Аасмяэ с веселой, но довольно нервозной улыбкой здоровается с гардеробщицей, та приветливо кивает ей, словно старой знакомой, и забирает от нее ее куртку. И, в общем и целом, эта сцена начинает напоминать нашу первую встречу в «Бакулевском», но если та ситуация вызывала у меня чувство легкого удовлетворения (тогда я сделал все, чтобы ее смутить), то сейчас я бы многое отдал за то, чтобы эта сцена просто закончилась. – Арсен Павлович, доброе утро! – слышу знакомый голос. – Доброе, – медленно оборачиваюсь, и – только этого мне еще и не хватало! Как говорится, пожалте, Арсен Павлович, бриться… Катя. Стоит напротив меня и, сунув руки в карманы халата, очень мило смеется: – Вы так углубились в свои мысли, что даже не заметили меня? – Да, и действительно… А ты здесь как оказалась? – машинально кошусь на Сашку, которая, прихватив номерок, разворачивается ко мне – и при виде меня и Кати застывает на месте. Моментально обточившееся скулы. Острые иглы зрачков. И только ее рука каким-то нервным, неловким движением пытается вложить номерок в задний карман джинсов и не сразу попадает туда. – А я в бухгалтерию заходила, Лена просила меня документы им занести. А вы кого-то ждете? – Катя очаровательно улыбается и каким-то неуловимым движением одергивает свой халат так, что ухитряется подчеркнуть и без того глубокую линию декольте, после чего, с явным расчетом, выставляет вперед стройную ногу. – Да, жду, – моментально делаю постное монашеское лицо и указываю Кате глазами на Сашку, которая всего за долю секунды тоже успела каким-то чудесным образом преобразиться: расправила плечи, нарисовала на лице еще более очаровательную, чем у Кати, улыбку и теперь грациозной походкой кошки перед прыжком неторопливо направляется к нам. При виде Сашки Катя как-то резко мрачнеет, и у нее в глазах моментально вызревает вполне резонный вопрос, обращенный ко мне: «Это что, ваша девушка?» – Это Александра Аасмяэ, ведущая с телевидения, – пытаюсь быстро разрулить я ситуацию. – Арсен Павлович, не представите нас друг другу? – подойдя к нам, Сашка произносит это таким идиллическим голосом, что Катя, кажется, еле сдерживается, чтобы не прикусить губу, а мне отчаянно хочется просигнализировать Сашке глазами: «У меня с ней ничего не было‼!» Возникает неловкая пауза, во время которой девушки с интересом рассматривают друг друга. – Александра Аасмяэ, – стараясь держаться непринужденного тона, повторяю я и добавляю кое-какие детали: – Александра приехала к нам из «Останкино», будет снимать передачу о нашем медцентре. А это Екатерина Иевлева, наша новая медсестра. Будет работать в моем отделении вместо Лены. – Очень приятно, но можно Саша, – радушно отзывается Сашка, и глаза Кати начинают подозрительно метать искры. – Ах да, ну конечно! Вы же какое-то время назад в «Останкино» хит-парады для молодежи вели? Мне Лена о вас говорила, – с каким-то неприятным намеком бросает Катя и делает вид, что непринужденно смеется. Сашка в ответ моментально растягивает губы в широкой белозубой улыбке, от которой можно просто ослепнуть, но при этом ухитряется бросить на меня очень короткий, но весьма недобрый взгляд, отчего у меня возникает стойкое чувство, что вот теперь я действительно доигрался, и если раньше мне всего лишь грозило объяснение на тему операции ее мальчика, то сейчас на горизонте замаячил весьма нешуточный разбор полетов под общим названием: «Наши недолгие и несерьезные отношения, или С кем ты еще успел переспать за это короткое время?» – Саша, а вы в «Останкино» давно работаете? – между тем интересуется Катя. – Недолго. Мы с Арсеном Павловичем, кстати, там познакомились, – Сашка глядит на меня так, точно видит впервые. – Правда? – Катя талантливо округляет глаза. – А я и не знала. И что, Арсен Павлович у вас часто бывает? – Да нет, всего один раз заглянул, – Сашка пожимает плечами. – Знаете, Арсен Павлович почему-то не очень любит «Останкино». Зовем его на передачи, зовем, а он, к сожалению, к нам не едет. Вот, пришлось самой приехать к нему. – Надо же, как интересно. – Катя все-таки прикусывает губу. – А мне коллеги рассказывали, что Арсен Павлович в последнее время телецентром очень интересуется… – Очень, – встреваю я, наконец сообразив, что это не битва за меня двух соперниц, а весьма емкая, но достаточно колоритная сцена, в которой одна женщина оставляет мне свободу выбора, в то время, как другая делает все, чтобы показать ей, что у нас с ней особые отношения. Только штука в том, что свой выбор я давно уже сделал. Так что для начала поворачиваюсь к Кате: – Катя, Плехова еще не ушла? Плехова – это еще одна наша дежурная медсестра, но она обслуживает только реанимацию. – Плехова? Нет, насколько я знаю, еще не ушла, – любезно отзывается Катя. – А что, вам что-то нужно, Арсен Павлович? Может, я могу вам помочь? – Можешь. Если не сложно, попроси ее подготовить одежду для Саши, для посещения реанимации. Нам в реанимацию надо, к Кириллову, – режу я, наплевав на все эти игры в намеки. – Хорошо. Прямо сейчас? – еще любезнее спрашивает Катя. «Нет, послезавтра!» – злюсь я. – Сейчас. Саша, скажите, пожалуйста, Екатерине свой размер, – бросив это, отхожу в сторону, достаю телефон, делаю вид, что проверяю звонки (и действительно их проверяю), а до моих ушей долетает Катино воркование: – Саша, так какой у вас размер? – Сорок четвертый. – Ой, а я почему-то думала, что больше. Вы такая высокая! – легкий смех. – Стандарты «Останкино», – преспокойно отзывается Сашка. – Понятно, – сообразив, что стрела не попала в цель, Катя откашливается. – Ладно, хорошо. Так в реанимацию и передам. Ну что ж, было очень приятно познакомиться с вами. Заходите, если вдруг еще как-нибудь окажетесь в наших краях. – Обязательно, – безмятежно обещает ей Сашка, и, кажется, еще минута – и девушки облобызаются на моих глазах, но Катя, сухо кивнув мне, резко разворачивается на каблуке и идет к лифтам, а я, судя по выражению лица Сашки, тоже иду… но ко дну. – Ну и что это было? – грустно усмехаюсь я, глядя на взъерошенную, но явно довольную Сашку, оставившую за собой это мини-поле Куликовской битвы. – Ты это о чем? – хмыкает моя журналистка и отправляется к зеркалу, где и останавливается, и начинает придирчиво разглядывать свое отражение. Поправила свитер, прическу. Покрутилась одним боком, другим. Подхожу к ней сзади, ловлю в зеркале ее взгляд, еще не остывший от недавних боевых действий. – У меня с ней ничего не было, – тихо говорю я. – Да? А Катя об этом знает? – Сашка наивно поднимает брови и стряхивает с рукава несуществующую пылинку. – Пожалуйста, не ревнуй, – еще тише прошу я. – Ревновать? Кого, тебя? – Сашка с изумленным видом уставилась на меня. – Сечин, побойся Бога, ревновать мужчину после одной ночи? Нет, ты, конечно, не плох, и все такое, но разреши мне напомнить тебе твои же слова, прозвучавшие, кстати, не так давно в стенах этого здания, что у нас с тобой нет никаких отношений и обязательств, так что ты вполне в праве завести себе кучу романов… Карина, Лена, Катя, твоя бывшая, бегавшая по парковке… и как ее там? Ах да, и Плехова! Мимо нас проходит какая-то женщина, которая с интересом глядит на нас, явно прислушиваясь к нашему разговору. И хотя мы говорили достаточно тихо, Сашка замолкает, брезгливо морщится и снова утыкается в зеркало, разглаживая пальцем бровь. Женщина, бросив на нас еще один любопытный взгляд, наконец, уходит. – Сань, Плеховой пятьдесят лет, и она давно уже внуков воспитывает, – печально улыбаюсь я, пытаясь поймать в зеркале непримиримые Сашкины глаза. – Правда? Ты не представляешь, как я тебе сочувствую, – фыркает Сашка. Ловит в отражении мой виноватый взгляд (честное слово, хочется извиняться даже за то, чего не было!), как-то особенно судорожно вздыхает, пытаясь справиться с раздражением, и, сделав усилие над собой, немного успокаивается. – Короче, расслабься, я тебя не ревную, – небрежно заключает она и, оторвавшись от зеркала, разворачивается лицом ко мне: – Все, пошли, меня Данила ждет. – Ну и зря, – пропуская ее вперед, говорю я, – а я вот, например, очень даже тебя ревную. – У тебя нет оснований, – бросает она из-за спины. – И ты – с твоим опытом, кстати! – сам это довольно быстро понял. – А что, чтобы ревновать, обязательно нужны основания? – разглядываю ее шею с завитками светлых волос, ухитряясь при этом отвечать кивком головы на приветствия встретившихся по дороге коллег-врачей. – Да, ты прав, иногда основания для ревности не нужны. Но знаешь… – Сашка делает глубокомысленную паузу, когда мы подходим к лифтам, держит ее, пока мы вместе с толпой заходим в кабину, и прерывает ее, когда мы выходим на втором этаже. – Знаешь, – убедившись в том, что поблизости никого нет, повторяет она и прислоняется лопатками к шероховатой стене, – просто я вдруг поняла, что я совершенно тебя не знаю. Ты… – пожимает плечами, разглядывая пока чистый горизонт коридора, – как бы это тебе объяснить? Просто в тебе словно уживаются два человека. Один – обаятельный, притягательный, невероятно… – сглатывает, – интересный для меня человек с безупречной репутацией и манерами. И хотя этого человека, в общем-то, не сильно интересует мнение о нем окружающих, он мне понятен, потому что у него свой взгляд на происходящее, и он привык называть вещи своими именами. А чтобы его суждения не выглядели очень уж остро, он отпускает вслед за сказанным им какую-нибудь шутку. Но есть и другой человек… – вскидывает иглы зрачков на меня, – человек, для которого душевные порывы других людей где-то там, в космосе. – Раздраженно делает пальцами какое-то витиеватое движение в воздухе, видимо, пытаясь мне показать, насколько я далеко от нее. – И то ли это от состояния твоей, прости, вечной сверхполноценности, то ли у тебя однажды произошел какой-то эмоциональный надрыв, в результате которого в голове прочно угнездилась идея о том, что теперь надо срочно огородиться от всех трехметровым забором, но ты делаешь все, чтобы не подпускать к себе близко. Ты можешь мне это как-нибудь объяснить? «Я? Да в общем, могу…» Но что рассказать, какую часть правды? Ту, что конкретно объяснит ей причины, по которым я взялся за операцию ребенка из детдома? Или сразу вывалить ей всю потрясающую историю брошенного ублюдка, который волей случая стал неплохим врачом? – Вот, ты снова молчишь, – сухо кивает она. – В общем, так, – глядит на меня, – предлагаю подытожить всю эту ситуацию. Да, очевидно, что я тобой увлеклась. Не надо было мне этого делать, но, как говорится, что вышло, то вышло, – пожимает плечами. – Но, – впивается мне в глаза, – даже в твоем распрекрасном случае я не готова терпеть рядом с тобой всю эту кучу из твоих бывших, настоящих и потенциальных любовниц. Кстати, о любовницах… Где твоя Плехова? И как ее имя-отчество, кстати? – деловито оглядывает коридор. – Наталья Павловна… Саш, к твоему сведению, прошлое мужчины определяется не количеством, а, прости, качеством его женщин, – пытаюсь объясниться с ней я, но вынужден замолчать, когда из лифта выходит группа врачей. – Здравствуйте, Арсен Павлович, – с намеком здороваются они, мазанув насмешливыми глазами по Сашке, от чего она слабо морщится и отворачивается. – Здравствуйте, – медленно отвечаю я. Посмотрел им вслед, мысленно пересчитал по головам и запомнил в лицо каждого, кто позволил себе эту выходку. Поворачиваюсь к Саше: – Сань, так о чем мы… ах да. Так вот, я к твоему сведению совершенно не хочу знать, что у тебя было с твоим сценаристом и твоим женихом. – Между прочим, жениха зовут Игорь, – услужливо подсказывает Сашка. – Между прочим, мне наплевать, как его зовут. – Это почему? – с забавной гримаской склоняет к плечу голову. – Это потому, что я вообще не хочу слышать о тех, кто у тебя был, потому что мне неприятен весь этот отряд муда… прости, идиотов, которые вокруг тебя крутятся. – А ты что, собственник по натуре? – Нет, по натуре я человек, который четко знает, чего он хочет. И кстати, – хмыкаю я, снимая короткую белую нитку, прилипшую к ее свитеру, – мы не рано начали выяснять с тобой отношения, а? – А, по-моему, в самый раз. – Сашка прищуривается и плотней прижимается лопатками к стенке, заводит назад руки. – То есть отношения у нас все-таки есть? – ловлю ее на слове я, и она осекается. – Не знаю, – помолчав, поднимает глаза на меня. – А ты думаешь, они у нас есть? – Это тебе решать. – Опираюсь ладонью о холодную стену рядом с ее плечом, трогаю пальцем ее обнаженную шею. – Мне? Да что ты! – иронизирует она и одновременно ежится от моего прикосновения. Опомнившись, быстро отодвигается от меня: – Слушай, что ты от меня хочешь? – Что я хочу, я тебе уже говорил. А теперь, ради разнообразия, может, ты скажешь мне, что ты хочешь? Сашка молчит, смотрит в сторону, напряженно о чем-то раздумывает. И ощущение, в общем, такое, что решение, которое она готовится принять, будет не в мою пользу, но она поднимает голову. И хотя иглы ее зрачков еще острые, но взгляд уже не такой колкий, каким он был, да и лицо немного расслабилось. – Что я от тебя хочу, уже не получится. Мы с тобой не с того начали, – медленно произносит Сашка. Помолчав, вдруг решительно добавляет: – Ладно, хорошо, убедил. Давай сделаем, как ты хочешь. Попробуем. И посмотрим, что из этого выйдет… Но только я тебе до этого скажу кое-что, и скажу только один раз. – Не мигая, глядит мне прямо в глаза. – В тот момент, когда ты как-нибудь соберешься переспать с другой женщиной, то на минутку представь себе, что я в это время собираюсь заняться ровно тем же самым, но с другим мужчиной. Представил? В коридоре, где мы стоим, разливается первозданная тишина. Сделав это необходимое внушение и оставив меня пребывать в состоянии легкого шока (я не только представил, но даже увидел эту, нарисованную ей, картинку с ней в главной роли и с кем-то еще, кого я не знаю, но кого мне немедленно захотелось убить), Сашка отрывается от стены. Покрутила головой по сторонам и уткнулась взглядом в выкрашенную серым глухую дверь с табличкой «Для медперсонала». – Твоя Наталья Павловна там? Вздрагиваю: – Какая… Наталья Павловна? – Плехова, которая мне должна дать халат и тапочки, – фыркает Сашка, изучая мое лицо. – Не тапочки, а бахилы, – механически поправляю я, все еще пребывая в прострации. – Как скажешь, милый, – оценив плоды своих рук, Сашка задорно хмыкает и, быстро чмокнув меня в машинально подставленные ей губы, направляется в служебное помещение. Хлопает дверь. Через секунду и я отмираю. От души выматерился. Также, от всей души, врезал кулаком в стену, на автомате кивнул на приветствие врача из педиатрии, который как раз вышел из лифта и, пройдя пару шагов, даже оглянулся на меня. Стиснув зубы, забросил дубленку на плечо и отправился к себе в раздевалку с очень неприятным чувством, что все сказанное Сашкой – не намек, не игра, и что она, в случае чего, обязательно провернет это». 2 Бакулевский центр. «Останкино» «Он спросил, чего я хочу…» Стоя у умывальника, взвинченная, еще не отошедшая от недавнего появления Кати, тру руки щеткой с мылом, искоса поглядывая на себя в привернутое над «тюльпаном» зеркало, пока уютная седовласая Наталья Павловна достает для меня из шкафа халат и прочую атрибутику для посещения реанимации. «Чего я хочу… Да я всего лишь хочу того же, что хочет любая женщина: знать, что она у мужчины одна, сколько бы ни длились их отношения! Я хочу, чтобы из его глаз ушло это вечное выражение независимости, словно я – очередная графа в его бесконечном списке. Я хочу, чтобы он хоть на минуту почувствовал то, что я испытываю, когда он просто глядит на меня, а у меня обрывается сердце…» Никогда не забуду тот день, когда мы впервые встретились. «Я нашел его по твоей просьбе», – сухо сказал мне Игорь. Боже мой, как же я была рада тогда! Мне даже казалось, что у нас с Соловьевым всё еще может наладиться. Дурацкая история… Потом были Димка, гримерка, костюм и глупая стычка с Лидой. И его низкий, спокойный, размеренный голос с насмешливыми интонациями, записанный на диктофоне у Ритки. «Ты в него влюбишься», – не всерьёз пообещала мне Ритка. Кто, я? После Игоря? Смешно до нелепого… А потом был один короткий проход в студию, один его взгляд – и всё… Он оказался удивительно притягательным человеком. Взрослый, умный и обаятельный, с тонким чувством юмора, умеющий не только слушать, но и говорить с собеседником. Он был не такой, как все, не таким, как другие – он слишком выделялся на фоне толпы и людей моего круга, и там, в гримерке у Алика, когда я наконец разглядела его глаза, я поняла, что проиграю ему – я уже проигрывала… И все равно, в своей любимой манере попыталась пристроить к нему «зайца» на консультацию и получила по мозгам – да так, что отходила еще полдня, а в результате мы стали встречаться. Споры, ссоры, бесконечно-острые диалоги, когда я пыталась его уколоть или задеть за живое, а в итоге открывала в нем все новые и новые грани (страсть, надо сказать, проявлялась в нем не только в постели, но и в работе, и в обычных вещах, которые он с удовольствием делал). Мы стали классическими противоположностями: он – слишком взрослый и сдержанный, привыкший все держать под контролем, я – необузданная и спонтанная, предпочитавшая скорей застрелиться, чем принять его точку зрения. Мы ругались с ним до смерти. К тому моменту я уже поняла, что он отчаянно мне нравится, но раньше перекрасила бы волосы в зеленый цвет, чем согласилась с тем, что у нас может случиться что-то серьезнее, чем обычный спонтанный секс – тот самый, после которого вы остаетесь либо друзьями, либо знакомыми, которые идут по одной улице, но при виде друг друга предпочитают перейти на другую сторону, чтобы просто не встретиться. Секс случился вчера, и наш космос вдруг сузился до понимания, что так, как было у меня с ним, с другими уже не будет. Мы совпадали с ним идеально, до миллиметра кожи, до такта дыхания, до децибела стона, и, если бы у желания не было названия, я бы дала ему его имя. Затем пришло утро и мой первый осознанный страх, что сейчас все оборвется, и мы станем просто знакомыми. Но мы не стали знакомыми, и не стали друзьями: «мы» вдруг переросло в нечто большее. Вдруг оказалось, что влечение и влюбленность всегда начинаются одинаково. Вдруг обнаружилось, что путь от полных противоположностей до единого целого может быть меньше месяца. Вдруг оказалось, что ты почти в него влюблена и готова драться с соперницами. И, подустав отгонять от него девиц, ты пускаешься на маленькую провокацию, чтобы он сам разогнал всю свою девичью галерею, хотя и дураку ясно, что последнее, что ты сделаешь, это ему изменишь. Он меня зацепил. Очень сильно. Сильнее, чем я сама думала. За несколько дней прочитал меня, разобрал и вдруг сложил заново. Я стала другой с ним и наконец поняла, что сначала я просто женщина. Страсть, ревность… вдруг обострившееся во мне чувство собственницы, которое до этого молчало с другими. Он смотрел на меня так, словно за то, чтобы быть рядом со мной, он отдал бы полцарства. Он глядел так, словно не замечал ни моей бледной кожи, ни отсутствия макияжа, ни утренней хрипотцы в моем голосе. Но я все-таки видела: он не влюблен в меня – он увлечён мной. Да, жадно, да, остро, но он всего лишь увлекся. В нем оставалось нечто такое, из-за чего он продолжал не подпускать меня близко. И это чувствовалось даже в том, как он строил фразы. Я стала говорить «мы». Он предпочитал оперировать такими понятиями, как «я» и «ты». Да, как ни горько это осознавать, но он всего лишь увлекся, а любое влечение, как известно, проходит, и это вам скажет каждый второй мужчина. И каждый первый тоже… «Мы знаем, где все закончится. Если ты скажешь мне, что устала от отношений или что завтра выходишь замуж, то я тебя отпускаю, и ты больше не возвращаешься». И это тоже его слова. Да, он закрытый, он разный, он сложный, но он ни разу мне не соврал. И как бы мне не хотелось поверить в сказку о доброй фее и happy end романа, я тоже знаю, где все это закончится. Через месяц, максимум через два, когда «заяц» поднимется на ноги, я должна буду вернуться к неоконченной истории с Игорем, и Сечин, узнав об этом, уйдет. Уйдет сам, первым. Такие, как он, не прощают измен – таких, как он, не бросают. Ополоснула кисти и бросила взгляд на себя в зеркало. Напряженное лицо, припухший, еще не отошедший от его поцелуев, рот, и лихорадочно блестящие глаза женщины, которая сходит с ума по мужчине и боится его потерять. Я запуталась в сотканной мною же паутине… Но если мне так больно сейчас, то что же будет после, когда мы расстанемся и все оборвется? «Господи боже, – вихрем проносится в моей голове, когда я утыкаюсь взглядом в отражение своих застывших зрачков, – здесь, в реанимации, в паре метров от меня лежит мой больной ребенок, которого я не видела целые сутки, а я думаю только о Сечине». Стыд – нереальный, моментально смявший меня, наваливается с такой силой, что я зажмуриваюсь и приваливаюсь к умывальнику, чувствуя, как лицо начинает пылать. Холодеют кончики пальцев. Скажите мне, я вообще – нормальная, если вместо того, чтобы сидеть с ребенком, отправилась из «Бакулевского» на квартиру к Сечину и полночи там развлекалась? Я нормальная, вообще, или у меня нет ничего святого? Нет ничего, ни в мозгах, ни в душе? Сорвалась… куда, зачем? Похоть одолела? Полгода не было секса – и поплыла? Господи, да что же я за человек-то такой, а? «Данька, мальчик, пожалуйста, прости меня!» На лбу и висках моментально проступают капли холодного липкого пота, и мне уже отчаянно хочется сунуть в рот кулак, чтобы не закричать. – Саш, полотенце возьмете… Саша, что с вами? – пугается Наталья Павловна, которая, бросив совать мне полотенце, с тревогой вглядывается в меня. – Ничего… Не надо, – трясу головой, провожу рукой по лицу. Боясь, что эта женщина сейчас начнет пичкать меня лекарствами или, что еще хуже, бросится звонить Сечину со словами, что «Саше плохо», отклеиваюсь от умывальника. – Все нормально, – сглотнула комок, вставший в горле. – Наталья Павловна, скажите, пожалуйста, а вы Данилу Кириллову сегодня видели? – Видела, – кивает она и, кажется, чуть успокаивается. – И как он? – Нормально. «Что-то сухо она отвечает…» – А скажите, ночью с ним кто-то сидел? – А вы, Саша, простите, но – кто вы этому мальчику? Просто, – она неловко мнется, – я так поняла, что вы собираетесь здесь передачу снимать, а к мальчику вас пускают, потому что Арсен, как лечащий врач, за вас попросил, – неожиданно заключает она, чем и ставит меня в тупик. – Да, передачу… – бормочу в ответ я, лихорадочно пытаясь сообразить, каким образом Сечин из консультанта-хирурга вдруг превратился в лечащего врача? Ну ладно, предположим, я еще могу поверить в то, что Арсен вместе с Литвиным операцию вчера проводил, но то, что он стал лечащим врачом Данилы – это уже нечто новенькое. «Он же, по его словам, не лечит детей!.. Так, интересно… И что тут вчера было?» – Вы, Саша, с Арсеном на эту тему поговорите, – мягко советует Наталья Павловна, но голос у нее непреклонный. «Нет, это не „Бакулевский“ – это какая-то тайная организация, где все нити заговора ведут исключительно к Сечину», – раздраженно думаю я, еще не отойдя от жаркой волны стыда, испытанного мной при мыслях о «зайце», на которую уже накатывает порция привычной злости на Сечина, в очередной раз ухитрившегося провернуть все дела за моей спиной. – Саша, а вы с Арсеном как договаривались? – отвлекает меня голос Натальи Павловны, успевшей протянуть мне кипельно-белый халат. – О чем? – изгибаю бровь я, машинально просовывая руки в широкие рукава халата. – Я имею в виду, вы с Арсеном где договорились встретиться: у реанимационной или у палаты ребенка? – терпеливо объясняет мне Плехова. – А-а… А мы никак не договаривались, – надев халат, оглядываюсь в поисках своего мобильного. – Сейчас я ему наберу, и мы с ним это выясним. – Нет, нет, нет! – Наталья Павловна прямо пугается. – Во-первых, раз руки чистые, то не надо хвататься за телефон. Во-вторых, если Арсен, – это сказано почти с придыханием, – успел переодеться, то трубку он не возьмет. Вот что, – Наталья Павловна задумчиво глядит на меня и складывает губы уточкой, – давайте так сделаем: я вас до палаты, где лежит мальчик, доведу, а Арсен вас там перехватит. Забавно, но в том, как она произносит его имя: «Арсен!» чувствуется даже не уважение, а восхищение – она чуть ли не боготворит его! Честное слово, я прямо преклоняюсь перед этим мужчиной: успел не только создать в «Бакулевском» культ своей личности, но и окончательно заморочить мне голову. «Видимо, Плехова не так давно с ним работает: еще не видела, что он в принципе может выкинуть», – мстительно думаю я, когда Наталья Павловна подзывает меня к двери. Выходим из кабинета, Плехова запирает дверь и ведет меня к глухому отсеку. Вместе проходим распашные двери толстого закаленного стекла с надписью: «Реанимация». Здесь очень тихо. Мимо нас проследовала пара хирургов в униформе зеленого цвета (что-то типа футболки и брюк плюс маски и белые шапочки). Шагая за Натальей Павловной, я осматриваюсь по сторонам, ловлю глазами голубоватый цвет, выбивающийся из периметра длинных окон палат с какой-то сложной, бесшумно работающей, мерцающей разноцветными огоньками техникой, носом ловлю знакомый запах больницы и – будоражащий – антисептика, но где-то между общей нервозностью и радостным предвкушением, что вот-вот, еще немного, и я увижу Данилу, рождается давно знакомое уютное чувство уверенности, которая была у меня только с ним: что каждый мой шаг, который приближает меня к нему, он чувствует своим новым сердцем. Минута – и Наталья Павловна подводит меня к реанимационному блоку, закрытому со стороны коридора синими жалюзи. – Наташ, Арсен где? Оборачиваюсь на глуховатый, прокуренный, довольно резкий голос и вижу, как к нам стремительно приближается низенькая, очень полная женщина с ярко-рыжими волосами и ультракороткой стрижкой. Заметив мой взгляд, женщина быстро кивает и отрывисто произносит: – Здрасьте. – Добрый день, – вежливо отзываюсь я, ожидая, что эта дама сейчас проводит меня к Арсену. – Это Александра Аасмяэ, она с телевидения, – мнется Наталья Павловна. – Да? Очень приятно, – мельком бросив на меня еще один взгляд, женщина нетерпеливо морщится. – Так где Арсен? – У Кириллова, – Наталья Павловна указывает на окно помещения, напротив которого мы и стоим. – А что случилось, Ань? «Итак, рыжеволосую женщину зовут Аня», – думаю и с тоской смотрю на реанимационную палату, в которой лежит Данила. Нет, ну что за несчастье такое? Всего секунда отделяла меня от него – и вот, нате вам, принесла эту Аню нелегкая. – Уже? Лихо! Нет, ты представляешь? Я же еще вчера сказала ему, чтобы он утром сюда не являлся, потому что я на дежурстве, и что после такой операции, которую он вчера проводил у этого ребенка, – кивок на окно помещения, и я замираю, – отдыхать нужно, как минимум, сутки, а он все равно явился! Он вообще спит, паразит? Супермен чертов! Всё главному расскажу, – мстительно обещает рыжеволосая Аня и косится в мою сторону, а я медленно обращаюсь в статую. – Ань… Аня… Анна Михайловна! – жалобно просит Плехова и указывает на меня глазами, типа, это – чужой человек. – Да ну, тоже мне, секрет Полишинеля, – пренебрежительно машет рукой Анна Михайловна. – Раз Александра… Александра? – деловито уточняет она, и я сглатываю, что, видимо, воспринимается, как мой кивок. – Ну вот, раз Александра с телевидения, то пусть покажет в своем репортаже, какие сотруднички тут работают. Честное слово, много чего в своей жизни видела, но Сечин вчера меня просто ошеломил! Руки над парнем так и летали… Над выходным отделом желудочка стенку вскрыл ювелирно, и с такой же точностью место дефекта закрыл. Полное впечатление, что я вчера живого Бога за работой видела… Он мальчику жизнь вчера спас, – просто добавляет она, взглянув на меня, и у меня по спине мурашки бегут. – И этот, Литвин, тоже хорош. Не успел открыть глаза на больничной койке… – На… какой койке? – шепчу я (голова идет кругом). – Да Литвин пару дней назад в аварию угодил, – деловито сообщает Анна Михайловна. – И тоже, туда же, сопляк с бородой – вслед за своим лучшим другом! Лежит с переломами и названивает мне с вопросами: как ребенок, как операция, да как анестезия прошла? Сечин, видимо, телефон не берет – то ли в своем духе эсэмэской отделался, то ли не хочет лишний раз его беспокоить, так Литвин мне названивает! Всё главному расскажу, – злорадно обещает Анна Михайловна и, не прощаясь, уходит. «Сейчас я умру, – отрешенно думаю я, – или с ума сойду…» – Вот, Саш, видите, как живем? Я молчу: информацию давать не положено, а Аня, то есть Анна Михайловна… – Плехова виновато пожимает плечами, – тоже хороша: кричит на Арсена, а сама после восьмичасовой операции, которую на ногах выстояла, дежурила тут всю ночь с мальчиком, чтобы Арсен отдохнул и хоть немного выспался. «А он выспался… Из-за меня спал часа три, по-моему…» – Руки у него золотые, – заключает Наталья Павловна. «Да, у него они золотые… А у Анны Михайловны – золотой язык…» – А Анна Михайловна – это кто? – слабым голосом интересуюсь я, медленно оживая. – Анна Михайловна? Наш главный анестезиолог. – Ясно. А где Данила? – окончательно прихожу в себя я. – Тут. Только Арсен сначала команду даст… И тут из-за стены помещения, рядом с которым мы стоим, слышится до боли знакомый голос: – Ань, ты мне сцен тут не закатывай! – это, естественно, Сечин. – Сцен не закатывай? Ах ты… Да я тебе еще не то сделаю, – кипятится Анна Михайловна, но тон послушно снижает. – Я кому вчера говорила, чтобы ты сюда не являлся? Ты что, железный? – А ты? – легкая насмешка в голосе. – Так, пошел вон отсюда! Тем более, что, к твоему сведению, там Наташа к тебе девушку с телевидения привела. Молчание. – Та-ак, – глубокомысленно произносит Сечин. – И ты с ней, естественно, уже пообщалась? – А что, надо было у тебя разрешение спрашивать? – голос Анны Михайловны звучит неразборчиво, но, судя по интонациям, женщина извиняться не собирается: – Сказала… тебе отдыхать надо… а не по телевизорам бегать, – доносится до меня ехидное. – Ну, спасибо тебе, Аня. От всего сердца! – такое ощущение, что сейчас Сечин ее убьет («Или я – его…»). – Ладно, все, проехали. – Звук шагов, хлопок двери, я придвигаюсь ближе, и жалюзи у окна, рядом с которым стою я, медленно поднимаются. Невидимый мне механизм накручивает ткань вверх, и передо мной возникает знакомый торс, облаченный в бледно-зеленую униформу, обнаженные до локтя красивые смуглые руки с дорожкой темных волос, широкие плечи, золотистое горло с четко, даже воинственно обозначившимся кадыком, марлевая повязка и, наконец, его глаза – острые, зеленые, ослепительно яркие, но немного грустные. Но самое интересное, что в них нет ни капли вины: Сечин глядит так, что прочитать его взгляд невозможно. Он всегда от меня закрывался. Не мигая, смотрю на него. Все стало ясно. Он действительно никогда меня не бросал. Он был рядом. Близко. Всегда. Но с тем, что я чувствую к нему, мы еще разберемся. А пока я поднимаю руку, прикасаюсь указательным пальцем к стеклу и глазами спрашиваю: «Где Данила?» Сечин указывает влево, чуть-чуть отодвигается в сторону, и я вижу то, что запомню на всю жизнь. Длинная, напоминающая бокс, койка. Руки, раскинутые в стороны – так, что тоненькая фигурка подростка напоминает распятие. Трубки. Голубой свет. И безмятежное лицо моего ребенка, который спит и мирно дышит во сне, а на губах у него играет тоненькая улыбка, словно он говорит: «Я люблю тебя. И я буду жить». Не говоря ни слова, приваливаюсь лбом к стеклу, обвожу дрожащими пальцами контуры его хрупкого тела. Силуэт расплывается. Наверное, я сейчас плачу? Провела рукой по глазам – и ладонь стала влажной. Всхлипываю, шмыгаю носом. Да, я плачу. Не знаю, сколько я простояла вот так. Не признаюсь, о чем я просила, беззвучно шепча губами знакомую с детства молитву. Все самое страшное уходило от нас. Все самое страшное кончилось. И хотя впереди нас с Данькой ждали годы лечения и наблюдений, как предупреждал меня Сечин, все самое страшное было уже позади. В тот миг, подаривший мне чудо, я наконец осознала, что никогда не смогу предать мужчину, спасшего моего ребенка». 3 Бакулевский центр, метро «Кунцевская», подъезд к Боткинской больнице. «Она его любит. Она не сестра ему и не мать, но она любит его так сильно, что эту любовь просто нельзя не почувствовать. Впрочем, о том, что она любит его, мне говорил еще Савушкин, а я тогда не поверил ему: двадцать семь, никогда не рожала, звезда телеэкрана, зациклена на карьере, избалована вниманием поклонников (еще бы, внешность, как у мадонны) – и вот такая чистая, самозабвенная любовь к чужому, брошенному очередной сукой, ребенку. Любовь, к которой даже хочется ревновать, но ведь это – всего лишь подросток. Правда, подростку уже четырнадцать лет, а по уму и побольше. Но самое интересное, что Литвин тоже оказался прав: парень действительно похож на меня – немного внешностью, отчасти характером. Хотя я, по-моему, не был таким в четырнадцать лет… Или все-таки был?» Размышляя о своем относительно безгрешном отрочестве (школа, «мама-папа», пара девочек, приятели, которые растерялись по жизни), поглядел на Сашу и отошел подальше к стене, чтобы ей не мешать. Саша стояла за стеклом, медленно водя по нему пальцами, и, глотая слезы, не отрываясь, смотрела на мальчика, словно тот был ее ангелом. Перевел взгляд на «ангела» и невесело хмыкнул. Ангел был еще тот! Хотя впечатление, в общем, производил: было в нем что-то такое, подлинное и искреннее, отчего ты моментально представляешь себе, каким он станет, когда вырастет, но при условии, что Сашка сумеет его обуздать. Вот только вопрос: сумеет ли? Этому «ангелу» требовалась не женская, а мужская рука. А из Сашки этот «ангел», судя по всему, вил веревки, хотя, кажется, был искренне привязан к ней и даже пытался ее защищать. Вчера этот «ангел» помотал нам тут нервы. Сначала досталось Михайловне, которая пришла к нему, чтобы провести традиционное собеседование перед анестезией. В ответ на ее расспросы «ангел» молчал-молчал, потом глубокомысленно хмыкнул и поинтересовался, а будет ли газ, который ему дадут, веселящим, отчего Михайловна впервые в жизни не нашлась, что сказать, и выпала в осадок. Наталье Павловне, которая с чистой душой пришла подготовить его к операции, в одной емкой фразе доходчиво объяснил, куда ей пойти, потому что мыться он будет сам, после чего, пыхтя, слез с больничной койки и заперся в душе, откуда вынимать его пришлось уже санитарам. В операционной, куда его наконец привезли, привязался ко мне с вопросом, не могу ли я разрезать его и сшить так, чтобы шрам у него остался, как у Гарри Поттера? И только когда я, потеряв терпение, пообещал ему, что выкину его из операционной без Поттера, но с катетером в одном месте, прекратил валять дурака и очень тихо попросил «ничего не говорить Саше» и «уж точно ничего ей не говорить, если операция «не получится» и «он тут умрет». Ага, «не получится», как же! За восемь часов я закрыл ему дефект межжелудочковой перегородки сердца, сделал пластику правого желудочка плюс вшил в разрез стенки перегородки биологическую заплату, что, по моим расчетам, должно было максимально снизить риск кислородного голодания мозга. Так что жить он будет, причем, счастливо и долго. Остальное покажет время, коррекция и наблюдение у кардиолога, но и это было решаемо: раз операцию делал я, то мне и карты в руки. Я сам буду за ним наблюдать. Вот тут мы и подходим к ключевой части проблемы. Каким образом я «буду за ним наблюдать», предстояло выяснить с Сашей, которая, судя по ее взгляду, брошенному на меня из-за стекла, поняла всё: и то, что я с неделю морочил ей голову, играя в «горячо-холодно», и то, что Литвин не участвовал ни в какой операции, и то, что мальчика оперировал я – и еще что-то такое, отчего у меня дрогнули руки, когда я увидел, КАК она на меня смотрит. Было полное ощущение, что я прикоснулся к её душе. А потом всё исчезло, точно ничего не было. Но то, почти физическое ощущение от её взгляда осталось, и – черт меня подери! – но после такого взгляда ты уже не поверишь в то, что у вас с ней случилось нечто вроде простого влечения или безумного, но короткого романа, соединившего вас – ее и тебя – в одном незначительном эпизоде жизни. Впрочем, о том, что у нас несерьезные отношения, говорил именно я. Вздохнув, бросил виноватый взгляд на нее и посмотрел на часы. Отметив, что положенные пятнадцать минут истекли, подошел к стеклу и легонько постучал по нему костяшкой согнутого пальца, привлекая к себе ее внимание. Саша вздрогнула, повернулась ко мне. Глазами сказал ей: «Пора». Она вспыхнула, отрицательно помотала головой, взмолилась одними зрачками: «Пожалуйста, хотя бы еще минуту!» Пришлось указать пальцем на себя и на Плехову, объясняя, у кого тогда будут проблемы. Саша тяжко вздохнула, бросила последний взгляд на подростка, неохотно отклеилась от стекла и перевела вопросительные глаза на меня, спрашивая: «Мне тебя подождать?» Подумав, кивнул и указал ей на дверь реанимационной. Саша опустила ресницы вниз, развернулась и ушла, уводя с собой озадаченную нашим немым диалогом Плехову. А я вдруг подумал о том, что мы с ней чем-то напоминаем одну пару, которую я как-то встретил в метро. Мужчина и девушка стояли, прижавшись друг к другу в переполненном в час пик вагоне, и молча улыбались друг другу, разговаривая только глазами. И по их взглядам было понятно, что это – влюбленные, которых не было там, в вагоне метро – они жили в своем микрокосмосе. Между тем мой микрокосмос стал сужаться до элементарного понимания, что и мы были в нем. Вчера. Утром. Сегодня. «А что, если попробовать? – внезапно возникает в моей голове – да так, что я даже вздрогнул. – А что, если попробовать перевести наш внезапный роман в нечто большее? Уйти от условностей, которые я ей постоянно навязываю, убрать придуманные мною же границы и показать ей себя, настоящего – пусть не все, но хотя бы ту часть меня, которая тоже что-то к ней чувствует? Может, даже попытаться ей намекнуть, чем я и этот подросток похожи? У нас с ним были одни оковы души и одна на двоих история, только его история еще начиналась, а моя закончилась. Ту боль я уже пережил и возвращаться к ней больше не собирался – но что, если все же попробовать перестать играть с ней в дурацкие игры? Прекратить каждый раз ловить себя за язык, боясь, что проговоришься. Перестать постоянно поливать ледяным душем эмоции и отпустить нас – ее и себя – в то, чему пока нет названия, и то лишь потому, что это я постоянно приставлял к нему словосочетание «есть пока», а не фразу «у вас может быть завтра». И то ли ТОТ ее взгляд виноват, то ли любовь к этому мальчику, но я вдруг понимаю, что я действительно хочу попробовать с ней. Хотя бы попытаться. И тут парень, который спал и улыбался во сне, всхлипнул и открыл глаза. Поморгал, посмотрел на потолок, обвел глубокомысленным взглядом стены и наконец сфокусировался на мне. – Саша тут была? – произнес он с трудом, хотя и довольно внятно. «Ну слава Богу, в себя пришел», – с облегчением подумал я. – Привет, – я усмехнулся и шагнул к монитору. – При… здрасьте. «И слава те Господи, поздоровался – вчера я и этого не дождался». Пока Сашин «ангел» недовольно прицеливался в меня глазами, я пощелкал кнопками, выводя на мониторе график его дыхания, кровообращения и работы сердца. Всё было в норме, и даже лучше, чем я ожидал. Выглядываю из-за монитора: – Ну, как ты себя чувствуешь? – Чудесно чувствую, – ехидно скрипит мальчик и облизывает сухие губы. – Только пить хочется. – Сейчас Наталья Павловна после вчерашнего плакать перестанет и все тебе принесет, – с легким намеком говорю я и возвращаюсь к дисплею: – Ну, а как тебе дышится? – Нормально дышится. Так Саша тут была. Да? «Он что, действительно её чувствует?» – мысленно поразился я. – Была. Ушла только что. – И… что вы ей сказали? – голос у парня все-таки дрогнул: видимо, он всерьез опасался, что я мог нажаловаться Саше на его выкрутасы. – Сказал, что лечить тебя одно удовольствие. – Прищурился, разглядывая на мониторе список обезболивающих препаратов, которые ввела ему Анна Михайловна. – Ясно, – осекся мальчик. И вдруг спохватился: – А почему из меня трубки торчат? – А это тебе от Гарри Поттера, – решил пошутить я. «Ангел» испуганно округлил глаза и притих, видимо, соображая, что еще я мог оставить ему на память после его вчерашней выходки в операционной. – Ну что, мир? – предлагаю я, с интересом наблюдая за его живой мимикой (честное слово, не взгляд, а сериал – настолько глаза выразительные). – Может, все-таки представимся друг другу? – Так вы вчера вроде как представлялись, – вяло, скорей по привычке, фыркает «ангел». – Я-то тебе представлялся, а ты мне – нет. Так как мне к тебе обращаться? По имени, по имени-отчеству? – Не надо… по отчеству. Лучше просто Данила, – вздохнул мальчик, сдаваясь. Так мы наконец познакомились. Минут через десять, оставив Данилу в руках хлопочущих над ним женщин – Натальи Павловны со стаканом воды и все еще злящейся на меня Михайловны – заскочил в дежурный отсек, дал пару ЦУ кардиологу и отправился к себе в раздевалку. Вышел оттуда – и наткнулся у дверей реанимационной на озабоченную Сашку, которая стояла, прилепившись лопатками к стенке, и, кусая губы, смотрела куда-то в пространство. Обернулась на звук моих шагов и отвела глаза. И куда только, спрашивается, делся ТОТ её взгляд? – Ты все поняла, да? – подойдя к ней ближе, тихо начинаю я. Она, помедлив, кивает: – Скажи, Данька очнулся? А вот это было уже на грани мистики. У нее с этим мальчиком что, ментальная связь? Честное слово, я даже им позавидовал. – А ты рваться туда не будешь? – А ты меня туда пустишь? – грустно отзывается Сашка. – Не пущу. – Почему? – ломает тонкие брови. – Потому что первый день самый сложный. Пойми, если он сейчас увидит тебя, у него подскочит давление. К тому же, – смотрю на часы, – минут через пять он снова заснет. Но он о тебе тоже спрашивал. – И что ты ему сказал? – кусает губы, но по-прежнему смотрит в сторону. – Сказал, что ты здесь была. – Понятно. А завтра ты меня к нему пустишь? – Пущу. – Хорошо. Занятный у нас разговор получается. Как в той, сказанной кем-то, фразе: шаг влево, шаг вправо расцениваю, как побег, прыжок на месте, как провокацию. Опять помолчали. Она сверлила глазами стену, я – ее тонкий профиль. – Так что насчет моего вопроса? – еще тише повторяю я. – О том, что я все поняла? – Скорей, о том, как ты этому относишься. Ты очень злишься? – Давай на улице поговорим. – Саша резко разворачивается и быстро направляется к лифтам. Успеваю догнать ее, когда она практически заходит в кабину. Продолжить начатый разговор не дает присутствие двух молодых врачей, которые при виде меня жутко радуются: – Слушайте, Арсен Палыч, – пытается пожать мне руку один, – тут Анна Михайловна всем рассказывает, что вы вчера мальчика оперировали? – Решили универсалом стать? – подхватывает второй. – Ох, лишите вы нас работы. «Не Михайловна, а сарафанное радио!» Начинаю отшучиваться, но при этом краем глаз наблюдаю, как Сашка хмурится, упорно избегая смотреть на меня, что, честно говоря, уже напрягает. «Может, решила окончательно меня послать?» – думаю я и ежусь. Поездка вниз. Первый этаж. Врачи вежливо выпускают Сашку из лифта. Тот, что больше всех радовался, смотрит ей вслед и едва заметно присвистывает. Ловит мой взгляд и приподнимает брови: – А что, ничего вроде девочка. Вы случайно не в курсе, это кто? – Совершенно случайно я в курсе. – Таинственно оглядываюсь по сторонам, придвигаюсь ближе и начинаю с вдохновением врать: – Анна Михайловна тут всем рассказывает, что эта, как ты ее называешь, «девочка» с телевидения. Но это официальная версия. А на самом деле наша Анна Михайловна по своим каналам выяснила, что девушка – одна из новых директоров направления в Министерстве и готовит аттестацию для детских кардиохирургов. В общем, я не сильно в курсе вашей проблемы, но вы попробуйте вытащить подробности из Михайловны, тем более, что она как раз где-то тут бегает. – У нас аттестация будет? А когда? – пугается «весельчак». – Говорят, уже в следующем месяце. Второй чешет в голове: – Правда, что ли, сходить к Михайловне? – Идите, идите. Только вы вдвоем на нее навалитесь, а то она сопротивляться будет, – предупреждаю я. – И главное, не верьте ей, если она будет отказываться или говорить, что я все это выдумал. Пока «шутники», растеряв боевой задор, бегут обратно к лифтам, я, мысленно передав привет излишне трепливой Михайловне, прячу ухмылку и подхожу к до боли знакомому мне дивану под колонной с зеркалом. Перекладываю в карман ключи, застегиваю дубленку, наблюдая, как Сашка вручает свой номерок гардеробщице. «Вот интересно, – думаю я, – сколько раз с этой точки отсчета (с дивана) мы начинали – и заканчивали наши отношения?» Мелькает мысль как-нибудь ночью спереть этот диван, вывезти его на помойку и там к черту спалить, но это уж совсем детство. – Ну что, пошли? – передо мной возникает собранная, уже одетая Сашка. Я пытаюсь поймать ее глаза, она идет к выходу. Успеваю втиснуться следом за ней в стеклянный отсек дверей. Очень хочется прикоснуться к ней, вернуть себе то ощущение безмятежного утра, когда я трогал ее за талию и вдыхал запах ее волос, но рядом люди – посетители «Бакулевского», которые, шаркая ногами, медленно передвигаются с нами по окружности дверной карусели. В итоге вместе с толпой выходим на крыльцо. Серое зимнее небо, неприятный мокрый снег. Поворачиваюсь к Саше: – Саш… Она быстро качает головой, показывая, что не будет здесь разговаривать, и быстрым движением натягивает на голову капюшон куртки. Теперь я вижу только ее выглядывающий из-под него подбородок. – Пошли, – произносит она. – Куда? – К стоянке. – Руку дать? Ступеньки скользкие, ты в кроссовках. – Ничего, спасибо, я сама справлюсь. И ответ меня, признаться, совершенно не обнадеживает: если женщина решила окончательно разбежаться с тобой, то уже не возьмет тебя под руку. Пока я пытаюсь уговорить себя перестать дергаться, а для начала хотя бы прекратить нагнетать, мы доходим до парковки и останавливаемся у моего «Паджеро». – Открой машину, – доносится из-под капюшона, и я все-таки не выдерживаю: – Саш, может, все-таки объяснимся? Ты же понимаешь, что я не мог поступить иначе? – Поговорим на улице, – ровным голосом объявляет мне капюшон. – Да? А здесь что? – уже ёрничая, начинаю озираться по сторонам. Взывая к ее чувству юмора, совершенно по-клоунски развожу руками: – Тут снег и вроде зима. Как думаешь, снег в помещении есть? – Здесь твой «Бакулевский». И здесь, на стоянке, могут быть те, с кем ты работаешь, – разумно замечает ее подбородок, выглядывающий из-под капюшона. – И ты поэтому, как разведчица, лицо вот этим закрыла? – поражаюсь я. – И поэтому тоже. Нет, ну удивительная женщина! Я тут, простите, с ума схожу, в очередной раз пытаясь понять, куда скатываются наши с ней отношения, а она, оказывается, решила защитить меня от сплетен коллег. – Саш, поверь мне, я со своими коллегами как-нибудь сам разберусь. Она пожимает плечами. Помолчали еще секунд пять. – Ладно, хорошо. Как скажешь, – устав препираться с ней, открыл машину и распахнул перед ней переднюю дверь. – Теперь мне что сделать? Подсадить тебя или внести в салон на руках? – Садись. «Садись… Ничего себе!» Окончательно забиваю на выяснение отношений (захочет поговорить – объяснимся, не захочет – ее дело), сажусь за руль, завожу двигатель. Поворачиваюсь к ней: – Куда тебя отвезти? – Остановись за воротами, там есть лесок. Когда мы сюда ехали, я его видела. А вот это уже нечто новенькое. Оглядел ее капюшон (не капюшон, а броня!) и любезно осведомился: – Саш, а там, прости, что намечается? Любовь-морковь или убийство и трупы? – Вот там и узнаешь, – преспокойно заявляет она. – Где, в лесу? – Она кивает. – Так, ну-ка всё. Хватит. Честное слово, достало. И хотя я принципиально против насилия, придержал ее за плечо и скинул с ее головы капюшон. И первое, во что утыкаются мои глаза – ее зрачки, в которых не только улыбка, смех и даже, мать его, юморок, но и вопрос, заданный с легкой иронией: «Ну как, понравилось?» Короче, все ясно. Эта умная девочка решила меня проучить – так сказать, показать мне наглядно, что испытывает человек, с которым играют в молчанку. И, главное, какой момент выбрала! Я тут, можно сказать, готовлюсь перед ней исповедаться, а она мне мозги вправляет. Но самое несмешное в этой истории заключается в том, что моя законная злость на нее наслаивается не на досаду от понимания того, как метко она влепила мне между глаз, а на незнакомое и от этого вдвойне неприятное для меня ощущение, что мне только что преподали урок, который я, в общем-то, заслужил. – Я тебя обожаю, – смеется, шепчет и плачет она. – Что? – окончательно растерялся я. Она придвигается ближе, и остатки моей злости моментально рассыпаются в прах, когда я вижу ее сияющие глаза. «Господи, какой взгляд, – ошеломленно думаю я, разглядывая прозрачную серую радужку, которая топит меня в ослепительном сиянии счастья. – В таких глазах хочется утонуть и никогда не всплывать». Пока я пытаюсь осмыслить это новое для меня Сашкино превращение, она бросается мне на грудь, обхватывает руками за шею и лихорадочно шепчет: – За то, что ты сделал для Даньки, я тебя обожаю, но мне хочется тебя убить за то, что ты мне ничего не сказал. – Прижимается губами к моим губам, целует в виски, в щеки, и я чувствую даже через слои одежды, как колотится ее сердце. – Ну почему ты такой невозможный, а? Я же … – она осекается и заканчивает фразу уже на эстонском, которого я не знаю, но который тут же поклялся выучить. – Я правда обожаю тебя. Но если ты еще раз, за моей спиной, попробуешь провернуть подобное, то я тебя точно убью и прикопаю в лесу. – То есть с моим трупом легче расстаться? – Мм, – она виновато прячет лицо у меня на груди и трется об меня носом. Потом мы молча сидим в машине. Я, уставившись в лобовое стекло, обнимаю ее за плечи, сцепив пальцы в замок, и, кажется, начинаю по-настоящему понимать, что значит для меня эта женщина. Другой бы ты подобное не простил, а ей почему-то прощаешь. Ты стал подкаблучником? Нет. Слабаком? Нет. Ты стал честней, благородней? Конечно же, нет. Принципиально ты уже никогда не изменишься, но есть что-то иное – что-то, что заставляет тебя его сохранить. Сберечь. Защитить всеми силами. – Так почему ты мне ничего не сказал? – повозившись в моих объятиях, Саша откидывает назад затылок и макушкой упирается мне в плечо, чтобы лучше видеть меня. – Когда? – невесело усмехаюсь я. – Вчера. – Ну и что бы из этого вышло? Объятия, розы и слезы? Секс со всеми оттенками благодарности? Любовь, салют и праздничный фейерверк в конце? – Фейерверк? – она фыркнула и задумалась. – Да, пожалуй, ты прав. – Вот именно. – Нашел ее пальцы, поднес их к губам, зачем-то подул на них. – Скажи, – подумав, начинаю я, – ты сегодня что делаешь? Какие-то особенные планы есть? – Планы? – Она разглядывает, как я переплетаю с ней пальцы. – Ну, после того, как я навещу «зайца», я хотела съездить в «Останкино». – Кого, кого ты навестила? – оживился я. – «Зайца», – спокойно и без улыбки повторяет она. – Это я Даньку так называю. Так что была у меня мысль сгонять в телецентр, но… – она морщит нос, – я туда не поеду. Димка и без меня справится – он даже, кстати сказать, мне эсэмэску прислал, чтобы я сегодня к нему не лезла, – а больше я там никого сегодня не хочу видеть. Так что я подумала, а не заехать ли мне домой, переодеться… – оглядывает свою куртку, – ну и вообще. – То есть особенных планов на сегодня нет? – Особенных нет, – соглашается Саша. – Скажи, а ты не хочешь съездить со мной к Андрею? – К какому Андрею? – она удивленно уставилась на меня. – К Литвину. Заодно и познакомишься с ним. «А заодно, начнешь узнавать и другую сторону моей жизни». – Так я знакома с Андреем Евгеньевичем, – растерянно произносит она. – Саш, – не выдержав, улыбнулся, – Андрей Евгеньевич – это и есть тот самый друг, о котором я тебе в кафе говорил, и у которого, в свою очередь, есть милейшая девушка Карина, которая учится у меня и которую, кстати сказать, пытался склеить твой закадычный приятель Димка. Пауза. Длинная. И тут Саша начинает заразительно хохотать. Пробует сдержаться, прижимает ладонь к губам, но в итоге сгибается пополам, после чего взбрыкивает ногами, показывая очень стройные колени, и у меня моментально пересыхает во рту. – Нет, Сечин, вот это уже ни в какие ворота не лезет! – Продолжая смеяться, отрывает от лица руки, пытается смотреть на меня сурово и грозно, но у нее не получается. – Ну ты… нет, у меня просто нет слов. Так это он с тобой тогда «зайца» в поликлинике консультировал? Так я и думала! Так я и знала… Ну все, поворачивай в лес: сейчас буду тебя душить. – И она делает вид, что готовится кровожадно вцепиться мне в горло. – Придушишь меня – и лишишь страну неплохого врача, – скромно замечаю я. – Что значит «неплохого»? Лучшего, Сечин, лучшего! – Она назидательно поднимает вверх указательный палец, после чего изображает, что стряхивает снег с моих воображаемых погон – и, черт возьми, мне приятно. – И не смей больше так оскорблять хирурга, который спас жизнь моему «зайцу». – У «этого хирурга», который твоего «зайца» спас, вчера была для этого целая бригада очень хороших врачей, – напоминаю я. – Даже если у «этого хирурга» вчера были две очень хороших бригады врачей, он не перестал быть для меня самым лучшим! – Она растроганно прижимается к моей руке. – Ох, как вы растрогали меня, девушка, – ворчу я, чтобы спрятать смущение, осторожно отстраняю ее от себя, включаю «поворотник», и мы наконец выезжаем со стоянки «Бакулевского». Миновали ворота, тот самый лесок, который я надолго запомню. Держу курс на Рублевское шоссе. Одна ладонь моей руки лежит на руле, в то время, как пальцы моей другой руки Саша, успев положить ногу на ногу, уютно устроила у себя на коленке. Накрыв мою руку ладонью, увлеченно крутит головой, рассматривая окрестности: пробегающий мимо нас парк, частные дома Рублевки, раскидистый торговый центр. – Слушай, а останови вон там, – внезапно просит она, когда мы подъезжаем к станции метро «Кунцевская». – Там, это где? – не понимаю я. – Вон там, у палатки с цветами. Видишь? – Оглядывается на меня. – Ты, кстати, не знаешь, Андрей Евгеньевич какие цветы любит? – Есть? Ромашки, – не смог удержаться я. – Да ну тебя, – Сашка смеется и шутливо шлепает меня по руке. – Не есть, а когда ему дарят. Тебе же дарят цветы? Например, – делает многозначительную паузу, – желтые хризантемы. Их же тебе твоя пациентка подарила? Маленькая заминка, во время которой я чуть ли не аплодирую своей журналистке, которая с удивительной ловкостью ввернула мне вопрос, который ее, видимо, мучил. Тем временем сама журналистка очень мило прищуривается, всем видом демонстрируя мне, что она не ревнует, но… все равно ревнует, как происходит уже три тысячи лет, когда женщины взглядом спрашивают у мужчин: «У тебя с ней что-то было?» Но цветы действительно от пациентки, так что я возмущенно округляю глаза: – Конечно, от пациентки. – Ну вот и я хочу отблагодарить Андрея Евгеньевича. «Бутылку виски ему лучше купи», – чуть не слетает с моего языка. – Так какие цветы ему лучше купить? – настойчиво повторяет она. – Откуда я знаю? Я, как ты понимаешь, их ему никогда не дарил, – продолжаю ехидничать я. – Да ну тебя. – Махнув на меня рукой, Сашка отстегивает ремень безопасности, быстро чмокает меня в щеку и выбирается из машины. – Саш, подожди, – спохватился я. Перегибаюсь и начинаю искать в бардачке сотенные и тысячные. – На, «пятерку» возьми. – Спасибо, конечно, но я, к твоему сведению, сама хорошо зарабатываю. – И независимая девушка, которая сама хорошо зарабатывает, вытягивает из кармана квадратный синенький кошелек, как белка, цокая языком, победоносно крутит им в воздухе, после чего поворачивается ко мне спиной и, плавно покачивая бедрами, плывет к цветочной палатке. На нее моментально оборачивается какой-то шедший мимо мужик лет сорока на вид. Жадно впившись в Сашку глазами (что вызывает во мне немедленное желание вылезти из машины, и если не дать ему в тыкву, то взять Сашу под ручку и сопроводить до палатки), мужик по инерции делает вперед еще пару шагов и к моему несказанному удовольствию налетает на крепкий фонарный столб. Мужик отскакивает и матерится. Пока он бормочет проклятия и трет плечо, в которое, видимо, пришелся удар, я с довольным видом откидываюсь на сидении, с удобством устраиваю затылок на подголовнике кресла и, полузакрыв глаза, сквозь ресницы смотрю на Сашу, которая продолжает неторопливо и плавно идти, даже не оборачиваясь. И думаю я о том, как же мне повезло, что однажды я все-таки согласился приехать в «Останкино» и вопреки срежиссированной кем-то войне встретил там эту женщину. «Что такого в тебе? – думаю я, рассматривая ее походку, прямую осанку, длинные, очень стройные ноги. – Что такого в тебе, что так привлекает меня? Ум, внешность, характер? То, что ты женщина до кончиков пальцев – или то, что у тебя есть душа, которую я понимаю?» Черт возьми, я не знаю. Но, черт возьми, я – счастливчик. Саша возвращается минут через пять, когда я, устав скучать в одиночестве, начал щелкать пальцами по каналам радиостанций в поисках какой-нибудь музыки. – Вот, купила, – доносился до меня ее довольный голос, когда она открывает дверь. Оборачиваюсь и первом делом вижу букет чудовищно-огромных «ромашек» преимущественно фиолетового, желтого и красного цветов, из-за которого выглядывает ее улыбающееся лицо. – Молодец, – хвалю ее я. – Ты ромашки Андрею под рост подбирала? – Вообще-то, это герберы. – Она с деланной обидой оглядывает свой букет. – Да ладно! – наивно округляю глаза, делая вид, что я не силен в ботанике. – Мелкий завистник, – бросает она. Плавно, одним движением, садится в машину и очень женственно утыкается носом в цветы. – А ты просто мелкая, – отзываюсь я. Саша хмыкает, но молчит. Включаю «поворотник» и встраиваюсь в плотный автомобильный поток, вызванный вечной пробкой, которая, сколько я себя помню, постоянно присутствует здесь. – Саш, а ты сама какие цветы больше любишь? – вроде как просто так интересуюсь я. – Я? – пожимает плечами. – Я вообще-то тюльпаны люблю. Белые или желтые. Но зимой в Москве они редко бывают. И кстати, я знаю, почему ты об этом спросил. – Она выстреливает в меня хитрым взглядом. – Нет, не знаешь, – подначиваю ее я. – Да? – Она прищуривает на меня серый глаз. – Ну и почему тогда? – Не скажу. Вот сиди и мучайся. – Я, Сечин, только и делаю, что мучаюсь с твоими секретами. И – чем с ними мучиться, я лучше музыку послушаю. С твоего позволения. – Не без кокетства сыграв в обиженную (полуопущенные ресницы и надутые губы, что выглядит весьма соблазнительно) она щелкает по МП-3, некоторое время с пристрастием разглядывает мой плейлист (ничего особенно, в основном классика и джаз), фыркает и перепрыгивает на радиостанции. Прислушивается к первым звукам мелодий, раза три переключает каналы и, наконец поймав мотив, который ей, видимо, нравится, откидывается на сидении, закрывает глаза и начинает тихо мурлыкать в такт песне. «Пара, пара, пара слов – и ты выше неба был готов, Пара, пара, пара глаз – и понеслась…» «Елка», «Пара», – вслушавшись в текст, припоминаю я. Песня, под которую мы с ней в первый раз танцевали. И в голове уже складывается картинка, как я бы хотел закончить с ней этот вечер. – Арсен, а ты во сколько меня завтра к Даниле пустишь? – спрашивает она, как только припев заканчивается. – С утра, как сегодня. А ты как хочешь? – Я тоже хочу к нему утром. Кстати, – что-то вспомнив, восклицает она, – я же «зайцу» обещала купить новый смартфон с хорошей камерой, чтобы он мог свои рисунки снимать и в Интернет их выкладывать. – И что, прости, твой «заяц» рисует? – рискнул спросил я, очень надеясь услышать в ответ: «Пейзажи, портреты», а не то, о чем я подумал. – Зайцев. Мой «заяц» рисует зайцев. Я тебе потом покажу, а то ты машину ведешь. Поверь, он очень талантливый! Так, погоди, пока не забыла, по поводу телефона… – Изогнувшись, она отправляет на заднее сидение цветы и достает мобильный. – Сейчас я с одним хорошим специалистом проконсультируюсь. «Как, с еще одним?» – морщусь я, а Сашка уже вовсю набирает номер. – Ген, – приветливо начинает она, – доброе утро. Не отвлекаю?.. Что? А, хорошо. Спасибо, Тане тоже привет передай. Слушай, я что звоню: посоветуй мне телефон для мальчишки четырнадцати лет. В телефоне нужны следующие функции… – Секунд десять она перечисляет список характеристик, прослушав который я делаю вывод, что она собирается прикупить своему «зайцу» если все новейшие достижения фирмы «Apple», то как минимум айфон 6. «Избалует ребенка». Пока я раздумываю, а не вмешаться ли мне, диалог с неизвестным Генкой заканчивается, и Сашка со словами: – Спасибо, я все поняла, обязательно так и сделаю, – прощается и вешает трубку. – Саш, – медленно начинаю я, – можно, я тебе тоже один совет дам? – Давай, – беспечно заявляет она, отправляя в карман мобильный. – Перестань с ним сюсюкать. – С кем, с Генкой? – Она насмешливо глядит на меня. – С Данилой. – Так, интересно. А почему? – Она продолжает мне улыбаться, но в голосе – легкое раздражение. – Потому, что иначе он сядет тебе на голову. «Если уже не сел». – Он из детдома, – стальным голосом чеканит она знакомую мне мантру и отворачивается к окну. Продолжаю чуть мягче: – Саш, поверь, я знаю, о чем говорю. – А что, ты когда-нибудь был в детдоме? – небрежно бросает она, изучая глазами окрестности. – Не в этом дело, – тихо говорю я, делая вид, что смотрю по зеркалам. – Пойми, у вас с ним разница в возрасте незначительная, и он при всем твоем желании не будет воспринимать тебя, как мать. Как сестру – может быть. Как лучшего друга, как единственно близкого к нему человека – может быть. Как потенциальную возлюбленную – возможно. Но как мать – никогда. – У тебя что, дети есть? – резко произносит Саша. – Насколько я знаю, пока что нет. – Тогда откуда ты знаешь, как их воспитывать? – Как всех воспитывать я не знаю. Но я примерно представляю себе, кто такой Данила. – Да? И чем же он, по-твоему, отличается от других детей? – она буквально вскидывается, и – клянусь! – эта сцена уже начинает напоминать мне диалог двух родителей, которые никак не могут договориться между собой относительно воспитания их любимого чада. – Хорошо, делай, как хочешь, – моментально сдаю позиции я. Саша, которая уже успела набрать в легкие воздух, осекается. Покосилась на меня. Помолчала, подумала. – Ладно, – в конце концов нехотя произносит она, – ну и что ты мне посоветуешь? – Только три вещи. – Перестроился в правый ряд, уходя в сторону Ходынского поля. – Первое: если однажды ты, он и я окажемся в спорной ситуации – например, он откажется принимать препараты, которые я ему назначу, или заартачиться и не будет делать те упражнения, которые я посоветую, или, предположим, начнет дерзить… – Он никогда просто так не дерзит, – нетерпеливо перебивает она и начинает шарить в карманах в поисках сигарет. – Я сказал: предположим, начнет дерзить, – ровным голосом повторяю я, наблюдая, как она достает сигарету, но, передумав, кидает ее обратно в пачку. – Так вот, если такое случится, то никогда не отменяй то, что я ему говорю. Никогда – ни словом, ни взглядом – не дай ему понять, что может быть по-другому. Второе: я не знаю, читаешь ли ты ему нотации, но прекрати это делать. Нотации до него не доходят. – А что мне тогда делать? – Она складывает руки на груди, машинально от меня закрываясь, но устраивается на сидении так, чтобы лучше видеть меня. – Рассказывай ему истории, – пожимаю плечами. – Обозначь проблему и дать варианты решения. Расскажи ему, что если он сделает так и так, то будет это и это. Дай ему самому разобраться. Поверь, у него очень неплохие мозги, но он постоянно на обороне. Наверняка он очень любил свою мать, и у него был отец, которого он никогда и не видел, но которого он тоже никогда не перестанет любить. Но родители, как я понимаю, от него отказались. По факту – они его бросили, и обида на них заставляет его каждый раз показывать любому взрослому человеку, который встретился на его пути и пытается для него что-то сделать, что он сам по себе, ни в ком не нуждается и ни от кого не зависит. И в то же время всем своим стремлением к лучшему он старается доказать своим, бросившим его родителям, насколько они в нем ошиблись… Это сложно понять, еще сложней объяснить, но прими это просто как данность. Он зациклен на своем прошлом, а ему надо думать о настоящем. Сашка опускает голову вниз, размышляя над моими словами. – И третье. Ему четырнадцать. Я видел его медицинскую карту. Он, если не ошибаюсь, родился в апреле? То есть всего через пару месяцев он станет на год старше. И наверняка уже где-то есть девочка, о который ты ничего не знаешь, но поверь мне, эта девочка есть. И как бы он ни был к тебе привязан, и как бы он тебя ни любил, и как бы ни боготворил тебя, но однажды он выберет эту девочку. Такие, как он, рано взрослеют… Пойми и прости ему это. Отпусти его. А еще лучше, сделай так, чтобы он и эта девочка вместе росли и встречались у тебя дома, а не где-то на улице, потому что на улице, прости, учат трахаться, а не любить. – Знаешь, такое ощущение… – медленно начинает она, проводя по глазам пальцами, – такое ощущение, что ты… сейчас… рассказываешь мне о каком-то конкретном мальчике. – Может быть, – не стал спорить я, сворачивая к Боткинской больнице. – Прости, этим мальчиком был Литвин? – Нет, не Литвин… Все, Саш, мы прибыли. Нет, Литвин, разумеется, этим мальчиком не был. Этим мальчиком был я». 4 Боткинская больница. «Я когда-нибудь смогу понять его до конца? Я смогу хоть когда-нибудь узнать его так, как знаю Ритку, Диму, Гену, Таню или того же Игоря? Он закрывается от меня, как черный квадрат Малевича, и все же есть в нем что-то такое, что кажется мне до боли знакомым, что я ощущаю чуть ли не на кончиках своих пальцев – и никак не могу это ухватить… И Бог бы с ними, с его секретами (в конце концов, у кого их нет?), но все его тайны начинают напоминать мне поводок, который каждый раз, когда он делает шаг ко мне, отбрасывает его в сторону. Заставляет его попятиться, замолчать, отступить или сменить тему, словно этим поводком отмерены длина, ширина и продолжительность наших с ним отношений. Что же он сделал, что у него чуть ли не комплекс вины? Или это я сама себя так накрутила? Но ведь есть же у меня интуиция… И – что он там спрашивает у меня? – Сань, на указателе что написано? Убрала от лица руку, которой последнюю пару секунд терла лоб, приподняла голову. Оказывается, мы уже успели не только пересечь полосатый шлагбаум въезда на территорию Боткинской, но и остановиться на припорошенной снегом аллее, ведущей к серому корпусу, скрытому за строительными лесами. – На каком указателе? – хмурюсь я. – Вон, стоит за кустами. Справа от тебя. – На указателе написано двадцать второй корпус, – прочитав надпись, без особого энтузиазма говорю я. – Значит, мы на месте. Сечин сдает машину назад и ловко заводит ее под бетонный козырек здания. – То есть надпись на указателе ты не видишь, но без очков водишь машину? – Я слабо хмыкнула. – Давай, давай, поучи меня кашу варить. – Сечин изогнулся, разыскивая на заднем сидении свой темно-зеленый шарф. Поднимает голову: – И между прочим, указатель стоял на твоей стороне. Ты сама его не сразу заметила. – Я задумалась. – Интересно, о чем? – Он прицеливается в меня зеленоватыми, как бутылочное стекло, глазами и с любопытством глядит на меня, а передо мной всплывают картинки. День, когда мы с ним познакомились. Запись ток-шоу. Я стою на подиуме и спиной ощущаю, как его взгляд обливает меня с головы до ног и нахально задерживается на моей пятой точке. Оборачиваюсь и зрачками приказываю ему умереть, сгинуть, оставить меня в покое. «Не получится», – преспокойно отвечают его глаза, и я, кажется, ёжусь… Гримерка у Алика. Я, воспользовавшись случаем, приглашаю его в кафе. Мы вместе идем к лестнице. Он неторопливо и вежливо приноравливается к моим шагам. – Вам не понравилась передача? – Нет. – Почему? – Потому что надо лучше готовиться. И мне становится очень обидно. – Но было что-то, что вам понравилось? – Да, – помолчав, произносит он. – Мне понравились вы… Кафе у Маруси. На столе стоят две белых чашки, в которых стынут его черный чай и мой кофе. – Мне нужна ваша помощь. – У вас что-то болит? – насмешливый блеск в зеленых глазах. «Да. С той минуты, как я вас увидела, у меня стало болеть сердце». – Помогите Даниле, – говорю я. – Почему я должен ему помогать? – Потому что он из детдома. Его болезненный, растерянный, почти беспомощный взгляд – и через мгновение такая лютая ярость в глазах, что мне кажется, он возненавидел меня. И мне становится горько и страшно, когда он, двинув дверью, исчезает за периметром бара. За периметром моей жизни… «Я больше никогда его не увижу», – думаю я и внутри меня образовывается пустота… Велотрек. Мой первый звонок ему. В конце концов, он неохотно сдается: – Ладно, хорошо, приезжайте. Наша первая встреча в «Бакулевском», которую я буквально выпросила у него. Зайдя в вестибюль, я перевожу дух, прячась от него за толпой людей. Надеясь, что он меня не заметит, рассматриваю безумно красивого мужика, который стоит, прислонившись плечом к колонне, и, перекинув через плечо белый халат, задумчиво пинает носком ботинка клеенчатый красный диванчик. И что-то странное происходит с воздухом, словно в нем разливается растопленный мед, а я, как муха, бьюсь в нем. «Не поддавайся. Ты справишься, ты должна», – говорю я себе и делаю шаг. К нему… Их было много, этих оттенков встреч. Он не входил в мою жизнь – он буквально врывался в нее, даже не спросив у меня разрешения. И вот теперь он интересуется, о чем я думаю. «О тебе. С первой встречи я всегда думаю о тебе». Сглотнула ком, вставший в горле, и отвернулась к окну. – Да так… Слушай, – разглядывая аллею, я пытаюсь сменить тему, – а ты на своей машине можешь въехать на территорию любой больницы? – Нет, конечно. Но тут Карина подсуетилась. Она, видишь ли, третий день сидит у Андрея, а поскольку характер у нее пробивной… – («Ну, и внешность соответствующая», – мысленно добавляю я.) – то соорудить пропуск на въезд ей не составило большого труда. – Как это мило, – я кисло улыбаюсь. Посмотрев на меня, Сечин прикусывает губу, чтобы не рассмеяться, но в глазах у него уже прыгают веселые черти. Тем не менее, он никак не комментирует мой ответ – он просто выпрыгивает из машины, быстро огибает ее и подает мне руку. Забираю с заднего сидения свой букет. Идем рядом, бок о бок, выбираемся под строительными лесами в узкий проем, оставленный для прохода в здание, куда с противоположной от нас стороны уже втягивается толпа. Арсен перехватывает массивную деревянную дверь, ведущую в серый корпус, увенчанный золотой надписью: «ГКБ им. Боткина», пропускает меня вперед, и первое, что с порога бросается мне в глаза, это длиннющая очередь, которая, как я понимаю, стоит в бюро пропусков. Вопросительно оглядываюсь на Арсена. – Я не волшебник, так что встаем, – усмехается он, после чего обращается к унылому парню, который держит в руках цветастый журнал: – За пропуском кто последний? – Я, – насморочным голосом отзывается молодой человек. – А я думала, твоя Карина и здесь подсуетилась. Как ты меня разочаровал! – Я горестно трясу головой и чуть ли не подпрыгиваю, ощутив, как его теплая ладонь неуловимым движением мягко погладила меня по груди. Пока я, издав слабый писк, как рыбка, хватаю ртом воздух и, переполошившись, кошусь по сторонам в надежде, что этого никто не заметил, этот проходимец, успевший досконально изучить все самые чувствительные места на моем теле, с невозмутимым видом отодвигается от меня, вытягивает из кармана мобильный, что-то ищет в нем и пристраивает его к уху. – Привет, родной. Ты как, по мне не соскучился? – насмешливо начинает он. Придя в себя, я возмущенно вскидываю на него глаза, а он мне еще и подмигивает! – Ах, ты соскучился, – тянет он, – ну тогда я тебя сейчас развлеку. Я, между прочим, стою на проходной твоей больницы. Сейчас пропуск получу и минут через пять у тебя буду. Палата шестьсот двенадцать?.. Ага. Да, и еще, будь любезен, приведи себя в божеский вид, а то я не один, а с девушкой. С какой девушкой? – Сечин прищуривается на меня. – С красивой девушкой. – («О как! – думаю я. – Надо же, как интересно было узнать вот так, мимоходом, у бюро пропусков, что я для него очередная красивая девушка»). – С моей девушкой, – веско, с ударением на «моя» внезапно произносит он, и я моргаю от неожиданности. – С той самой девушкой, которую ты, ослина похотливая, еще за руки в поликлинике хватал, – преспокойно продолжает Сечин, не сводя с меня хитрющих и проницательных глаз, и я вообще иду красными пятнами. – Ага, с Сашей Аасмяэ, у которой есть милейший мальчик Данила… Чего, чего? – Арсен морщится, в уголках его глаз разбегаются веселые куриные лапки морщинок. – Так, минуту подожди… Сань, – указывает мне глазами на освободившееся окно, за котором сидит пухлая женщина лет шестидесяти. – Добрый день, – машинально кланяюсь я в окно, не сводя взгляда с Сечина. – Добрый. Как фамилия больного? – женщина поднимает голову. Арсен, придерживая трубку, ухитряется приобнять меня, чуть сдвинуть в сторону, бросить в приемник паспорт и отрывисто произнести: – Добрый день. Литвин. Палата шестьсот двенадцать… Сань, твой паспорт! – напоминает он, многозначительно указывая глазами на окошко приемника, и отходит. – Да, мы уже пропуска получаем… Так что ты там говорил? Дама в окне провожает Арсена прямо мечтательным взглядом. Украдкой вздохнув, трясет головой, очевидно, припомнив что-то из времен своей бурной молодости, после чего задумчиво глядит на меня (я как раз томно обмахиваюсь букетом) и принимается за работу. Сканирует паспорт Сечина, потом мой, после чего возвращает мне документы вместе с двумя белыми безликими карточками плотного пластика. – Куда дальше? – прекращаю обмахиваться герберами я. – А дальше через турникет у поста охраны, потом вниз, в гардероб и на любом из лифтов на шестой этаж, – скороговоркой барабанит женщина. «Куда, куда? Ничего не поняла». – Простите, а вы не могли бы еще раз повторить? – начинаю я, но рядом уже возникает Сечин. – Спасибо, – бросает он женщине, забирает у меня паспорта, пропуска и тянет меня направо. Дойдя до поста охраны, проводит меня через металлоискатель, шлепает одним из пропусков по нагнетке, ловко проталкивает меня через рогатку турникета, после чего без особых усилий проскакивает через нее сам. Спускаемся вниз. Широкая, полукругом, лестница, огромное, во всю стену, зеркало, серый мрамор с прожилками и чудовищных размеров гардероб наводят на мысли о театре. Кажется, еще немного – и ты перейдешь в зону партера, купишь программку и устроишься в плюшевом кресле, но вместо этого Арсен стягивает с меня куртку, вручает гардеробщице нашу верхнюю одежду и глазами указывает мне на ступени, ведущие в холл, унизанный нишами лифтов, возле которых уже собралась небольшая толпа: парень в футболке, с татуировками; девушка в короткой клетчатой юбке, с мрачным видом перемалывающая челюстями жевачку; пожилая женщина с озабоченным лицом и с элегантной тростью и мужчина средних лет, который держит под мышкой сверток. Из свертка сквозь прозрачный полиэтилен выглядывает апельсин. Прикрывшись букетом, стою и с интересом разглядываю ярко-рыжий цитрусовый, пока не чувствую, как на талию мне ложится до боли знакомая мне ладонь. – Слушай, а почему ты меня все-таки к Андрею Евгеньевичу пригласил? – быстро отскакиваю в сторону. Сечин усмехнулся. Сунул руки в карманы, задумчиво посмотрел на девушку, которая продолжала ожесточенно молотить зубами жевачку: – Ну вообще-то я хотел кое-что на троих обсудить. Как мы с тобой понимаем, Данилу ждет реабилитационный период, а поскольку Андрей заниматься этим еще долго не сможет, то я, откровенно говоря, планировал переключить на себя наблюдение за твоим мальчиком. Но будет лучше, если мы сначала проговорим это с Андреем. Не хочу обезлички. – А-а, – сообразив наконец, что он не собирался демонстрировать меня Литвину, как трофей, успокоившись, тяну я. – Пошли, вон лифт приехал. И все-таки Сечин ухитряется положить мне на талию ладонь, когда пропускает меня в кабину, и внутри меня немедленно образовывается знакомый холодок, предвещающий много чего хорошего, но при условии, что вы лежите в постели, а не едете в лифте с кучей народа. «Ну сколько можно? Ну почему я всегда так реагирую на него?» – думаю я с досадой и быстро отодвигаюсь в сторону, давая Сечину больше свободного места, но он ведет себя так, словно не замечает этого: руку с моей талии не снимает, и даже наоборот, сильней прижимает меня к себе. Щекой ощущаю его плечо, уютную шерсть кардигана, тепло сильного тела, ловлю запах знакомого after shave, и – всё: трескучий холодок превращается в стаю буйных мурашек, которые, будоража, бегут по моей шее, спине и рукам. Так и едем в лифте: я с пылающим, как красный фонарик, лицом, уткнувшись носом в герберы, стараясь хотя бы дышать ровно, и этот Казанова, который с невозмутимым видом поглаживает мою талию, точно он ничего не заметил, но… конечно же, он все заметил. Больше того, сам это и спровоцировал. – Перестань, пожалуйста, – выйдя из лифта, говорю я, хотя от ощущений, резвящихся сейчас у меня в животе, уже подгибаются ноги. – А сейчас-то я что сделал? – Сечин наивно округляет глаза и становится безумно похож на Данилу. – Ты знаешь, что ты сделал, – ворчу я и на всякий случай огибаю его чуть ли не за полметра. Обойдя его, прибавляю шаг и держу курс на холл с телевизором, за периметром которого уже открывается бесконечный коридор с дверями, ведущими в палаты больных. – Ладно, хорошо, больше не буду, – догнав меня, обещает Арсен, но по его глазам видно, что будет. – Скажи, – пытаюсь отвлечь его от созерцания моей шеи, – а почему в больницах всегда серые стены? Вам что, – усмехаюсь я, – Министерство разнарядку по краскам спускает? – Милое замечание, – смеется он и чуть замедляет шаг. – Знаешь, я недавно наткнулся на одну статью в Интернете. Так вот, в ней автор – видимо, большой специалист по колористике – утверждал, что серый – это нейтрально. Редко случается, что кто-то не любит этот цвет или его ненавидит. Серый бесстрастен, формален, не кричит о себе и не привлекает внимания. Он просто настраивает тебя на спокойный, неторопливый лад. Для больниц, по-моему, самое то. – Лично меня твой серый настраивает на мысль о церквях и небоскребах, – охватив ехидным взглядом его довольно высокий рост, серые джинсы и кардиган, из-под ворота которого, правда, выглядывает белая футболка, фыркаю я, и Сечин расхохотался. Поймал мой взгляд. – Может, ты просто не чувствуешь его ауру? Серый, по-моему, нельзя причислять ни к дружеским, ни к отталкивающим. И у большинства людей он ассоциируется с сединой. – Ну да, конечно, – тут же подхватываю я, – а седина, видимо, ассоциируется у них с мудростью? – Сань, – продолжает веселиться Арсен, – моя седина – ты же в нее метишь? – ассоциируется, увы, не с мудростью, а с определенным жизненным опытом. И, кстати, можешь поверить мне на слово: не все зрелые люди почтенны, как и не все дети прекрасны. Есть презренные старики и противные дети. – Та-ак, – окончательно останавливаюсь я и выпускаю когти. – Последнее, я надеюсь, сказано не о Даниле? – Это из Вайнера, – спокойно замечает Арсен. – И к Даниле никак не относится, потому что, если бы он был таким, ты бы его не любила. И кстати, – он осторожно трогает меня за плечо, – давай все-таки договоримся, что ты не будешь постоянно искать двойной смысл в моих словах. То, что я хочу сказать, я всегда говорю прямо в глаза. «Она моя девушка», – моментально всплывает в моей голове. – То есть я – твоя девушка? – А что, у тебя есть сомнения? – Он испытующе, уже без улыбки, глядит мне прямо в лицо. – Нет, сомнений нет. Но в прошлый раз ты меня уверял, что тебе наплевать, есть ли у меня жених. – А мне и сейчас на него наплевать, – Арсен небрежно пожимает плечами, – и либо ты сама ему объяснишь, что у тебя начались отношения с другим мужчиной, либо – если до него вдруг не дойдет – это сделаю я. – И что ты сделаешь, лицо ему разобьешь? Или руку сломаешь? – Ага, прямо представляю себе это месиво у «Останкино». И уж он, как хирург, точно знает, как сломать руку. Или что там ломают, кость, сустав?.. Короче, только этого мне не хватало! – Неважно, как я это сделаю, – преспокойно произносит Арсен, и я все-таки взбрыкиваю: – А ты не хочешь сначала спросить у меня, как я к тебе отношусь? – Очень хочу, но – не буду. – Это почему? – Это потому, что ты, если захочешь, сама мне это скажешь. Или – вообще не скажешь… И, кстати, у нас вырисовывается еще один вариант… – он задумчиво глядит на меня и заправляет мне за ухо прядь волос, – однажды ты все-таки можешь выбрать его, и вот тогда я буду вынужден тебя отпустить. Но ты после этого не возвращаешься. Другой женщины, кроме тебя, в моей жизни нет. Это было твое условие, и я его понял и принял. Такое ощущение, что вокруг нас разливается вакуум. Стоим и молчим. Он разглядывает меня, я – его, и по его глазам вижу, что он не шутит. И хотя все наши секреты по-прежнему живы, но сейчас они не важны, потому что есть что-то главное, что я обретаю с ним. «Я под его защитой, – с ошеломительной ясностью вдруг понимаю я. – И так было всегда. Только я об этом не знала». – Вопросы есть? – Он мягко трогает меня за плечо. – Нет, – качаю я головой, – нет. Я… хорошо, я поговорю с Игорем. – Прекрасно. Ну что, пойдем, познакомлю тебя с Литвиным? – быстрый взгляд на часы и таинственная усмешка: – И, по-видимому, еще кое с кем… «Интересно, с кем же?» – с легким неудовольствием думаю я, переступая порог палаты. Разглядываю подоконник, на котором красуются банки из-под компотов (с цветами), пара пристроенных к банкам открыток (видимо, от пациентов), после чего мои глаза перебегают на три больничные койки, из которых две пустые, а на третьей, в дальнем углу лежит очень довольный Литвин в ярко-голубой футболке и с ногой в каком-то сложном приспособлении. Машинально отмечаю, что в палате нет специфического для больниц запаха, зато пахнет мандаринами и терпкими женскими духами. – Привет, родной! – весело произносит Арсен, стоя позади меня. – А я смотрю, ты тут неплохо устроился. Где соседи? – А они, узнав, что ты приедешь, немедленно разбежались. – Усмехнувшись, Литвин переводит взгляд на меня: – Их утром выписали, – дружелюбно поясняет мне он. – Здравствуйте, Андрей Евгеньевич, – улыбаюсь я, и тут же чувствую, как ладонь Сечина пристраивается к моей талии. Улучив момент, сую ему локтем в бок. «Немедленно прекрати это!» – выстреливаю в него глазами. – Здрасьте, здрасьте, Сашенька! – Литвин прямо жмурится в свою бороду. – И, кстати, нам с вами, по-моему, тоже можно на «ты», – с легким намеком произносит он и протягивает мне руку: – Давайте я буду просто Андреем? – Тогда я просто Саша, – смеюсь я и ловко вкладываю ему в руку герберы. – Какая прелесть, – кокетничает Литвин, разглядывая цветы, и вскидывает светлую бровь: – А в честь чего это? – Это я вам хотела спасибо сказать за то, что вы сделали для Данилы. – Ну, для Данилы я бы сделал гораздо больше, но, к сожалению, со мной, случилось одно неприятное происшествие, – Литвин с преувеличенной грустью указывает смеющимися голубыми глазами на свою ногу. – Но все равно, за цветы большое спасибо, мне правда очень приятно. – Буквально пропев это, Литвин оборачивается к Арсену, который успел отойти к подоконнику, присесть на него, сложить на груди руки, перекрестить свои длинные ноги и теперь с легкой усмешкой наблюдает за этим цирком. – А ты чего там уселся? – Литвин игриво помахивает букетом. – Мы что, целоваться с тобой не будем? – Я тебя поцелую, – кивает Сечин, – только сначала скажи, что врачи говорят, помимо того, что ты жить будешь? – Перелом диафиза бедра. Перелом со смещением, – поймав мой взгляд, поясняет Литвин. – Придется шину Беллера ставить. – Понятно. А с головой у тебя что? – А, так. Легкое сотрясение мозга… Да ладно тебе, мне же руку не повредили? – Литвин отводит глаза в сторону и тихо добавляет: – Без руки, считай все: вылетай из профессии. Литвин крутит букетом, показывая, что у него все хорошо, но выражение лица Арсена меняется. Отточились скулы, жестче проступила линия желваков, в глазах появился сухой неприятный блеск, который всегда предвещал если не бурю, то уж разборки точно. – Давайте я цветы в воду поставлю, – спохватываюсь я. – Ой, поставьте, пожалуйста, Сашенька, – Литвин протягивает мне букет, Сечин – пустую банку, которую прихватил с подоконника. Указывает мне глазами на маленькую дверь, примыкающую к палате: – Там у них душевая. Скрываюсь за дверью, где действительно обнаруживается душевая кабина с какими-то сложными поручнями, видимо, предназначенными для перемещения больных, плюс умывальник с зеркалом и стеклянной полочкой, на которой стоят гель для бритья, мужской парфюм и бритвенный станок. Набирая в банку воду, разглядываю свое отражение в зеркале, а из-за двери доносится голос Арсена: – Что касается твоего «неприятного происшествия», то об этом мы еще поговорим, а пока скажи-ка мне вот что, друг ты мой разлюбезный: может, мне все-таки попытаться пристроить тебя в Пироговскую клинику? – Зачем это? – недоумевает Литвин. – Затем, что твоя диафиза… – далее следуют какие-то сложные термины из области травматологии и ортопедии. Я возвращаюсь в палату с банкой воды. Поставив в нее цветы, протягиваю банку Сечину, тот пристраивает ее на подоконник. Чтобы не мешать двоим врачам беседовать на медицинские темы, отхожу к свободной койке и усаживаюсь на неё. Смотрю на Литвина, который пытается спорить с Сечиным. Гляжу на Сечина и вижу уже другого Арсена. Ровный, спокойный, невозмутимый, даже немного домашний. Стерлась броня. Ушла с лица неприятная маска. – Папа! – Внезапно в палату открывается дверь, и в нее влетает крошечная темноволосая кудрявая девочка в теплом комбинезончике, за которой шаг в шаг следует Карина. На Карине узкие джинсы и спортивная кофта. И хотя Сечин меня уверял, что у него ничего нет с Кариной и нет детей, сердце все же выстреливает. – Алена, стой! Привет, – заметив меня, деловито кивает Карина, и пытается поймать убегающего от нее ребенка. – Алена, стой, я кому говорю? Куда опять без меня?! – Папа! – ловко уворачиваясь от нее, верещит ребенок, но при виде Сечина резко меняет курс и с визгом: – Дядя Сеня! – направляется к нему и обхватывает его ногу. «Господи, а это что?» Пока я перевожу растерянный взгляд с девочки, прилепившейся к ноге Арсена, на самого Арсена, который стоит и искренне улыбается, с Арсена на Андрея, у которого на лице сейчас написаны такие счастье, гордость и горе от того, что ребенок выбрал не его, что сразу становится ясно, кто тут папа Алены, и с Андрея на Карину, которая, расставив ноги, по-хозяйски упирает в бока руки и глядит на ребенка, сама Карина небрежно бросает: – Привет, Арсен. Как, пропустили на въезде? – Привет, спасибо, нас пропустили, – без особых эмоций отзывается Сечин, нагибается, подхватывает девочку и усаживает ее к себе на бедро: – Ну здравствуй, крестница, как поживаешь? – Хорошо, – верещит девочка. – Я – хорошо. Только возьми на ручки! – Сейчас возьму тебя на ручки, – обещает Арсен и – глазам не верю – действительно берет ребенка на ручки. Поднимает ее повыше, девочка крепко обхватывает его руками за шею и, смущенно косясь на меня (я, по всей видимости, сижу с совершенно дурацким видом), прячет лицо у Арсена на шее. – А это тетя Саша, – поворачиваясь ко мне, многозначительно произносит Арсен. – Давай, Алён, скажи тете Саше: «Здравствуй». – Здравствуйте, – вместо это, как идиотка, повторяю я. Сечин быстро отворачивается, пряча улыбку. – Здравствуй, – застенчиво шепчет девочка, с любопытством стреляя в меня голубыми глазами Андрея и, окончательно смутившись, утыкается носом в Сечина. Посмотрев на меня, Литвин фыркает в свою бороду. Карина, уставившись на Андрея, вдруг испуганно ахает, хватается за голову и стремглав вылетает в коридор, откуда и возвращается, явно выдыхая и довольно помахивая красной спортивной сумкой на молнии. «Кто-нибудь, ущипните меня», – думаю я. Действительно, осмыслить происходящее сразу не получается. Я никогда не видела такого Арсена. Я не предполагала, что у Литвина и Карины может быть ребенок. И мне в голову не приходило, что Арсен может любить детей и, по всей видимости, умеет ладить с ними. – Так, ты к папе пойдешь? – между тем предлагает Алене Арсен. – Не-а, – мотает кудряшками девочка и принимается трудолюбиво откручивать пуговицу на его кардигане. – Она у папы, в смысле у Андрея, уже на руках насиделась, – перехватывает мой взгляд Карина и, пристроив рядом со мной сумку, начинает увлеченно копаться в ней. Извлекает из нее бутылку воды и плюшевого мишку. Воду протягивает Андрею: – На. Как ты и просил, без газа. – Спасибо, – томно произносит Литвин и откидывается на подушку с видом мученика-страдальца, который умирал тут от жажды. – Не за что, – бросив на него ехидный взгляд, хмыкает Карина и крутит перед носом Алены мишку: – Дать? Будешь играть? – Не-а, – отзывается девочка. – Ну и не надо, – сунув мишку обратно в сумку, Карина снова озабоченно роется в ней и наконец вытаскивает из нее кошелек: – Фу, а я думала, я его в магазине оставила, – с облегчением произносит она, забрасывает кошелек в сумку и плюхается рядом со мной на койку. – Ну, что, как твоя передача? – по-свойски начинает она. – Нормально, спасибо, – киваю я, понемногу приходя в себя. Арсен, с подозрением покосившись на нас с Кариной, машинально отбирает свою пуговицу у ребенка и отходит к Андрею: – Ну так как насчет Пироговки? – Да ну, не поеду, – Литвин скручивает у бутылки пробку. – Почему? Но почему Литвин не поедет туда, я не успела услышать, потому что Карина откидывается на койке. – Устала, – опираясь на локти, признается она. – Пол-Москвы сегодня оббегала. Сначала доехала от Бауманской до Крылатского, забрала Алену. Потом из Крылатского, с Аленой, сюда. Потом еще в магазин с ней зашла. Плюс гоняла по всей больнице, чтобы ему, – кивок на Арсена, – разрешение на въезд оформить. Ноги отваливаются… Тебе с ним как, кстати, не сложно? – Ну, мы не так давно познакомились, – не понимая, про кого она спрашивает, про Сечина или Андрея, пытаюсь более-менее выкрутиться. – Да? – Карина, усмехнувшись, бросает на меня быстрый взгляд. – А ты, похожа, удивлена. – Чем? – окончательно запуталась я. – Вот, – и Карина с гордостью указывает на Алену. – Ах, вот ты о чем, – я смеюсь. – Если честно, то да. Но у тебя правда чудесная девочка. И, по-моему, она на тебя очень похожа. – Она на Андрюшу больше похожа, – Карина произносит его имя так, словно в нем сотня уютных «ю». – Знаешь, когда она на меня порой смотрит, то мне кажется, что это Андрюша. Но вообще-то я спрашивала тебя про Арсена. Удивлена, что он бывает таким? – Да. Если честно, удивлена, – помедлив, все-таки признаюсь я. – Да уж, удивлять он умеет. Парень он интересный. – Карина вытягивает ноги и принимается разглядывать острые носы своих ботиков. – Знаешь, когда ты видишь его в первый раз, то он кажется хуже, чем есть на самом деле. Но когда начинаешь общаться с ним, то понимаешь, что он гораздо лучше, чем он сам о себе думает. Наблюдение настолько верное, что я невольно подбираюсь: – И – давно ты его знаешь? – Года три без малого, – сообщает Карина и чешет нос. – Он у нас в Первом меде читал лекции по кардиологии. Ну и конечно, все студентки были в него влюблены. «Прекрасно!» – думаю я, разглядывая, как Карина безупречно-женственным жестом откидывает назад волосы. – И уж конечно, мы все мечтали попасть к нему в ординатуру, – продолжает Карина, с любопытством рассматривая Алену, сидящую у него на руках. – Но из всего состава он выбрал всего трех студенток, да и то, как позже выяснилось, лишь потому, что на него главврач наседал. Правда, по дороге к нему в ординатуру одна из нас одумалась и соскочила к другому хирургу, а я и подружка моя, Светка Лопухова, остались. Так он, – Карина указывает подбородком на Сечина, – знаешь, что с нами сделал? – Даже не представляю, – отвечаю я, совершенно не желая это себе представлять. – Он заставил нас выучить все его лекции и рассказать их ему. И мы три вечера у него надрывались. Хороший подход, да? О господи, – смеется Карина, – как вспомню, как же мы со Светкой тогда намучились… Честно, мне было проще водительские права получить. Поморгала инструктору, поулыбалась инспектору, то да сё… А с ним, – кивок на Сечина, – вообще никогда ничего не катило. Даже угрозы. – Угрозы? – Ага. Просто Светка однажды не выдержала и призналась ему в любви. А он на это ответил, что если она дурь из головы не выкинет, то он ее из своей ординатуры вышибет. Так Светка пригрозила ему, что она в подъезде у него под дверью повесится, а он, услышав это, чуть ли не взбесился. «И правильно сделал», – довольно злобно думаю я. – Я только позже узнала, что он со студентками принципиально не спит. А тогда Светке пришлось срочно переводиться в другую группу, потому что он её на ближайшей же сессии завалил. На том наша дружба со Лопуховой и кончилась. Она мне не простила, что я его фактически выиграла, – безмятежно заключает Карина, и я уже дико злюсь. Из-за чего? Да, в общем, из-за всего. Например, из-за того, что я не ошиблась, и у Карины с Сечиным была своя история. – Правда, он довольно быстро сообразил, что Лопухова не одна по нему страдала, – деловито продолжает Карина, – и состоялся у нас с ним неприятнейший разговор, где он поставил меня перед выбором: либо мне, с моими чувствами, дуть следом за Светкой, либо остаться учиться у, как он выразился, неплохого хирурга. У блестящего хирурга, который умеет делать то, что другим не дано. Мы тогда с ним, – кивок на Сечина, – прекрасно друг друга поняли. – Понятно, – решаю свернуть неприятную тему я. – А с Андреем ты как познакомилась? – Как? А считай, тоже благодаря ему, – Карина снова кивает на Сечина. – Зашла я как-то к нему в ординаторскую за очередным нагоняям, а у него там Андрюша сидел. И – всё. Как на контрасте. Один – чужой, злой, не мой, которого я ненавидела и все равно добивалась. И другой – открытый, добрый, очень добрый. И очень человечный, – произносит Карина, и у нее даже меняется тон: из неприязненного и сухого, каким она говорила про Сечина, он становится чуть ли не кротким. – Он такой, Саш! Ты даже не представляешь, каким он вообще бывает, – Карина делает вид, что поправляет волосы, пряча от меня вспыхнувшее лицо. – А потом родилась Алена, и мы – по моей же дурости, кстати – разругались с Андрюшей. И Вероника Андреевна… кстати, ты Веронику Андреевну знаешь? – Карина глядит на меня. В глазах – веселые искры. – Веронику Андреевну? Да, знаю. Я была у нее в музее, – добавляю я. – В музее… ха! Она – бабушка Андрея. Она нас с Андрюшей мирила, – Карина довольно смеется, а я понимаю, что вот теперь всё понемногу встает на свои места. – Это тебя Арсен попросил мне все рассказать? Или – Вероника Андреевна? – в конце концов решаюсь я спросить у Карины в лоб. – Кто, Сечин? Я тебя умоляю! – Карина закатывает глаза. – Нет, Саш. Меня никто ни о чем не просил. – Карина перестает улыбаться и серьезно глядит на меня: – Просто раз Арсен тебя к Андрюше привел, то, как я понимаю, запрет на общение с тобой снят, и мы будем регулярно встречаться. И я хочу, чтобы у нас с тобой сразу не было недопонимания. И будет лучше, если ты узнаешь историю о том, как я за ним, – кивок на Сечина, – бегала, от меня, чем потом какая-нибудь ушлая птичка ее тебе на хвосте принесет… К тому же, – Карина узит глаза, – у меня есть еще одна причина желать, чтобы он, – кивок на Арсена, – нашел себе кого-то. Понимаешь, – Карина понижает голос и начинает смущенно ловить ногтем нитку на своей кофте, – просто он дружит с Андрюшей, они знакомы лет двадцать, Андрюша его любит, он ему доверяет, но я точно знаю, вернее, я чувствую, что где-то в глубине души мой Литвин считает, что я все еще в него, – резкий кивок на Сечина, – влюблена. – Это звучит настолько обиженно, что мне даже становится ее жалко. – Саш, я не хочу углубляться в детали, но иногда мой Литвин ведет себя так, словно он ему в чем-то проигрывает. Или – проигрывает другим. Словно я могу захотеть бросить его! – яростно заключает Карина, и глаза у нее начинают сердито искриться. – И история с Сечиным ничего хорошего в мои отношения с Андрюшей не добавляет. Вот поэтому мне, откровенно говоря, было бы только на руку, если у Сечина наконец появилась какая-нибудь нормальная женщина. «Какая-нибудь нормальная женщина – это, видимо, я», – думаю я едко. – Ну спасибо тебе, Карина, за откровенность, – не без иронии киваю я. – Мне только одно непонятно: а что, другие девушки у Арсена сплошь ненормальными были? Карина уставилась на меня, моргнула. Секунда – и она прыснула. Спохватившись, покосилась на мужчин, но те, кажется, ничего не заметили. – Саш, знаешь, что самое интересное? – повозившись, Карина с таинственным видом придвигается ко мне ближе. – Ты – вообще вторая девушка, с которой я его вижу. Он никогда и никого не приводил ни в Первый мед, ни в «Бакулевский». И только раз, в прошлом году он привел к нам с Андрюшей какую-то Юлию, но – не пошло. – А с ней что не так было? – К своему ужасу, я чувствую, как начинаю втягиваться в эти сплетни. Но самое ужасное заключается в том, что я уже не в силах остановиться. – Знаешь, кого она мне напоминала? – Карина насмешливо округляет глаза. – Новогоднюю елку у торгового центра. Сделано красиво, на совесть, но – без души. Она какая-то искусственная была. Театральная. И он, видимо… – («Он, это, видимо, Сечин», – соображаю я) – в какой-то момент сам от нее устал. Или – она от него устала? – Карина равнодушно пожимает плечами. – В общем, не знаю, кто из них от кого первым устал, Андрюша мне ничего не рассказывал, а я у него, по понятным причинам, насчет этого не спрашивала, потому что как показала моя практика с моим Литвиным, для меня такие вопросы – лишний гвоздь в гроб нашей свадьбы. Если эта свадьба, кстати, вообще состоится… Хотя лично мне уже кажется, что мы и без нее обойдемся, потому что я хочу вместе с ним жить, а не кольцами с подружками меряться… Алена! – внезапно взвизгивает Карина, заметив, как ее смышлёный ребенок, отчаявшись оторвать у Арсена пуговицу, решил ее откусить. – Все, если хочешь, потом договорим, – вскакивая, скороговоркой бросает Карина, несется к Арсену и отбирает у него девочку. Алена подозрительно морщится и медленно открывает рот, готовясь, видимо, зарыдать. Сечин с неприязнью глядит на Карину: – Ты чего на ребенка набросилась? – Она у тебя чуть пуговицу не откусила. – Где? – Арсен в замешательстве оглядывает свой свитер. – Вон, на груди. А ты куда смотрел? – набрасывается на Андрея Карина. – В смысле? Она что, подавилась? Дай ее мне, я сам посмотрю! – испуганный Литвин тянет руки к Алене и даже пытается сесть на кровати. – Лежи, тебе ногу нельзя беспокоить! – прикрикивает Карина и, укачивая на руках девочку, начинает ворчать: – Ага, ты посмотришь… Тоже мне, папа! И «дядя Сеня»! Облив двух растерянных мужиков презрительным взглядом, Карина наклоняется к дочери, что-то ласково шепчет ей, чмокает ее в щеку, и девочка, как по мановению волшебной палочки, успокаивается. – Все, целуй папу и дядю Сеню, и прощайся с Сашей, тем более, что мы с тобой сейчас поедем к бабушке, потому что тебе надо обедать и спать. Да? – воркует Карина. – Ладно, – деловито соглашается девочка и переходит на руки к Андрею, после чего, забыв про пуговицу, машет рукой «дяде Сене». Карина, забирая ребенка, целует Андрея в щеку, тот обхватывает ее рукой за шею, тянет к себе, и… я отвожу глаза. На прощание я вижу любопытный голубой глаз девочки, уставившийся на меня из-за хрупкого плеча Карины, отправляющейся с ней к двери. – Пока, – машу я Алене, и девочка вдруг улыбается. «У нее действительно глаза и улыбка Андрея», – думаю я, перехватываю взгляд Арсена, устремленный на эту девочку, и мне становится до отчаянного интересно, а каким был бы его ребенок? Мальчик… Это обязательно был бы мальчик. Зеленые глаза. Чистый взгляд, улыбка и ямочки на щеках… Но самое интересное, что, обретая форму, образ этого мальчика превращается в моего «зайца», и я, как я ни стараюсь, не могу представить себе кого-то другого – только Данилу, уже выросшего. Уже взрослого и уже очень давно привыкшего обходиться без моей помощи. Я даже знаю, каким он будет, когда пройдет лет десять: высокий, успешный, обаятельный молодой человек, которого никто больше не назовет «зайцем»… Он журналист? Нет. Он врач? Нет. Он математик? У него аналитический склад ума и склонность к точным наукам. Но нет. Он переводчик или художник. И рядом с ним почему стоит темноволосая девочка и с обожанием на него смотрит… – Завтра с Аленой приедешь? – доносится до меня грозный бас Литвина, обращенный к Карине, и его зычный голос разбивает мою картинку. Но мягкое, теплое, почти невесомое ощущение от увиденного остается, даже когда из-за двери доносится насмешливый голос Карины: – Естественно! И между прочим, напоминаю, что через пятнадцать минут к тебе медсестра придет. – Опять заставит таблетки пить. Ненавижу, – стонет Литвин и закрывает лицо ладонью. – Я все слышу, – доносится из-за двери, где стихают шаги Карины. – Молодец, – покосившись на дверь, хмыкает Сечин. – Намек, в общем, ясен. «Намек на то, что нам пора уходить», – понимаю я. – Между прочим, твоя школа, – вредным голосом напоминает Литвин. – Это не моя школа, а твоя семья, – резко говорит Сечин. Покосился на меня, осекся, вздохнул. Дернул щекой. – Ладно… В общем, так, дамы и господа, пока медсестра не пришла, давайте-ка вот что обсудим. На повестке дня два вопроса. Вопрос первый – Данила. Саша, тебе слышно оттуда или ты к нам подойдешь? Могу стул тебе принести. – Я лучше здесь посижу, – сообразив, что сейчас начнется обычная в таких случаях суета, откликаюсь я. – Ладно, как скажешь. В общем, что касается мальчика… Андрей, слушай внимательно, что было сделано, – и Арсен начинает быстро и четко перечислять в конкретных медицинских терминах, как проводилась операция на открытом сердце. И я от души благодарна ему за то, что он выбрал именно такой способ донесения информации до Литвина, потому что слышать слова «я резал ребенка» и «вскрывал ему грудную клетку» я по-прежнему не могу. – Комментарии есть? – договорив, спрашивает Арсен. – А что тут комментировать? – пожимает плечами Андрей. – Ты все сделал правильно, и, откровенно говоря, другой вряд ли бы лучше справился. Или, – Литвин ехидно прищуривается, – ты на комплимент нарываешься? – Уже нарвался. Утром прилетело. От Анны Михайловны, – огрызается Сечин. – Ладно, Бог с ней, лучше на вводимые ему препараты посмотри, – Арсен роется в заднем кармане и достает оттуда сложенный вчетверо лист бумаги. – Это подросток – не взрослый мужик, и мне не нравится объем дозы, объявленный в группе «А». Литвин быстро пробегает список глазами. – С группой «А» я тоже не согласен. Убивай дозу на треть, здесь и здесь, – щелкает по листку пальцем. – А из группы «Б» убери два последних наименования. Группу «В» я бы вообще заменил. – Диктует список лекарств и переводит взгляд на меня. – Саш, может быть, тебе пояснить то, о чем я Арсену рассказываю? – Нет. Если что, я у Арсена сама спрошу, и он мне все объяснит. – Поглядела на Сечина, тот серьезно, без улыбки кивнул. Да, у нас есть свой опыт: именно он готовил меня к операции «зайца», и позже рассказывал мне, что ждет меня в реанимации. – Ну да, конечно, Арсен при желании тебе еще не то… кхе, кхе… объяснит, – Литвин делает вид, что закашлялся, но намек на интим, в общем-то, ясен. Перехватывает взгляд Арсена и невинно округляет глаза: – Что? У меня в горле запершило. Сечин молча, в упор глядит на него. И взгляд, в общем, такой, что даже я вздрагиваю. – Всё… Саш, прости, это вышло глупо и грубо… Всё, Арсен. Я сказал тебе, хватит! Отвяжись, я и так болею, – жалобно просит Литвин и откидывается на подушки. Сечин, оторвав от него взгляд, как-то рвано и судорожно выдыхает и пытается расслабить плечи. – Насчет болезни, спасибо, напомнил, – видимо, еще не отойдя до конца, произносит он глухим голосом. – Завтра я собираюсь съездить в полицию. Ты номер машины, которая тебя сбила, запомнил? Пауза. Долгая. И непонятная мне. – Мне нужны номер и марка машины, которая тебя сбила, – злым голосом повторяет Арсен. Литвин морщится, но молчит. – Арсен, ну какой еще номер? – пытаюсь выручить я Литвина, которому и так досталось. – Как, по-твоему, Андрей мог его разглядеть? Он что, номера каждой встречной машины рассматривал? Ты же знаешь, что за рулем пьяный был. И его наверняка уже ищет полиция. – Нет, Саш, там не так было, – медленно произносит Сечин. – Спорим, что это он… – кивок на Андрея, – сказал полиции, что он ничего не видел, кроме пьяного мужика за рулем? Вот только я не верю ему. И знаешь, почему? – Кривая ухмылка, в которой нет ни грамма веселья. – Потому что я знаю его двадцать лет. Я знаю его, как облупленного. И уж точно знаю, когда он мне врет. А сейчас он как раз мне вворачивает. – Арсен переводит глаза на Андрея. – Так какой у этого подонка был номер? Клянусь тебе, я ни Карине, ни Веронике, ни твоим родителям ничего не скажу, и Саша тоже не скажет, но я хочу знать, кто был за рулем. – Давай без этого обойдемся, – тихо просит Литвин. – Нет, мы не обойдемся. Говори номер и марку. Или, – Сечин прищуривается, – мне самому поискать? – Не надо искать… Ты прав. Не было пьяного мужика. За рулем сидела женщина. А на заднем сидении у нее было детское кресло с ребенком, – нехотя произносит Литвин, и в комнате повисает пауза. – Та-ак, понятно. – Сечин разворачивается и устало отходит к окну. Наклоняет голову, опирается ладонями о подоконник и принимается рассматривать улицу. Я разглядываю напряженную спину Арсена, бледное, восковое лицо Андрея. – Подождите, – не понимаю я, – вы что же, не собираетесь ее искать? Но это же неправильно. Это несправедливо! Андрей, она же сбила тебя. Сбила – и, очевидно, уехала, так? – Молчание. Но молчание – знак согласия. – Ясно. – Я поднимаюсь с койки. – В таком случае, продолжайте дальше играть в молчанку. И кстати, – смотрю на Арсена, который задумчиво покосился на меня из-за плеча, – не надо тут за меня раздавать обещания. И хотя я, по всей видимости, действительно ничего не скажу Карине, которая третий день бегает по вашей милости по больнице, и ничего не скажу Веронике Андреевне, у которой здоровья на вас не хватает, но я, пожалуй, сама прогуляюсь завтра в полицию. Вместе с удостоверением журналиста и с громадным желанием закрыть вопрос с наездом раз и навсегда. И не надо, не благодарите меня, – добавляю я со всем отпущенным мне природой сарказмом. – Саш, отцепись от Андрюхи, – вяло произносит Арсен, разворачиваясь к окну. – Да что ты? – иронизирую я. – А почему? – Потому что он детский врач. И он скорей сдохнет, чем посадит женщину, у которой ребенок. Вот так. Мы живем в воистину странное время. Тот, кто виноват, не понесет наказания. Тот, кто спасает чужие жизни, мог потерять свою. А может быть, дело не во временах, а в нас? Времена ведь не выбирают. И хотя это благородство почти невозможно понять (оно очень похоже на слабость), оно есть. Оно просто есть. Как совесть, как вера, как данность. Как лично твоя мера пристрастия, чаша весов и слова восьмилетнего мальчика, который на вопрос, куда бы он хотел попасть после смерти, в ад или в рай, отвечает: «К Богу». 5 Квартира Саши, кафе. «Саша притихла, сидя на койке. Бледный Андрей молча лежит, уставившись в потолок. Я стою, опираясь о подоконник, продолжая разглядывать пустую, занесенную снегом, аллею, и говорить, в общем-то, не о чем. Да и о чем говорить? Литвин всё равно сделает так, как считает правильным, Саша, в общем, тоже уже высказалась, а я… поступил бы я по-другому? Да. Или все-таки нет? Честно, не знаю. Я только знаю, что у каждого есть свой выбор, но принимать решение ты будешь не на основании того, что идет сейчас за окном, дождь или снег. И выбирать вовсе не означает взять и подкинуть монетку, а после принимать решение, исходя из того, как она ляжет, орлом или решкой. Это совсем другое – персонально твоё и лично своё для каждого. Вот и мне однажды предстоит выбирать между собственной жизнью в молчании, тишине и давным-давно сожравших меня секретах и женщиной, чья профессия заключается в том, чтобы искать правду. Тишину прерывают шаги, звук открываемой двери, и незнакомый голос, который явно принадлежит женщине: – Добрый день. Оборачиваюсь. Так и есть медсестра. Можно сказать, въезжает в палату вместе с тележкой, на которой стоят пластиковые стаканчики с отмеренной дозой таблеток. – Здравствуйте, – вежливо и грустно здоровается за всех Саша. – Здравствуйте, – машинально повторяю я. Оглядываюсь на Литвина: – Ладно, родной, Карина права, и нам правда пора. – Ты завтра заедешь? – Литвин поднимает на меня глаза. В них тоска, моральные муки, душевная боль и извинения за то, что он – вот такой. В общем, всё, как обычно, и всё, как всегда. И мы всё также друзья. Не разлей, блин, вода. До смерти. Навсегда. – Я постараюсь заехать, – говорю я, и я действительно постараюсь. И думаю я, что, скорей всего, это действительно произойдет завтра. Завтра Саша вроде как собиралась в «Останкино», так что у меня намечался свободный вечер. «А может, и не намечался», – думаю я, разглядывая Сашу, которая медленно встаёт с койки и говорит: – До свидания, Андрей Евгеньевич. – Андрей Евгеньевич? – Литвин поднимает брови. – Ах, да, – она слабо улыбается. – До свидания, Андрей. Была рада с тобой познакомиться… по-настоящему, – сделав странную паузу, произносит она. – Я тоже был рад, – Литвин протягивает ей ладонь, и Саша вдруг вкладывает в нее свои тонкие пальцы. Помолчала, рассматривая его лицо, обернулась, сказала мне одними глазами: «Жду тебя» и скрылась за дверью. – Она хорошая, – покосившись на дверь, тихо произносит Литвин. – И, по-моему, она сможет тебя понять. – Ты это о чем? – хмурюсь я, вспоминая её пальцы в его ладони. – Я о детдоме, – запнувшись, еще тише произносит Андрей. – Ты все-таки поговори с ней. Скажи ей правду, попробуй ей всё объяснить. – Не знаю, посмотрим. – Я дергаю щекой, показывая, что тема мне неприятна. – Господа хорошие, ничего, что я тут стою? – вмешивается медсестрица. – Или у меня, по-вашему, нет других дел, кроме как слушать ваши беседы? – Все, всё, ухожу! – поднимаю вверх руки. Литвин подставляет мне для рукопожатия ладонь, мы прощаемся, напоследок я обещаю ему позвонить насчет завтра и выхожу к Саше. Сашка стоит в метрах пяти от двери в своей излюбленной позе, которую я как-то в шутку окрестил «Мисс Задумчивость»: руки отведены назад, ладони и лопатки плотно прижаты к стене, склоненная голова плюс неподвижный взгляд, изучающий носы кроссовок. При звуке моих шагов Саша поднимает голову, и я на секунду замираю, увидев ее тёплые серые глаза. – Ну и чего ты развоевалась? – после некоторой паузы спрашиваю я, подходя к ней ближе. Приобнял ее за плечи, боясь, что сейчас она снова отстранится, но она не отходит. Наоборот, каким-то виноватым движением сама качнулась ко мне. Погладил ее по плечу, слегка прикоснулся губами к ее виску: – Ну, что случилось? – Дядя Сеня? – У неё грустный и в то же время насмешливый взгляд. – Ну да, Вероника меня так называет. А Алена, видимо, у нее научилась. – Сеня? – теперь в серых глазах только смех. – То есть ты теперь собираешься меня так называть? – усмехнулся я. – Я?! Сечин, если я хотя бы попробую тебя так называть, то не сомневаюсь: твоя расправа будет короткой и беспощадной. К тому же, если честно, то это имя тебе не идет. Ты у нас парень другого уровня, – помолчав, добавляет она. – Да? Это какого же? – моментально заинтересовался я. – Ну, другого… Не знаю, – подбирая слова, она пожимает плечами. – Ты у нас словно с другой планеты. Или, вообще, из космоса, как и мой Данька. С вами двумя никогда не поймешь, что вы выкинете через секунду. Но если «зайца» я чувствую, то тебя я иногда просто понять не могу… Но ты не обольщайся, однажды я и в тебе разберусь, и вот тогда мы поговорим! – не то в шутку, не то всерьез обещает она, и мне становится грустно. И хотя это дается мне неимоверным трудом, я все-таки говорю: – Знаешь, я тоже очень хочу, чтобы однажды ты меня поняла. – Хочешь, но помогать мне не будешь. Да? – Она опускает голову. «Да, тут я тебе не помощник, – думаю я, рассматривая ее нахмуренный лоб и светло-русую прядь волос, кольцом обвившуюся вокруг уха. – Я не стану тебе помогать, и знаешь, почему? Потому что я очень боюсь, что если ты – или когда ты – найдешь ответ на этот вопрос, то я тебя потеряю». И дело вовсе не в том, что она откажется от меня и уйдет (это я смог бы понять), а в том, что есть то, что я никогда не приму, и это – её жалость. Та самая, выворачивающая наизнанку, вырывающая мне душу жалость, которая каждый раз, когда она вспоминает про своего «зайца» или произносит слова: «Он из детдома», возникает в ее глазах. – Сань, а может, съездим куда-нибудь, пообедаем? Если честно, то есть очень хочется, – в попытке уйти от неприятной темы предлагаю я. – Да, отличное предложение, – с энтузиазмом кивает она. – А куда? – А куда ты хочешь? – Не знаю, – она пожимает плечами. – Но, желательно, туда, где поменьше народа. – «Кофемания», «Нобу», «Турандот», «ПушкинЪ». «Успенское», – принимаюсь перечислять я названия всех более-менее известных мне заведений. – Стоп! В «Успенское». Мне там понравилось, – заявляет она и сощуривает правый глаз: – Только… нет ли там твоих ординаторов? – Мои ординаторы, смею надеяться, в это время сидят на занятиях, а не по заведениям общепита болтаются. – Тем не менее, взглянул на часы. Возникает вполне резонная мысль позвонить Ване Светлову (это один из моих ординаторов, довольно серьезный парень, который заканчивает у меня двухгодичное обучение по специальности) и поинтересоваться, чем они там без меня занимаются, а заодно, и надавать им кучу заданий, чтобы они не болтались без дела. Например, было бы очень неплохо засадить их за заполнение карт амбулаторных больных. Или вообще, послать их к Михайловне, у которой на это время как раз намечался семинар. – Боже мой, какая суровость! Бедные дети, – фыркает Сашка, на удивление правильно оценив задумчивое выражение моего лица. – И зачем они только в преподаватели тебя выбрали? Ты же тиран и деспот, это же видно даже невооруженным взглядом. – Неправда, они меня любят, – возражаю я, но всё-таки, чуть смутившись, прячу руки в карманы и принимаюсь покачиваться с пятки на носок, разглядывая внезапно развеселившуюся Сашку. – О да, они тебя любят. Особенно твои мальчики, – с иронией кивает она. – А причем тут мальчики? – Указываю ей подбородком на лифты, в душе очень надеясь, что ее последняя фраза не была намеком на мои удивительные глаза, пушистые ресницы, красивый рот, нежные пальцы и всю ту хрень, которая не только давно не делает респект моему мужскому либидо, но и существенно затрудняет мне жизнь. – Ну как же, ты же ведь всех девочек разогнал, – ехидно заключает Сашка. И тут у меня в голове щелкает. «Ох, недаром она сидела с Кариной», – думаю я, обгоняю Сашу и нажимаю на кнопку лифта. – Сань, а можно спросить, о чем вы с Кариной беседовали? – пока мы ждем кабину, безмятежным тоном начинаю я. – Спросить можно, – важно кивает она. – И? – Что «и»? Пауза. «Нет, все-таки ввернула мне. Можно сказать, научилась…» Невольно фыркнув, поймал ее взгляд, и через секунду мы дружно смеёмся. – И не стыдно тебе? – Саша кусает губы от смеха. – Мне – нет. – Ну да, тебе, по-моему, вообще не бывает стыдно. Приходит лифт. – Слушай, а можно еще вопрос? – Зайдя в кабину, Саша вежливо кивает неприятного вида тетке, которая в одиночестве ехала в лифте и, видимо, поэтому встретила нас весьма недовольным взглядом. – Валяй. – Я тоже гляжу на тетку. – А как Литвин к этому отнесся? – Ты это о чем? – Я имею в виду твои отношения с Кариной. «Отношения с Кариной» звучит так, словно я её тра… с ней спал. – У меня нет никаких отношений с Кариной, – четко говорю я. – Не придирайся к словам, – одергивает меня Саша. – Так как Андрей к этому отнесся? Или он ничего не знает? – Почему не знает? Знает. – Смотрю на тетку, которая, смерив Сашу пренебрежительным взглядом, теперь прицеливается разглядывать меня. Поймав мой взгляд, тетка отводит в сторону глаза и искусно напускает на себя вид, будто очень заинтересовалась панелью с кнопками лифта, расположенной за моей спиной. – Ну, если честно, то плохо отнесся, – косясь на тетку, я все-таки понижаю голос. – Хотя, скорей всего, он отнесся бы к этому еще хуже, если бы у меня с Кариной действительно что-то было. Но поскольку у меня с ней вообще ничего не было, то я предложил ему эту тему больше не развивать, а он попросил меня сделать ровно две вещи: во-первых, оставить Карину у меня в ординатуре. Ну и присмотреть за ней. – Присмотреть? Это зачем? – Саша удивленно приподнимает брови. – Ну… вокруг типа мальчики, – я тщательно подбираю слова. – А мальчики, как известно, тянут к девочкам руки. Кто-то же должен был от неё мальчиков отгонять? В это время лифт приезжает на первый этаж, я выпускаю тетку из лифта, и мы с Сашей выходим в холл. – Ах вот, значит, как? Интересный поход, – задумчиво бросает она. – А тебе это неприятно? – помедлив, спрашиваю я. – Мне? Да в общем-то нет. – Саша пожимает плечами и отправляется к гардеробу. Я иду следом за ней. Остановившись у вешалок, хлопаю себя по карманам в поисках наших номерков от верхней одежды. – А можно я у тебя еще кое-что спрошу? – Саша оборачивается. – Мне показалось, или ты к Карине действительно плохо относишься? – Почему ты решила, что я плохо к ней отношусь? – удивляюсь я и протягиваю номерки гардеробщице. – Ну, просто я видела, как ты с ней общаешься, – Саша пытается перехватить свою куртку. – Погоди, я тебе помогу, – помогаю ей одеться, после чего сам быстро влезаю в свою дубленку. – Почему плохо? – продолжаю начатый разговор я, когда мы поднимаемся вверх по лестнице. – Я нормально к ней отношусь. Она умная, толковая девочка, но… давай, скажем так: Карина – не самый любимый мой женский тип. – Не любишь брюнеток? – Саша непроизвольно бросает взгляд на своё отражение в стекле двери. – Скорей, не люблю излишне активных. – Не любишь, когда на тебя охотятся, потому что ты сам охотник? – Саша замирает у турникета. «Круто, – думаю я, – в этот раз не в бровь, а в глаз». Но, кажется, она действительно начинает понемногу разбираться во мне. Промолчав, приложил пропуск к нагнетке, пропустил Сашу вперед. Выходим на улицу. – Сань, я что-то не пойму, ты пытаешься по полочкам меня разложить или выяснить, что у меня было с Кариной? – забив на все словесные игры, спрашиваю я напрямую. – Ты не предметы обихода, чтобы по полочкам тебя раскладывать. Я просто пытаюсь тебя понять. Ты же изучал медицину? Вот и я изучаю тебя, как своего рода науку, – бросает Саша, останавливается у машины, и кажется, еще немного, и мы поссоримся, но она поднимает на меня чистые глаза, и в них только вопрос. – Ясно. Прости. – Достаю брелок сигнализации и открываю «Паджеро». – Садимся? – Распахнул для нее дверь. Она одним изящным движением скользит на переднее кресло, но я успеваю заметить и ее бесконечно длинные ноги, и маленький обнаженный участок спины, выглядывающих из-под низкого пояса джинсов. Пока она устраивается на сидении, я упираюсь ладонями в проём двери и наклоняюсь к ней. – Что? – она вскидывает на меня удивленные глаза. – Поцелуй меня. Небольшая заминка, во время которой она подбирается на сидении и непроизвольно сжимает ноги. Но я уже знаю, что это значит, и между нами сгущается зимний воздух, и в прохладном салоне становится душно от наших взглядов, хотя мы молчим, и сейчас разговаривают только наши глаза. В конце концов, она поднимает ко мне подбородок и тянет меня к себе за полу моей распахнутой дубленки, показывая, чтобы я наклонился к ней ближе. Поцелуй. Еще один и еще один, такой же короткий и быстрый, но в какой-то момент они перерастают в серию и заканчиваются глубоким, долгим и чувственным поцелуем, и в мою глотку ныряет ее тихий, перебирающий все струны моей души, стон. – Мир? – Протянув руку, медленно провел большим пальцем по ее вспыхнувшей краской скуле. Саша кивает и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых надежда, желание, вера в то, что у нас всё неслучайно, и даже то, что она пока что не хочет произносить вслух. Но однажды она это скажет, и что тогда? Что сделаю я? Промолчу? Признаюсь ей, что она выбрала себе не того парня? Переведу всё в шутку? Или скажу ей правду о том, кто я и что я в действительности из себя представляю? В итоге к горлу подкатывает комок. Я отпускаю Сашу, аккуратно прикрываю дверь машины, обхожу капот и сажусь за руль. Вставив ключ в замок зажигания, смотрю на нее. Она откидывает затылок на подголовник и устало прикрывает глаза. В тишине мы пересекаем аллею, в тишине проезжаем ворота. Саша спохватывается только, когда я собираюсь нырнуть в сторону Третьего транспортного кольца: – Слушай, насчет «Успенского» … Тебе не будет сложно по дороге туда ко мне домой заскочить? Просто я третий день разгуливаю в этих джинсах и свитере. И, честно говоря, это не очень приятно, – оглядев себя, она морщится. – Давай, конечно, – с готовностью соглашаюсь я. – Где ты живешь? – На Олимпийском проспекте. В итоге, приходится развернуться, чтобы уйти в противоположную от Третьего кольца сторону. В машине из-за работающей печки становится душно, Саша приоткрывает окно, и салон наполняется шумом от проезжающих мимо машин, рвущих шины по ледяному асфальту, периодически долетающими до нашего слуха гудками и истеричными «уи-уи» «скорых», привычно хватающих москвичей за печенки. Я кошусь на Сашу, она смотрит в окно, и мне почему-то кажется, я знаю, о чем она думает. Вернее, о ком – о Даниле, которого она предпочитает называть «зайцем», хотя, если честно, это смешно и даже нелепо для почти взрослого парня, который если еще не догнал ее по росту, то уж точно шире в плечах. И мне внезапно становится интересно, чем он так ее зацепил? – Сань, а ты с Данилой как познакомилась? – Случайно. Просто канал, на котором я работаю, отчисляет деньги на благотворительность. – По зову души? – не удержался я. – Скорей, по плану руководства, – без улыбки отвечает она, продолжая разглядывать что-то в окне. – И детдом, который мы спонсируем, решил нас отблагодарить. Нас – ну и еще других спонсоров. Администрация детдома устроила для нас новогодний концерт с выступлениями детей. «Прекрасно!» – едко думаю я, а вслух спрашиваю: – Ну и как концерт прошел? – Да нормально. Дети пели песни и читали стихи. Еще вокруг елки хороводы по сцене водили, – Саша сердито отворачивается. – Слушай, я закурить хочу. Можно? Ты не против? Пожимаю плечами. Саша, уже было собравшаяся вытащить из кармана пачку сигарет, косится в мою сторону и со вздохом, но довольно решительно оставляет ее в покое. – А Данила что делал? – не без удовольствия отметив ее добровольный отказ от курения, интересуюсь я. – Тоже песни пел? Или хороводы водил? – Он ничего не водил. – Теперь она злится. – Он сидел в актовом зале, на заднем ряду, совсем один, когда Добровольская затащила меня туда и попыталась чуть ли не силой усадить меня у сцены, лишь бы я не подсела к нему. – И после небольшой паузы: – Мне кажется, она его недолюбливает. Остатки сказанной Сашей фразы тонут в моей голове в той тишине, которая возникает, когда ты в кафе, или на улице, или еще в каком-нибудь месте внезапно сталкиваешься с человеком, вызывающим у тебя не самые радужные воспоминания. – Добровольская? – помедлив, переспрашиваю я, очень надеясь, что я ослышался или что Саша говорит совсем о другой женщине. Чувствую, как дрожат мои веки, и как в душе резкой волной поднимаются застарелые тоска и злоба, когда она меланхолично уточняет: – Добровольская Марина Алексеевна. Это их зав по воспитательной работе. И я на секунду прикрываю глаза, пытаясь убедить себя в том, что это лишь совпадение, и что в Москве тысячи женщин носят такую фамилию, и что еще сотни – такие же фамилию, имя и отчество, но… совпадение почти невозможно: вряд ли найдется ещё одна, которая работает в том же детдоме, куда несколько лет назад приходил я. – Саш, – стараясь не нервничать, говорю я, – а где находится этот детдом? Наверное, недалеко от «Останкино»? «Не на Карамышевском проезде. Только не на Карамышевском проезде!» Но она произносит: – Это недалеко от твоего дома, на Карамышевском проезде, – и ощущение, в общем, такое, что мне хорошо двинули в челюсть, потому что все тело становится ватным, и – здравствуй, прошлое, ты вернулось! Мне становится холодно. Стиснув зубы, я раздраженно тру переносицу. Не люблю свое детство, стараясь как можно реже думать о нем, стараюсь забыть о прошлом, стараюсь жить в настоящем, стараюсь не строить долгосрочные планы на будущее и… предпочитаю небрежно задать тот вопрос, который окончательно прояснит всё: – А – какой номер детдома? – Номер? Бывший сто пятый. Сейчас он называется пятый специализированный, с математическим уклоном. А что? – Саша удивленно поворачивается ко мне, и ее глаза искрят любопытством, а я понимаю, что нет совпадений и есть судьба – такая вот шутка Бога, и что тот, кто глядит на нас сверху, свел нас вместе троих – меня, Сашу, этого мальчика – в одной точке отсчета. Впрочем, есть и другой вариант: эту точку отсчета создал я сам, когда не смог пройти мимо мальчишки, похожего на меня. – Сечин, очнись… Арсен, ты что? Ты что, плохо себя чувствуешь? – ощущаю Сашину руку. Она гладит меня по плечу, теребит меня, пытается расцепить мои пальцы, которыми я судорожно сжал рукоятку коробки передач, и – предпочитаю отстраниться. – Нет, все нормально, – пытаясь улыбнуться, мотнул головой. – Прости, я устал, видимо. Или просто не выспался… Не обращай внимания, так, накатило. – Хочешь, мы никуда не поедем? Хочешь, высади меня здесь, а сам поезжай к себе? А хочешь, я сяду за руль и отвезу тебя домой, а потом возьму такси и поеду к себе? – торопливо и удивительно бережно предлагает она, но меньше всего мне сейчас хочется, чтобы она ушла, оставив меня один на один с волной моей злости, которая доходит до пика и готовится накрыть меня с головой. – Я просто хочу чуть-чуть помолчать. Может, послушаем музыку? Не возражаешь? – Не дожидаясь ее согласия, нащелкал пальцами на МП-3 какую-то радиостанцию. Не врубаясь ни в текст, ни в мелодию (то ли джаз, то ли рэп, то ли вообще рекламная пауза), увеличил громкость, сосредоточился на дорожных просветах – и упал в свои мысли… Визит в детдом, к той женщине, случился со мной трижды. В первый раз в канун моего шестнадцатилетия и после того, как я, рассчитавшись с пронырливым журналистом, был извлечен «матерью» из «обезьянника», после чего припер к стенке своих родных-неродных родителей. – Мне нужны мои документы. Я хочу видеть свое свидетельство о рождении и бумаги на усыновление. Я хочу знать адрес детдома, откуда вы забрали меня, – стоя посреди комнаты с кровоточащей губой, произнес я. «Мать» переглянулась с «отцом», охнула и схватилась за сердце. Видимо, только тут до неё дошло, что в процессе избиения журналиста я ухитрился не только получить по морде от его подоспевших приятелей, но и раздобыть кое-какие интересные детали о своём прошлом. – Зачем? – сухо поинтересовался «отец», сидя на стуле и покачивая ногой, как делал всегда, когда я его доставал. – Кто мои настоящие родители? – сплевывая кровь с губы, повторил я. – Арсен, не надо, – прошептала женщина, которую я когда-то любил и называл мамой. – Мы не знаем этих людей, – спокойно и ровно произнес человек, которому я говорил: «Папа». – Мне нужны мои документы, – жестко повторил я. – Их нет. – Паша, не надо так с ним, – попыталась вмешаться «мать». – Где они? – Я стиснул зубы, не спуская с «родителей» глаз. – Свидетельство о твоем рождении я уничтожил. «Врет. Не верю. Не может быть». – А где справка из детдома? – Её мы уничтожили тоже. И тут я заметил, как моя «мать» побледнела и отвела глаза. – Зачем вы это сделали? – теперь я добивал только «отца». – Потому что, если бы ты их нашел, ты бы ушел от нас. Мы не хотели тебя потерять. Разве это непонятно? Он умел объяснять доходчиво, мой «отец». И в одной емкой фразе он объяснил мне, что пойдет на любую крайность, лишь бы я не ушел из семьи. Я промолчал. Из дома я не ушел. Но за два последующих месяца я терпеливо, как ищейка, перерыл весь их дом. Презирая себя за то, что я копаюсь в чужих вещах, я обследовал всю их квартиру – все шкафы, полки, коробки и даже шкатулки женщины, которую я больше не мог считать своей матерью. Я нашел то, что искал, в стареньком чемодане, где лежали мои детские вещи. Сначала свидетельство о рождении «Арсена Павловича Сечина, сына Сечина Павла Петровича и Сечиной Марии Альбертовны». Впрочем, это свидетельство я уже видел, когда получал свой паспорт. Свидетельство я отложил в сторону. Скорчившись на полу, посмотрел на свои детские вещи, школьные фотографии, медали, дипломы, рисунки, которые бережно хранила моя «мать», и отодвинул их. Это было уже не моё. «Моё» заключалось в единственной сложенное вдвое бумажке – выписке из детдома, где в графе «имя ребенка» значилось моё имя, в графе «мать» – фамилия, имя и отчество женщины, видимо, давшей мне жизнь, но эта графа была настолько вымарана чернилами, что рассмотреть её имя было невозможно (чуть позже я отнес эту справку на экспертизу, но из-за того, что тогда я сам невольно испортил ее, пытаясь бритвой очистить краску, из длинной строки специалист смог вычленить только две буквы: «а» – маленькую, прописную, стоявшую в конце имени женщины, и такую же прописную «о», которая фигурировала в середине её фамилии). В графе «отец» стоял прочерк. В конце справки был номер детского дома, дата, когда Сечины забрали меня, и подпись заведующей: «М. А. Добровольская». Найти остальное не представляло труда. Адресный стол, деньги, вранье, что я ищу друга по переписке, информация о том, где расположен этот детдом, и моя поездка туда. Там и случилась моя первая встреча с дражайшей Мариной Алексеевной. Прорвавшись через охрану, представленную в лице хлипкого старичка-сторожа, я распахнул дверь первого подвернувшегося мне кабинета, деловым тоном поинтересовался у худой, маленькой, темноволосой женщины, сидевшей за столом, где находится заведующая этого богоугодного места, и, когда та ответила мне: «Заведующая – это я», бросил на стол перед ней справку из детдома, свидетельство о рождении и газетную вырезку с фотографией настоящего сына Сечиных. Я стоял и, трясясь, требовал у неё правды. Я был готов ко всему, даже вышибать из неё эту правду, понемногу громя её кабинет, а она преспокойно улыбнулась: «Вы ошиблись адресом. Вас тут никогда не было, молодой человек». Пока я ошеломленно моргал, пытаясь переварить услышанное, она подняла телефонную трубку и вызвала в помощь ошалевшему сторожу наряд милиции, который приехал на удивление быстро. Моя «матушка» в очередной раз вытащила меня из беды, «отец» еще раз попытался меня вразумить, а я ушел к Литвиным. Вернулся обратно я только тогда, когда Вероника мне сообщила, что у моей «матери» случился сердечный приступ (к тому времени у нее открылась ишемическая болезнь сердца, в итоге и сведшая ее в могилу). И я вернулся домой. Но тот ответ Добровольской ошеломил меня. Эта женщина говорила настолько уверенно и так спокойно вела себя, что я поначалу даже решил: «мать» и «отец» подделали эту справку. Злоба достигла пиковой точки, и начался мой распад. Но вот что странно: внешность Добровольской тогда я запомнил довольно плохо, но мне почему-то навсегда врезались в память ее темные, с бронзовым отливом глаза, смотревшие на меня настолько остро и неприязненно, что мне, пожалуй, впервые в жизни стало не по себе. Впрочем, это ничего не меняло. Тайком от своих «родителей» я начал собирать данные обо всех детских домах России. Вообще обо всех, понимаете? Их было десятки тысяч. Сообразив, что их посещения мне хватит до конца моей жизни, я отнес справку из детдома на графологическую экспертизу, воспользовавшись тем, что эксперт был отцом приятеля Андрея. Специалист, не сумев разобрать имени моей матери, тем не менее, смог фактами мне доказать, что справка подлинная. Забив на учебу, я все же погонял по детским домам, находящимся в пределах Москвы, и понял ровно две вещи: во-первых, с шестнадцатилетним сопляком никто объясняться не будет, а во-вторых, еще один мой привод в милицию – и моя «мать» не выдержит. У нее просто остановится сердце, и она умрёт. И я смирился. Я решил ждать – нет, не смерти «матери», а ровно до того дня, пока мне не исполнится хотя бы двадцать. За это время моя ненависть к Сечиным почти съела меня. Я жил с ними, но не мог ни есть с ними, ни разговаривать. Но если «мать» я еще хоть как-то жалел, то любые претензии «отца» я «приветствовал» встречным вопросом: «Как звали мою настоящую мать?» Впрочем, этим же вопросом всё и заканчивалось. Я не вернул «отцу» справку и спрятал её на даче у Литвиных при помощи того же Андрея (и именно с этого момента, пожалуй, и началась наша настоящая дружба). В двадцать один, успев сгонять в армию, я снова вернулся к поискам. Не хуже Саши отправился в тот же детдом под видом волонтера. Купил конфеты, какие-то игрушки, большой нарядный пакет и на вопрос охранника (к тому времени старичка у детдома сменил ЧОП) ответил, что принес детям подарки, а еще, что я бы хотел и дальше оказывать посильную помощь детдому. И меня провели в актовый зал, о котором, видимо, и рассказывала Саша. И если это тот актовый зал, то я хорошо его помню. Неуютная обстановка, щербатый линолеум, ряды дерматиновых кресел и ведущие к сцене ступени, выкрашенные безобразной, отталкивающей красной краской. Там, напротив сцены, я и стоял, пристроив под елку пакет, когда услышал: – Добрый день. Что вы хотели, молодой человек? Я обернулся. «А она совсем не изменилась», – подумал я, разглядывая направляющуюся ко мне женщину. – Не узнаете? – поинтересовался я. Она прищурилась, подошла чуть ближе, и по ее глазам стало ясно, что она меня вспомнила. А может быть, никогда не забывала меня. Как и я – её. «Сейчас соврет, что не помнит меня» – решил я, рассматривая ее невозмутимое лицо. – Отчего же, – вместо этого почти задушевно произнесла Добровольская, – я вас прекрасно помню. И что же вы снова хотите, молодой человек? «Правды. Я хочу правды». – Меня интересует информация о моих родителях. – Я не понимаю, о чем вы спрашиваете. «Врет. Впрочем, уже не важно». – Ответьте мне, кто моя мать, когда я родился, как звали моего отца, и я уйду. – А имя? – Что «имя»? – не понял я. – Ну, вы забыли спросить: «Как моё настоящее имя?» – услужливо подсказала она, и в ее глазах появился знакомый неприязненный блеск. – Я знаю своё настоящее имя, – отрезал я. – Вот как? Ну что ж, уже хорошо. В таком случае, самое главное вы знаете. А с остальными вопросами я вам помочь не могу. – Почему? – Повторяю, я вас не знаю. Вот и я не знаю, что тогда дернуло меня перевести взгляд на её ноги. Может быть, дело в том, что в моей памяти вдруг отчетливо всплыла одна картинка? Две пары женских ног – одна, принадлежащая моей «матери» (черные сапоги с пряжками, которые она очень любила и часто носила зимой), и другая, в разношенных туфлях не по размеру. Узкая стопа, почти выпадающая из растоптанной обуви, высокий подъем ноги и хрупкие лодыжки. Всматриваясь в них, я шагнул к Добровольской ближе, и внезапно отчетливо ощутил тонкий запах ванили, словно где-то пекли сладкое. Словно она пекла сладкое. И я узнал я. Это сложно понять, еще трудней объяснить, но я именно, что узнал ее. Узнал вот так, по запаху ванили, по хрупкой стопе, и по голосу, который у женщины никогда не меняется и всегда остается прежним. – Это были вы, – медленно произнес я. – Вы приносили мне пирожные. И вы отдали меня Сечиным. Зачем? – Вы ошиблись. Я вас не знаю. – Она покачала головой, открыла дверь и ушла. Почему я не остановил ее тогда, ведь моя интуиция кричала мне, что она лжет? Почему? Это просто. Буква «а» в конце имени и буква «о» в середине фамилии. Марина Добровольская… Я решил, что эта женщина была моей матерью. И я остановил свои поиски. Надорванную судьбу я уже получил, но в активах у меня еще оставалась моя собственная жизнь, которую я хотел прожить так, чтобы потом, как говорил классик, «не было мучительно больно». И только много позже я понял, что на самом деле двигало мной: это была ущербность. Я пытался доказать всем и в первую очередь ей, что я такой же, как все, и что я не достоин того, чтобы меня бросили. И я ушел в учебу, в дела, в Первый мед. Взрослея, я даже стал где-то лучше понимать Сечиных. По крайней мере, научился обходить острые углы без тупиковых сцен, хотя настоящей душевной близости у нас уже не было. И все же я снова вернулся к той женщине. Вернулся через десять лет, когда окончательно понял, что я никогда не смогу смириться с тем фактом, что я не знаю, кто я. Вернулся с надеждой, что она, увидев меня, и то, чего я добился, поймет, как же она ошибалась во мне, и признает меня. Вернулся, когда мои «родители» умерли, и мне стало некого больше щадить и беречь. Вернулся со старой, давно изъеденной временем справкой – и с обещанием, данным себе, что я прихожу к этой женщине в последний раз, что если она откажется от меня, то я больше к ней не приду, но если она признает меня, то я прощу ей всё, что она сделала мне. Даже то, что она меня бросила. Я не договаривался с ней о встрече, просто приехал на Карамышевский проезд, подошел к металлической черной решетке новенького забора, показал молодому дружелюбному парню-охраннику свой пропуск в «Бакулевский» и сказал, что хочу поговорить с заведующей по поводу усыновления. И он отвел меня. К ней. Она стояла на пороге своего кабинета такая же хрупкая, маленькая, нерушимая, как скала, и смотрела на меня так невозмутимо, что сначала я даже растерялся: – Добрый день, не узнаете меня? – Почему? Узнаю. А ты вырос. И изменился. Теперь на тебя надо смотреть снизу-вверх, да? – Добровольская усмехнулась и отступила, небрежным взмахом руки приглашая меня в свой кабинет. Я переступил порог, сел на стул, огляделся. Широкий письменный стол, заваленный школьными журналами, шкаф с плотно прикрытыми дверцами, все то же нелюбимое и неуютное помещение, полное тайн и секретов, которые эта женщина, очевидно, хранила в своем стальном, огромном, надежном, похожем на гроб, сейфе. – Так и о чем в этот раз пойдет разговор? – Добровольская с удобством устроилась в старом вытертом кресле и уперла острые локти в столешницу. – Все о том же. – Я положил перед ней свидетельство о рождении, вырезку из газеты с фотографией сына Сечиных и свою справку об усыновлении. Она неторопливо перебрала их все и отодвинула в сторону. – Но я же вам всё сказала, – внезапно переходя на «вы», протянула она. – Нет, вы мне ничего не сказали. Тогда, десять лет назад, вы вообще отказались со мной разговаривать. – Показывая, что я никуда не спешу и уж точно никуда не уйду без ответов, я откинулся на стуле и, невольно подражая «отцу», положил ногу на ногу. – Прости за вопрос, но сколько тебе сейчас лет? И это «ты» я тоже отметил. «Похоже, мы становимся ближе?» – Тридцать один. По крайней мере, я сам так думаю, – не удержался я от иронии. – В таком случае в свои тридцать один ты поймешь то, что не понял бы десять лет назад, и уж точно не понял бы, будучи очень юным. Дорогой мой мальчик, есть тайна усыновления. Ты, безусловно, интересовался у своих родителей, кем были твои настоящие отец и мать? – Да, интересовался. – И что же они сказали? – Она сложила в замок хрупкие пальцы, разглядывая меня все с той же странной смесью любопытства и неприязни. – Они отказались говорить со мной на эту тему. Они сказали, что не знают моих родителей. – И ты не настаивал? – Теперь в ее голосе была неприкрытая насмешка, и это возмутило меня. – У моей приемной матери было больное сердце. Если бы я настаивал, то это, простите, раньше времени свело бы её в могилу. – Добрый мальчик. Добрый и волевой, – Добровольская произнесла это так, точно давала мне какой-то намек. Но мне не нужны были намеки. – Вы моя мать? – Я спросил это в лоб. – Нет. – Мой взгляд она выдержала, даже не напрягаясь. – В общем так, – сделав короткую паузу, изрекла она, – ты приходил сюда трижды, и чтобы ты не пришел сюда в четвертый раз, я говорю тебе прямо, что будет лучше, если ты забудешь всю эту некрасивую и уже очень давнюю историю, и с этого дня будешь считать, что твои настоящие родители умерли. «Она что, затеяла со мной какую-то игру?» – я не понимал. Но одно я знал точно: эта женщина никогда не могла быть моей матерью, потому что она ненавидела меня не меньше, чем я – её. Вот только причина её ненависти была мне не ясна. – У вас есть архив по усыновлениям? Я хочу его видеть, – плюнул на околичности я. – Очень правильное желание, – Добровольская улыбнулась. – Но видишь ли, как только дела по усыновлениям из-за срока давности попадают в архив, то они уходят на госхранение. И если проситель – в данном случае, ты – отправит запрос на розыск таких документов, то его сначала попросят предъявить то, на основании чего он действует. И что ты покажешь, это свидетельство о рождении? – она презрительно ткнула в него пальцем. – Надеюсь, ты понимаешь, как оно было сделано? Да, это я понимал. Не трудно было догадаться, что это свидетельство о рождении было выправлено на основании заявления Сечиных. То есть фактически оно было фиктивным. И я, подумав, кивнул. – Теперь возьмем эту справку, – Добровольская аккуратно расправила выписку из детдома. – Да, на ней стоит моя подпись, и по идее, ты бы мог привлечь меня к суду в качестве ответчика, но как ты докажешь, что я помню, как звали твою настоящую мать? Никак. Моё слово было против её. – И теперь остается только понять, чего ты добьешься, если попытаешься вытащить наружу всю эту историю? Ославишь Сечиных? Не думаю, что тебе это нужно. Попробуешь поднять архив? Но на это могут уйти годы. Больше того, есть высокая вероятность, что тебе ответят отказом. Но все это время ты будешь ждать, мучиться неизвестностью, зато у твоего окружения – друзей, коллег – появится отличный повод для сплетен. Успешный молодой врач оказался изгоем, – она даже поморщилась. – Что ты получишь в итоге, скажи? Сломанную карьеру? Разбитую жизнь? Разбирательства относительно того, что и другие твои документы не являются подлинными? Или, – кивок на газетную вырезку, – еще одну разгромную статью в газете? И в этом она была абсолютно права. Мы помолчали. Я разглядывал ее и думал, как же мне заставить ее говорить? И хотя я просчитывал и такой вариант развития событий (например, что она может просто отказаться отвечать на мои вопросы), верить в это мне не хотелось. Мне казалось, она услышит меня, поймет. Пойдет мне навстречу. И я, подумав, предложил ей деньги. – Подожди… Лучше скажи, ты был счастлив у Сечиных, пока не выяснил, что ты приемный ребенок? – спросила Добровольская. – Да, был, – помедлив, признался я. – Тогда, если ты был с ними так счастлив, то зачем ты пришел сюда? Ну ладно, я еще понимаю, что в подростковом возрасте дети пытаются доказать всем и каждому, что они имеют право на собственное мнение. В двадцать лет нам всем хочется продемонстрировать свою индивидуальность и значимость. Но в тридцать один? Объясни мне, ради Бога, зачем копаться в том, что давно уже умерло, стерлось, исчезло, и никак не влияет на твою благополучную жизнь? Ведь копание в этой истории явно не доставляет радости ни тебе, ни мне. И уж точно это не доставляло радости тем людям, которые тебя приняли и сделали все, чтобы максимально тебя защитить. – Защита удалась на все сто, – кивнул я. – И вы, видимо, тоже приложили к ней руку. – Вообще-то я всего лишь пытаюсь тебе сказать, что Сечины уничтожили все документы, лишь бы они не попали в дурные руки и никто не пришел бы к тебе, чтобы тебя шантажировать, – заключила она и откинулась в кресле. – О да. Никто. Кроме, может быть… вас? – Я? Я бы точно к тебе не пришла. Это ты в третий раз приходишь ко мне. – А вы считаете, очень отрадно жить, не зная, кто ты? – Склонив голову набок, я смотрел на нее. – Думаю, что нет… Ладно, так и быть, – внезапно согласилась она и даже решительно шлепнула ладонями по подлокотникам. – Я скажу тебе кое-что, что, может быть, и не облегчит тебе жизнь, но, возможно, поставит точку в этой истории. – Она придвинулась ближе. – Начнем с того, что Сечины действительно никогда не видели твоих родителей. Да, они держали в руках все твои документы, они тщательно их изучили, и хотя я мало знала твоего приемного отца Павла… гм, – взгляд, брошенный на свидетельство о рождении, – Петровича, мне кажется, что это был весьма решительный человек. «Это точно». – И если он чего-то хотел, то обязательно этого добивался. Он сказал тебе, что не знает имя твоей матери, так? – Я кивнул. – Я думаю, дело в другом… – Добровольская, размышляя, побарабанила пальцами по столу, – ее имя он знал. Но он так стремился его забыть, что сделал всё, чтобы это имя стерлось и больше никогда не возникало в его памяти. – Она покосилась на справку: – Чернила, вымаранная запись… видишь? – А я думаю, что это сделали вы. – Я? – Добровольская искренне удивилась. – Нет, Арсен, я этого не делала. Это сделал кто-то из Сечиных, и если не сам Павел Петрович, то, возможно, твоя приемная мать… Мне только не понятно, почему же они не уничтожили эту справку? А я подумал, что, кажется, знаю ответ. Моя приемная мать была очень добрым и совестливым человеком. Понимая, что они с мужем фактически крадут мое прошлое, она оставила мне то единственное, что еще делало меня настоящим. Не смогла пойти до конца, не сумела переступить через себя и меня, потому что она любила меня. – Так вот, что касается Сечиных, – между тем продолжила Добровольская. – Повторяю, они никогда не видели твоих родителей, но прежде, чем забрать тебя, они взяли с меня клятвенное обещание, что за тобой никто и никогда не придет. И именно потому, что за тобой бы действительно никто не пришел, я дала его им и отдала им тебя. А еще я, глядя сейчас на тебя, думаю, что я поступила правильно, потому что то, чего ты достиг, ты бы вряд ли получил в другой приемной семье. Как по-твоему, я права? Я промолчал. И хотя в каком-то смысле я был благодарен ей за то, что она отдала меня именно в эту семью, это был не тот ответ, которого я добивался. – Как они вообще могли пойти на усыновление, если даже не знали, что за люди были мои родители? – поинтересовался я. – Сечины всю жизнь отдали медицине, и они не могли не понимать, что я мог быть болен или вообще носить в себе какую-нибудь заразу. – Ты никогда не болел до трех лет, – уверенно произнесла она, и я понял: она меня знала. – Скажите мне только одно, – попросил я, – почему я вообще оказался в детдоме? Моя мать к тому времени умерла? У меня не было близких родственников? Моя мать была несовершеннолетней? Ее изнасиловали, она не смогла сделать аборт, и в результате родился я? И Добровольская ответила, глядя мне прямо в глаза: – Нет. Она тебя просто бросила. Я смотрел на неё, и у меня никак не укладывалось в голове, что вообще должно было произойти с душой женщиной, давшей мне жизнь? Она что, так сильно меня ненавидела? Может, даже сначала вообще хотела лишить меня жизни, но в последний момент одумалась и скинула меня Добровольской, а та в свою очередь с чистой душой передала меня Сечиным, как… как неодушевленный предмет. Как щенка. Как вещь. «Я ошибся. У меня никогда не было матери». Я поднялся, молча сгреб свои документы и дошел до двери. Уже взялся за ручку, когда Добровольская меня окликнула: – А почему ты не спросил, кем был твой отец? – А что, он был гением? – зло бросил я. Добровольская не ответила. Я обернулся. Она сидела в своем вытертом кресле, разглядывая меня со странной смесью горечи, неприязни и любопытства, словно я напоминал ей кого-то, кого она знала. Может, любила. А может, и ненавидела. А может быть, этот человек просто был в ее жизни и ушел из нее, так и не поняв, что эта женщина в принципе может любить. – Так вы знали моего отца? – помедлив, спросил я. – Нет, – покачала она головой, – нет. Но можешь мне поверить: я бы никогда не хотела его знать. – Она усмехнулась и превратилась в прежнюю Добровольскую: сухую, сдержанную и абсолютно закрытую от мира радости, боли, страстей и обычных человеческих чувств. – Тогда зачем вы спросили про моего отца? – Просто мне стало интересно, почему ты так зациклен на матери, но тебя совсем не волнует, кем был твой отец? – Прощайте. – Это были мои последние слова, с которыми я вышел. Больше мы никогда не встречались, я получил от нее все ответы. Что же касается моего родного отца… К тому времени я, с моим медицинским образованием, уже догадывался, откуда в принципе могут браться мои эмоциональные вспышки и плохо поддающиеся контролю вспыльчивость и раздражительность. «Синдром самозванца», постоянный страх разоблачения, установления, кто я есть… Так бывает, когда один из твоих родителей был алкоголиком. И вот теперь, когда мы более-менее разобрались, какой груз я перенес из прошлого в свое настоящее, мне остается выяснить только одно. Дождавшись красного сигнала светофора, убрал громкость в динамиках и повернулся к Саше: – Саш, скажи честно, так почему ты все-таки выбрала Данилу? Я спросил это, надеясь услышать в ответ: «Он мне понравился», или «Знаешь, было в нем что-то такое», или даже «Не знаю, но меня сразу потянуло к нему», но я услышал: – Знаешь, я тоже об этом часто задумывалась. Когда я его увидела, внутри у меня словно что-то оборвалось. Он сидел там один, никому не нужный и брошенный… с клеймом детдома. И я думаю, я села к нему, потому что мне стало отчаянно жалко его. – Даже сейчас, когда она произносит эти слова, у неё дрожит голос. – Понятно, – говорю я, чтобы что-то сказать, и перевожу взгляд в лобовое стекло. Саша пытается заглянуть мне в лицо, но я делаю вид, что занят дорожным движением. И каждый из нас застывает в своей позе, но я больше не чувствую тепла, словно нитка, которая связывала нас еще пять минут назад, внезапно оборвалась. Впрочем, тепло есть, но теперь оно идет только от неё. А меня здесь словно и нет. Саша прикусывает губу, нервным движением достает из кармана сигаретную пачку. Быстро закуривает, спохватившись, машет рукой в воздухе, открывает окно, и салон снова наполняется шумом улицы. Мы проезжаем проспект, рекламные плакаты, автобусные остановки, тонущие в метели тяжелые монолитные дома, пьющих пиво веселых балбесов-студентов. А я думаю о том, что вот вроде она сказала вполне обычную вещь про жалость, но даже не поняла, как сильно меня этим ранила… При подъезде к концертному залу на Олимпийском проспекте, где в каком-то лохматом году выступал Дима Билан, выигравший нам «Евровидение», Саша впервые за сорок минут подает голос: – Направо, пожалуйста, поверни. – Где именно? – Вон, за концертным холлом. Кивнув, сворачиваю в узкий проезд, где в одну линию выстроились припаркованные машины, занимая добрую треть ширины дороги. – Саш, я, кажется, знаю, почему у тебя миниатюрная «Хонда», – невольно съехидничал я. – Теперь тебе остается только добавить, что квартира у меня тоже маленькая, и дело в шляпе, – бросает она, перекладывает на грудь свой хвост и начинает расправлять пряди. – А что, правда, маленькая? – А что, ты собираешься у меня угол снимать? – выстреливает она ответным. – А что, ты мне его не сдашь? – Посмотрим, – неопределенно обещает она и кивает на перекресток, образованный слиянием улиц. – Теперь налево. Заворачиваем во двор, где машин еще больше, и я вижу, что с парковкой уже явный напряг. – Дальше куда? – кручу головой в поисках свободного места, и она внезапно указывает мне на малогабаритную щель между машиной, марку которой разглядеть невозможно (машина превратилась в сугроб), и крохотным автомобильчиком, в котором я по номерам безошибочно узнаю ее «Хонду». – Ты издеваешься? Я не влезу туда, – возмущаюсь я. – А ты попробуй, – безмятежно предлагает она и как бы между делом бросает: – А вообще, конечно, некоторым все же стоит водить в очках. Смотрю в ее улыбчивые глаза, и вспышка досады, которая успела скрутиться узлом, моментально исчезает в желудке. «Ах так? Ладно!» Примершись, делаю пару поворотов рулем, подгоняю колесами, и мы втискиваемся в обозначенный Сашкой квадрат, но ровно так, что выйти можно только с одной стороны – с моей. Сашка косится на свою дверь, запертую другой машиной. – Теперь ты издеваешься? – тихо и раздраженно произносит она. – Я как должна выйти отсюда? Через эту щель? – приоткрывает дверь, показывая зазор сантиметров в двадцать. – А ты ножку перекинь, – советую я и полностью сдвигаю назад свое кресло. Прихватываю с заднего сидения шарф, насвистывая, выхожу из машины и протягиваю ей руку. Даже шевелю пальцами: – Ну, давай? – Слушай, может, поищем для парковки другое место? – она с сомнением оглядывает небольшое пространство между водительским креслом, рулем и ручкой автоматической коробки передач, которое я оставил ей для маневра. – Ну, ну, иди сюда, – протягиваю и вторую руку. Сашка, вздохнув, резко откидывается на кресле и расстегивает на куртке молнию. – Стриптиз? – с любопытством интересуюсь я. – Пошляк! – с этими словами она перекидывает ногу через ручку коробки, которая, естественно, тут же оказывается между ее коленей. И вид, в общем, такой, как я и хотел. Посмотрев на рычаг, который по-боевому торчит между ее раскинутых ног, она в замешательстве вскидывает на меня глаза. – Это мне за очки? Намек на то, что теперь ты меня поимел? – звенящим голосом произносит она. Пожимаю плечами, хотя именно это я и имел в виду. – Ну, что сдать машину вперед? – в конце концов предлагаю я. В это время слева от нас раздается короткое кряканье сигнализации, и Сашка, побледнев, начинает испуганно крутить головой. Я смотрю влево и вижу, как к машине-сугробу приближается какой-то мужик лет сорока, который естественно первым делом заглядывает в пространство между дверями его машины и моего «Паджика». – Я вас запер? – вежливо осведомляюсь я. – Нет, у меня праворулька, – медленно произносит мужик, впиваясь глазами в лобовое стекло, за которым застыла Сашка. – Саша, приветик, – расплывается в сладкой улыбке мужик. Саша, залившись краской по самые уши, кивает, судя по движению ее губ, произносит что-то, похожее на «здравствуй», и, побарахтавшись, пересаживается на водительское сидение, откуда и выбирается на улицу – запыхавшаяся, красная и очень злая. – Давно не видел тебя, – между тем приветливо продолжает мужик и, обойдя «праворульку», лезет в свой салон, откуда и достает щетку на длинной ручке. – Да, дела были, – невнятно произносит Саша, бросая на меня злобный взгляд. – А-а, – тянет мужик и начинает счищать с машины сугроб. – А… – многозначительно глядит на меня, видимо, предлагая Саше нас познакомить, но та произносит: – Ну ладно, мы, пожалуй, пойдем, а то мы опаздываем, – после чего делает стремительный поворот на пятке и несется к подъезду. Спохватившись, оборачивается: – Петь, до свидания. – До свидания, – вежливо киваю я мужику, и пока тот не успел протянуть мне ладонь для рукопожатия, а заодно, и начать выяснять, в каком качестве я тут выступаю, иду за Сашей. Услышав мои неторопливые шаги, она притормаживает, дожидаясь меня, и даже нетерпеливо пристукивает по снегу подошвой кроссовка. Довольный собой (не люблю, когда меня на пустом месте пытаются словесно уделывать), на ходу завязываю шарф вокруг шеи. – Сань, а это кто был? – тем не менее миролюбиво спрашиваю я, указывая кивком на мужика, продолжающего махать щеткой над «праворулькой». – Сосед, – отрывисто бросает она. – А за то, что ты сделал, Сечин, я тебя никогда не прощу! – Ладно, – не стал спорить я. – Я там сидела, как… как… – она гневно подбирает слова. – Как моя девушка, – спокойно заканчиваю фразу я, и образовывается небольшая пауза. Саша сглатывает. Вздохнув, кивает и опускает глаза. Вспышка ее досады уходит, и у нас, кажется, снова мир. – И, кстати… – подставляю ей локоть, и она, бросив беглый взгляд по сторонам, берет меня под руку, – почему ты не захотела представить меня соседу? – Он сплетник, – помолчав, нехотя бросает она, продолжая вести меня к одному из подъездов, накрытых синими кепками козырьков. «А еще, по всей видимости, этот сплетник хорошо знает твоего Игоря и при случае донесет ему о моем визите. А ты скажешь ему, что я – просто знакомый», – грустно думаю я. Тем не менее, решил промолчать. Саша, отпустив мой локоть, роется в кармане куртки и достает связку ключей, болтающихся на кольце. – Сюда, – она указывает на ближайший подъезд, прижимает таблетку ключа к металлической кнопке-глазку, и мы оказываемся в небольшом периметре подъезда типичной многоэтажки, сделанному управляющей компаний по принципу «убогий минимализм – это тоже дизайн»: столетний кафель, зеленые стены, подслеповатая лампа на потолке и ряд почтовых ящиков, привинченных у лестницы. И мне становится странно, что звезда телеэкрана живет не в элитном многоквартирном доме, который раньше именовался кондоминиумом, а в малогабаритной квартире (я-то, признаться, считал, что её и её Данилу содержит её жених). «Я совсем не знаю тебя», – думаю я, разглядывая ее спину и поднимаясь за ней вверх по лестнице, которая ведет к лифтам. В кабине Саша оборачивается ко мне: – На четвертый этаж нажми. Взлет вверх, выход на лестничную площадку. Запах морозного воздуха и неприятный и резкий – табака из жестяной банки с окурками, пристроенной на батарее. – Сосед тут курит, – поймав мой взгляд, объясняет Саша и направляется к двери – слава те Господи, тяжелой и металлической. Взломать дверь будет сложно, но красного глазка сигнализации на ней нет. «А у жениха, по всей видимости, не было ни мозгов, ни рук, ни желания этим заняться», – с озлоблением думаю я. Пока она звенит ключами, аккуратно спрашиваю: – Сань, а ты не хочешь сигнализацию поставить? – Думаешь, у меня есть что брать? – она фыркает и толкает дверь. – Заходи. «Балда, – переступая порог, думаю я, – причем тут „брать“? Ты же, как я начинаю понимать, живешь совершенно одна. Достаточно и того, что могут просто прийти и обидеть тебя». Тем не менее, опять промолчал, правда, пообещав себе, что сигнализацию с тревожной кнопкой я ей всё же пристрою. Заходим в узкий коридорчик прихожей, она включает свет, и я, посмотрев по сторонам, начинаю широко улыбаться. Серый цвет ей, значит, не нравится… Тогда почему здесь все в светло-серых тонах? – Так, так, – глубокомысленно тяну я. – Ну, я тебя поздравляю. А я-то решил, что серый тебя правда на мысли о церкви наводит. Она оборачивается и смеется: – Мстить будешь? – Нет, не буду. Давай помогу, – спохватившись, помогаю ей снять куртку. Она протягивает мне «плечики», я пристраиваю шарф на рога металлической вешалки. Забрасываю поверх ее куртки свою дубленку. – Тапочки? – предлагает она. «Чьи, Игоря? Нет уж, спасибо». Тем не менее, перед моим носом возникают замшевые тапки без задников, но зато подбитые кроличьим мехом. И я все-таки не смог не исполнить: – У твоего жениха, прости, ревматизм? Она смеется, после чего сообщает с деланной обидой: – Это папины. Ко мне родители иногда приезжают. Но могу дать тебе мамины. Если ты в них влезешь, конечно. – Нет, уж, спасибо. Я лучше в папиных похожу, – влез в шлепанцы, оказавшиеся на удивление впору. – Ну, какие дальнейшие планы? – Мне нужно минут двадцать, чтобы собраться. Хочешь, я тебе пока, чтобы ты не скучал, чай с чем-нибудь предложу? – Она прислоняется спиной к косяку двери, видимо, ведущей в кухню. – С чем-нибудь, это с чем? – Тяну руку вперед и опираюсь ладонью о косяк двери рядом с ее головой. – С чем-нибудь, это с бутербродами. Ну, или с пирожком, – внезапно смутившись, произносит она. – С каким пирожком? – моментально заинтересовался я. – Ну, с таким, сладким, к чаю… Сечин, не обольщайся! – поймав нездоровый блеск в моих глазах, она начинает смеяться. – Я его сама пекла, и я совсем не уверена, что мой пирожок тебе понравится. – Так, доставай. – Убираю руку от косяка, пропускаю ее вперед. Заходим в длинную кухню. Довольно своеобразную, надо сказать. И самобытность этой кухни заключается в том, что, во-первых, напротив двери красуется огромный плакат с ярко-оранжевой надписью: «Хочешь похудеть – ешь голой у зеркала. Фаина Раневская»; во-вторых, на поверхностях кухонных шкафов отсутствуют плошки и поварешки (то ли они спрятаны в шкафах, то ли вообще не существуют на этой кухне), и, в-третьих, в несущей стене напротив мойки вырублено полукругом окно, из которого выглядывает край спинки коричневого дивана и периметр другой комнаты. – Мило! – Указываю пальцем на проем в стене: – Тренируешься? – В смысле? – Саша, которая как раз открывает дверь холодильника, оборачивается. – Ну… туда и обратно, – поясняю я, – по спинке дивана. – Так, ничего не получишь. – Она выпрямляется, хлопает дверцей холодильника, но глаза у неё искрятся. Мы переглядываемся и через секунду хохочем. – Это для того, чтобы через всю квартиру не бегать. Можно из кухни сразу на стол подавать, – давясь смехом, объясняет она. – Отличное изобретение. А где мой пирожок? – Иди руки мой, – она указывает на дверь, – прямо по коридору и… снова прямо. И мне вдруг почему-то вспоминается моя приемная мать. И то, как каждый раз, когда я в детстве лез в холодильник, она гоняла меня мыть руки. И в голову закрадывается мысль, что меня давно уже никто никуда не гоняет. И ощущение детства вдруг накрывает меня, точно теплым пледом. И мне почему-то отчаянно хочется вернуться туда, где я так и не сказал (не успел, растерял, не смог, просто зажал в себе): «Знаешь, мама, я благодарен судьбе за то, что именно ты была в моей жизни». В итоге, прячу глаза, разворачиваюсь и отправляюсь по коридору искать указанное Сашей место. По дороге в ванную отмечаю, что на стенах квартиры вообще-то много плакатов. Вернее, не плакатов, а постеров (в основном, что-то прикольное): то заяц жарит волка на сковородке, то белобрысый заяц, подозрительно похожий на Литвина, подкатывает к зайчихе, удивительно похожей на Сашу. У плаката, где мелкий заяц пристраивается к березе мольберт и показывает кулак дятлу, в моей голове что-то щелкает, и я подхожу к постеру ближе. Разглядываю четкие линии, прорисованные черной тушью, цветной мел, оттеняющий тени, удачный акварельный рисунок и утыкаюсь внизу на подпись художника: Данила Кириллов. «А парень и правда талантлив», – с удивлением думаю я. – Это «заяц» мой рисовал. Оглядываюсь. В дверях кухни стоит Саша с тарелкой и чашкой в руках и наблюдает за тем, как я изучаю постер. – Он где-то учился рисовать? – Нет, – она качает головой. – Но мы с ним планировали, что, когда он выйдет из больницы, то попробует поступить в художественную школу. Ну, знаешь, такую, где учат рисовать мультики. – А что, есть такие школы? – удивляюсь я. – Есть. На телевидении. – Это ты узнавала, или тебе кто-то подсказал? – Я узнавала. – И никто не помог? – Вообще-то меня интересует, принимал ли её Игорь участие в воспитании подростка. – А кто должен был мне помогать? – недоумевает она. «Понятно. Твоему Игорю было на всё наплевать. И ты одна, и все сама… Нечего сказать, весело ты жила!» Решив пока что не развивать эту тему, молча кивнул и отправился в ванную. Вымыл руки, вытер их висящим на крючке белым наглаженным полотенцем, вернулся в коридор и отправился к ней. У картины с зайцем, подкатывающим к зайчихе, все-таки останавливаюсь. – Литвин? – мотнул на зайца головой. – Похож. И ты похожа. А я извиняюсь, это не в поликлинике было? – О Господи! – Сашка закатывает глаза и отправляется в комнату. Иду следом за ней. Она ставит на длинный журнальный стол у дивана чашку с чаем и тарелку с куском пирога, отдаленно напоминающим шарлотку. Отходит в сторону, давая мне место. Усаживаюсь на диван, тяну к себе тарелку. Саша продолжает стоять и смотреть на меня. Поднимаю глаза: – Сань, я не пойму, я что, один есть буду? – Плакат на стене в кухне видел? – Видел. – Мы сегодня идем в кафе. То есть я буду есть на ночь. Если я ужинаю или завтракаю, то я не обедаю. Еще вопросы есть? – Есть. – Ладно, хорошо. Какие? – Она с преувеличенно-усталым видом складывает на груди руки. – Ты сказала, что минут двадцать собираться будешь? – Она кивает. – Тогда, если тебе не сложно, то можешь дать мне компьютер? Я хочу свою почту проверить. Просто я два графика жду, а на телефоне я их без очков рассмотреть не могу. У меня дальнозоркость на 0,25, небольшая, но прогрессирующая. – Хорошо, сейчас принесу. – Она разворачивается и уходит. Таким образом, мы навсегда закрываем тему с очками. Пока она где-то гремит дверцами шкафов (или полок?), я быстро отправляю в рот кусок пирога, поклявшись, что даже если он – полная гадость, я все равно ей ничего не скажу. Но пирожок, о котором она так небрежно отзывалась, оказывается на удивление очень приличным, только с корицей она, по-моему, переборщила. А вот чай – в точности такой, какой я люблю. «Здорово!» С удовлетворением вздохнув, прихватываю тарелку с остатками пирога и откидываюсь на спинку дивана. Продолжая жевать, разглядываю комнату: все те же спокойные матово-серые тона, торшер на металлической ножке, очередной постер, темно-синие шторы и невысокая симпатичная стенка, расположенная напротив дивана. Книги (что-то из современных авторов, что-то из классики, что-то, кажется, на эстонском), фотографии «зайца», опять книги и безделушки, но довольно забавные, с выдумкой. Выполнены из сплава различных металлов (по крайней мере, так кажется с того места, где я сижу). Фигурки изображают дома, сад, канатную дорогу, лыжников и пляшущих человечков. – Эти моя мама делала. Это работы из ее мастерской, – в дверях, с ноутбуком в руках, появляется Саша. – Твои родители в Москве живут? – Они в Отепя живут. – Она ставит ноутбук на стол и протягивает мне льняную салфетку. – Спасибо, – ставлю на стол пустую тарелку и вытираю салфеткой руки. – А Отепя – это в Эстонии? – Да, это в Эстонии. – Слушай, – припоминаю я кое-что из географии, – а это не там горнолыжный курорт расположен? Куутсемяэ, кажется? – Ты что, на горных лыжах катаешься? – Сашка с подозрением глядит на меня. – Ну, как катаюсь? Пару раз пробовал. – Так вам же «руки ломать нельзя»? – вспоминает она Литвина. – Это было до «Бакулевского». Хотя, если честно, то лыжи мне нравились. Снег, – допиваю чай, – ветер в ушах, – отставляю пустую чашку на стол, – и маневренность. Увлекательно и азартно, но небезопасно, так что ноблес оближ. Профессия обязывает беречь конечности. – Вытер салфеткой рот и положил ее на стол. – Спасибо, всё было очень вкусно. – Тебе правда пирог понравился? – она с сомнением глядит на меня. – Правда понравился, – искренне киваю я. – Да? Странно… А «зайцу» не нравится. – Твой «заяц» ничего в этом не понимает, – уверенно говорю я. – И кстати, если ему что-то не нравится, то предложи ему хотя бы раз что-нибудь самому приготовить. Поверь мне, многие вопросы сами собой снимутся. – А он и так готовит. Почти как ты. Я только сладкие пироги печь умею и еще итальянские хлебные палочки. – Ошарашив меня этой информацией, она бросает взгляд на часы: – Ладно, ты тут с компьютером посиди, а я пойду собираться, а то мы до вечера так с тобой проболтаем. Да, если захочешь добавки, то пирожок на столе в кухне. Возьми, пожалуйста, сам. Хорошо? Она разворачивается и уходит. Поглядев ей вслед, усмехнулся и покачал головой. Теперь выясняется, что у них Данила готовит, а она печет весьма приличные пироги. «Мечта, а не семья!» Вздохнув, открыл ноутбук и отправился в свою почту. – Арсен, помоги, пожалуйста! «А, черт», – думаю я, успев с головой погрузиться в работу. Через день у меня операция, случай сложный, надо готовиться и отвлекаться ужасно не хочется, но послушно закрываю почту, встаю и иду на голос: – Сань ты где? – Здесь. В маленькой комнате. «В маленькой, это, видимо, где-то у ванной». Толкаю дверь – и все графики моментально вылетают из моей головы, когда я вижу ее, склонившейся над кроватью, упирающейся одним коленом в матрас в попытке закрыть на застежку огромный пластиковый пакет. С учетом того, что на ней кожаные брюки в обтяжку плюс облегающий свитер цвета что-то типа пудры, делающий ее сверху практически обнаженной, то я замираю, стоя позади нее. – Арсен, – она оборачивается, – помоги мне это безобразие застегну… – поймав выражение моих глаз, она осекается. Медленно выпрямляется. Растерянно глядит на пакет, на кровать, на меня, и ее щеки вспыхивают красным. Впрочем, возможно, мне только кажется, что она краснеет, потому что на ней еще и полный мейкап, что делает ее красивые глаза просто нереальными. Она потрясающая. Она выглядит на миллион. Она – мой персональный излом. Она такая, что, наплевав на всё – на данное себе обещание постараться сегодня её не трогать, дать ей выдохнуть, сделать паузу, я делаю шаг к ней и обхватываю её сзади за талию. Буквально впечатав её в себя, рукой вскидываю ее подбородок и ловлю её губы. Секунда борьбы – и она сдаётся. Учащенное дыхание. Мягкие теплые губы, маленькая тугая грудь в моей ладони, и под ней гулко и быстро колотится её сердце. Она что-то шепчет и, кажется, почти готова отдаться мне. Я, кажется, окончательно потеряв голову, ищу подступы к ее обнаженной груди, к животу, к одежде. Она пытается развернуться лицом ко мне. Я не отпускаю ее и, кажется, уже почти насилую ее губы. Кнопка брюк, еще одна, замок молнии, визг молнии… – Не надо. – Шш, тихо… – Пытаясь успокоить ее, медленно провел губами по линии ее скулы, щеки, подбородка, стремясь к губам. – Не надо. В висках уже стучит кровь, но сквозь это почти полудикое «бум-бум» я все-таки слышу в ее голосе панику: – Не надо! – Что? – замираю я. – Не надо. Я не могу. – Почему? «Я ее напугал? Не те дни? Не так, как она хотела?» В голову тут же соскальзывает мысль, что это комната ее милейшего Игоря, и я уже готов резко и от души высказаться на этот счет, когда она виновато шепчет: – Здесь комната Данилы. Это его кровать. Я здесь не могу. – И, видимо, пытаясь смягчить свой отказ, проводит рукой по моим волосам, по щеке и заглядывает мне в глаза: – Я просто здесь не могу, понимаешь? – Прости, – моментально отпускаю ее и делаю шаг назад. Я даже от нее отшатнулся. И – идиот, му… остолоп, ну неужели так сложно было сообразить, что это – спальня ребенка? Ведь даже дураку ясно, что пятнадцатилетний парень вряд ли будет ночевать с ней в одной комнате. Окончательно растерявшись, запустил пальцы в свою шевелюру, принялся ерошить волосы: – Сань, прости. Честно, прости, я не знал… Так, что надо с мешком сделать? – нахожусь я через секунду. – Его нужно закрыть. Замок тугой, – она отворачивается и торопливо защелкивает кнопки на своих брюках. – Сейчас я надавлю на него, а ты попробуй закрыть молнию. – И, видимо, тоже смутившись, она опять нагибается над кроватью, ставит колено на матрас, изгибается, ловит мой взгляд и, молниеносно выпрямившись, закусывает губу и от смущения даже закрывает глаза. – Вот именно, – слабо улыбнувшись, притянул ее к себе, мягко поцеловал в щеку и быстро отпустил. Пока она пытается взять себя в руки, сам закрыл этот чертов мешок. Оглянулся: – Куда его положить? – Вон туда, в шкаф. Она открывает шкаф-купе, показывает на свободный угол. Я молча сунул мешок туда, куда она указала, и мельком бросил взгляд на ряды вешалок с подростковыми куртками. Она закрывает дверцу шкафа. – Ну что, поехали в кафе? – пытаясь переключить ее, предлагаю я. – Сейчас, только в порядок себя приведу, – бросает она и скрывается от меня в ванной. Что она там делает, я не знаю, но выходит она ровно через пять минут, абсолютно собранная, с безупречной прической, с безупречной улыбкой и даже с тщательно накрашенными губами. И вид в целом такой, что умереть – не встать. Сажусь на диван и смотрю на нее. – Как я выгляжу? – повертевшись перед мной, интересуется она, делая вид, что неловкой сцены в спальне Данилы не было. – Ты очень красивая, – медленно говорю я. – Правда? – она делает вид, что не верит. – Правда. Но ты нравилась мне любой и всегда. Она все с той же веселой улыбкой продолжает глядеть на меня, но, поймав что-то в моих глазах, снова теряется. Окончательно смешавшись, прячет глаза и практически выбегает из комнаты. Выхожу следом за ней. Она уже успела снять с вешалки ультракороткую шубу. Не дожидаясь моей помощи, набрасывает ее на себя и, видимо, успокоившись, усаживается на банкетку. Перегнувшись, вытянула из-под нее высокие замшевые сапоги (женщины такую обувь, кажется, называют ботфортами). Закидывает ногу на ногу и принимается натягивать сапог, как чулок, но поскольку каждое ее движение вызывает у меня ровно ту же реакцию, что и шесть минут назад в комнате «зайца», я предпочитаю отвернуться и снять с вешалки свою дубленку. Судя по шороху, Саша расправилась с сапогами и теперь поднимается. – Пойдем? – закидывает на плечо аккуратную сумку, снимает ключи с гвоздика. Я киваю, и мы выходим. – Слушай, – когда мы выбираемся из подъезда на улицу, начинает она, – можешь пообещать мне одну вещь? «Больше не принуждать тебя? Никогда не укладывать тебя так в постель?» – Да, могу. Какую? – Не заставляй меня лезть в твою машину тем же манером, как я оттуда вылезла. Смеющиеся глаза, ровные белые зубы и улыбка, от которой можно сойти с ума. – Ладно, не буду, – соглашаюсь я. – Только ты мне тогда тоже кое-что пообещай. – Хорошо. Что именно? – Прежде, чем нагибаться, вспомни о том, что я могу просто стоять позади тебя. Посмотрев на меня, она фыркает. – Сдерживаться надо, Арсен Павлович, – назидательно произносит она. – Мм, лет в восемьдесят я, может быть, и сдержусь. А пока ничего обещать не могу. – Ты, Сечин, как всегда, остроумен. И всегда знаешь, чем порадовать девушку. Хорошо, на ближайшие пятьдесят лет я приму это к сведению. Пересекаем двор, подходим к машине, рядом с которой теперь только один сугроб – ее занесенная снегом «Хонда». – Сань, может, почистить твою машину? – предлагаю я. – Да ну, – она почему-то снова смущается, и я вдруг понимаю, что о ней никто никогда не заботился. Или это было очень давно. – Во-первых, тут работы на полчаса. А во-вторых, я не захватила с собой ключи. А там, в «Хонде» такая сигнализация, что ее лучше не трогать. Закричит так, что никто не обрадуется. – Жаль… Ладно, хорошо. Садись, – открываю «Паджеро». – Сечин, – она насмешливо качает головой, – я через твою дверь в ближайшие пятьдесят лет не полезу. Хмыкнув, деланно хлопнул себя ладонью по лбу. – Извини. Погоди, я сейчас, – сел за руль, выгнал автомобиль из загончика. Перегнувшись, открыл ей дверь. Посмотрел, как она одним изящным движением скользнула на кресло. Машинально отметил, что салон машины наполнился ароматом ее духов, и не сдержал улыбки. Выезжаем со двора». 6 Кафе «Успенское», квартира Арсена. «Примерно через час мы сидим в «Успенском». За окном понемногу скапливается вечер. В кафе – приятный полумрак, из колонок мурлычет музыка, на столе – бордовая накрахмаленная скатерть и свеча, отбрасывающая свет на тарелки с закусками. У него – тартар из лосося, у меня – руккола с вялеными помидорами (довольно своеобразно, но вкусно). – Хочешь что-нибудь выпить? – предлагает он. – Да. Шампанское. Бокальчик, – с улыбкой смотрю на него. – Бокальчик? А, хорошо, – Арсен вылавливает взглядом официанта. Но в кафе уже много новых гостей, и обслуживающий персонал спешит взять заказ у только что пришедших, что, в общем, соответствует политике любого нормального ресторанного заведения. – Так, минуту, подожди, – не найдя свободного официанта, он поднимает вверх руку. – А ты официанту лопатником светани. Легкая пауза, во время которой Сечин замирает на месте, после чего медленно поворачивается ко мне и озадаченно хлопает своими мохнатыми угольными ресницами. – Чем-чем я, прости, должен «светануть»? – в конце концов, усмехается он, откидывается на стуле, и в его зеленоватых, мерцающих в пламени свечи, глазах появляется так любимый мой смех. – Лопатником, – смеюсь я, разглядывая скатерть. – Просто «заяц» так однажды высказался, когда я его в первый раз в приличное заведение привела. – Ах, заяц… Ясно. Да, прелестный мальчик. – Арсен кивает и меняет позу: наклоняется ко мне и, скрестив руки, аккуратно пристраивает на столе локти. – Знаешь, Сань, ты, конечно, меня извини, но я, пожалуй, как-нибудь возьмусь за твоего «зайца». – В смысле? – поднимаю глаза на него. – Ну ты же понимаешь, что твоему «зайцу» нужна мужская рука? А твой жених им, видимо, не занимался, – небрежно бросает Сечин и, каким-то образом углядев официанта, подзывает его к нам. – Да, я вас слушаю, – замирает у нашего столика официант – высокий парень с рыжими волосами, прилизанными, как у приказчика. – Это в каком смысле ты им займешься? – выпрямляюсь на стуле я. – В нормальном, не бойся… Сань, минуту подожди. Что из хороших шампанских вин у вас есть? – Последнее адресовано парню. – «Шандон» и «Рёдерер». Но мы подаем это вино только в бутылках, – произносит официант, вытягивается в струнку и, кажется, еще немного, и он добавит: «Сэр». – Арсен, я передумала. Я не хочу шампанское, – сообразив, во что ему обойдется мой «бокальчик вина», торопливо говорю я. – Не переживай, я свой любимый шкаф продам… Так, и что из них настоящий sec? – последнее снова обращено к официанту. «Оказывается, в хорошем шампанском он тоже разбирается». Мне жутко неудобно, и я утыкаюсь глазами в тарелку. Я не хотела его раскручивать. Я думала, что это будет «Брют», или «Asti», или «Советское», или… Бог знает, о чем я вообще думала! – Саш, судя по всему, «Рёдерер» тут лучше. Но если хочешь, возьмем «Шандон», – окликает меня Сечин. Вообще-то мне уже хочется сказать, что я ничего не буду, но я подозреваю, что если я пойду в отказ, то Сечин закажет обе марки шампанского, и вот тогда я действительно прочувствую всё неудобство момента. – «Рёдерер», – сдаюсь я, и официант торжественно подкатывает к нашему столу подстановочный столик. На столе – большая тарелка, в которой красуется поставленное на нее серебряное ведерко с водой, где плавает лед и где стоит бутылка со светло-желтым вином. – «Рёдерер», sec, – театральным голосом заявляет официант, демонстрируя нам бутылку. – Да, спасибо… Арсен, слушай, а почему в ведерке вода? – понизив голос, интересуюсь я, вспомнив, что Игорь всегда настаивал на шампанском в ведерке со льдом. – А, это просто, – поглядывая на официанта, который принимается откупоривать бутылку, беспечно отзывается Сечин. – Просто во льду шампанское сразу не охладится. У воздуха не настолько высокая теплоемкость, так что в нормальных заведениях в ведерко сначала нальют воды, а потом положат в него лед. Тогда, кстати, не будет шума кубиков, грохочущих в ведре, что обычно раздражает гостей заведения. И кстати, – маленькая пауза, во время которой официант с легким хлопком открывает бутылку, – в это ведерко, похоже, добавили сильный раствор соли, что должно было отнять у шампанского еще больше тепла. – Замечаю, как официант уважительно глядит на Арсена, после чего аккуратно наливает вино себе в широкий, похожий на коктейльный, бокал, дегустирует, удовлетворенно кивает и предлагает налить вино мне. – Ну что, попробуешь? – Арсен кивает на мой бокал. – Да, конечно, – отпиваю из своего «бокальчика». И вкус у шампанского безупречный. Сечин, прищурившись, смотрит на огонек свечи. Тут, к моему ужасу, на столе появляется верх совершенства – клубника. Не зная, куда глаза девать, я киваю официанту. Весьма довольный парень, прихватив свой бокал, победоносно уходит. – Откуда ты все это знаешь? – глядя на Арсена поверх прыгающих в шампанском пузырьков, интересуюсь я. – Что «это все»? – Он переводит вопросительный взгляд на меня. – Ну, про шампанское, например, – кручу в пальцах ножку бокала. – Мама когда-то учила меня хорошим манерам, – нехотя произносит он и переводит глаза на пылающую свечу. – А потом я сам начал интересоваться. Не хотел быть никем, – помедлив, внезапно добавляет он и глядит на эстраду, где под музыку кружатся пары. – Потанцевать хочешь? – Да, очень хочу. – Ставлю бокал на стол. Он поднимается и помогает мне встать. Приобняв меня за талию, ведет на площадку, и я вдруг загадываю: «Если у нас все и дальше будет легко, то пусть сейчас будет «Пара». Но этой музыки нет. Вместо неё звучит другая композиция «Ёлки». Да, хорошая, да, приятная, но – совсем другая. «Итак, нам все-таки не повезет». Сильней прижимаюсь к его плечу. Мне не надо лучше. Мне не надо круче, мне просто надо, чтобы всегда было так, как сейчас. Он сжимает в теплой ладони мои пальцы, и я утыкаюсь носом в его плечо. Стараясь быть ближе, обвиваю его за шею, прижимаюсь еще сильней, целую его в щеку. – Сань, я… – Ничего, – шепчу я, – ничего. Музыка заканчивается, я не отстраняюсь, но он первым разрывает объятия. Молниеносный взгляд зеленых глаз, и все откровенно, понятно. Он меня хочет. Хочет сильно, хочет жадно, отчаянно, но после сцены, разыгравшейся у меня дома, он больше никогда не позволит себе такого. – Пойдем к столу? – предлагает мне он. Официант уже принес нам горячее, но самое интересное заключается в том, что на столе стоит стеклянная ваза с тюльпанами. Они снежно-белые, с толстенькими бутончиками, с гладкими зелеными листьями, с длинными ножками, но цветы уже пахнут весной, которая еще только будет. Ловлю любопытные взгляды с соседнего стола и перевожу растроганные глаза на Сечина: – Где ты их взял? Как? Когда ты успел? – Это тебе, – он улыбается и, кажется, сам испытает неловкость. – Десерт? «Да. Нет. Мне всё равно. Выбери сам что-нибудь. Спроси у меня хотя бы раз, что я к тебе испытываю?» Вместо этого молча киваю. Мы заказываем одно пирожное «Черный лес» на двоих. Я допиваю свой первый и единственный бокал шампанского. Он крутит в пальцах узкий стакан с минералкой. В ожидании кофе и чая мы принимаемся обсуждать новости, телевидение, внезапно переходим на фильмы, медицину и книги. Он рассказывает, как поступал в институт. Я вспоминаю, как в первый раз пришла на кастинг в «Останкино». Мы снова смеемся и спорим. В какой-то момент я называю его патриотом страны до мозга костей, а он с улыбкой говорит, что я – чётко гражданка Евросоюза. И он – ровно такой, каким я его представляла: мой – до судорог, до клочка кожа, до кончиков пальцев. Мой – до дрожи… Десерт съеден с одной тарелки. Чай и кофе выпиты. – Что-нибудь еще? Или еще потанцуем? – Нет, спасибо, – я смотрю на часы. Восемь. Вечер почти закончился. Завтра с утра я должна быть у «зайца». А ему нужно выспаться и отдохнуть. – Давай уйдем? – предлагаю я. Он подзывает официанта. Букет тюльпанов уносят и возвращают обратно, уже завернутым в хрустящий целлофан и непромокаемую бумагу. Разговор и то, о чем он меня так и не спросил, остались за нашим столом. Пересекаем вестибюль. У вешалки он помогает мне надеть шубу, на улице распахивает дверь машины. – Не надо, – качаю головой я, – я такси возьму. – А можно, я тебя все-таки домой отвезу? – Арсен говорит это так, что я слышу в его голосе все те непререкаемые Сечинские нотки. – Слушай, я правда спокойно доеду на такси. Я не хочу, чтобы ты… – Сань, не выводи меня из себя! – он усмехается с шутливой угрозой. – Ладно, хорошо, отвези. – Отправляю на заднее сидение свой букет. – Я только на МКАДе заправлюсь, – объясняет он, по дороге заруливая к заправке, и выходит из машины. Я откидываю затылок на подголовник кресла, наблюдая в зеркало за тем, как он занимается баком. «Что же делаю? – думаю я. – Что же я делаю?» – Готово. – Он распахивает дверь, садится за руль. – Арсен… – Да? – он оборачивается. – Я… я не хочу домой. Пожалуйста… – начинаю я, не зная, как попросить у него близости. Один короткий пронзительный взгляд на меня, и он, кажется, всё про меня понял… В полной темноте, тяжело и часто дыша, мы вваливаемся в его прихожую. Цветы рассыпались на полу. Мои волосы по плечам – тоже. Одна из сережек осталась в его машине, его шарф, судя по всему, там же. Шорох одежды, звук поцелуев, звук рвущихся из петель пуговиц – и дублёнка и шуба ворохом оседают на пол. Стук его ботинок, стремительно отлетающих в другой угол. Следующая остановка – кухня. Всё происходит, как в быстрой смене кадров. Он подхватывает меня и усаживает на столешницу: – Подожди. Чертовы твои сапоги… Мягкое «бум» моей замшевой обуви, падающей на плитки пола. Длинные пальцы сжимают мои колени, он разбрасывает их в стороны и вжимается в меня бедрами. И его буквально начинает трясти, когда я впиваюсь ему в губы. Мой свитер практически летит вверх, его ладони ездят по моим лопатках, пальцы ищут застежку лифчика. Жесткая кружевная кромка белья больно впивается мне в кожу, но через секунду чашечки оседают. Его ладони переезжают под мою грудь, и пальцы начинают кружить, потягивая и возбуждая. Простонав ему в рот, я уже откровенно кусаю его в губы, царапая пальцами его кофту, футболку, тащу вверх его одежду. Он отодвигается от меня, наклоняется и подставляет мне голову: – Снимай! У него горячая кожа, влажная на шее и чуть-чуть на позвоночнике. Утыкаюсь носом ему в ключицу. Как же он пахнет! Мускус, парфюм и только его запах. Содрав с него футболку, впиваюсь ртом в его грудь, в шею, в кадык, в щетинистый подбородок. Закрыв глаза, он закидывает голову назад и хрипло стонет. – Я тебя чувствую, – шепчу я. – Я очень хочу тебя. В ответ раздается не то рык, не то хрип. Он снова отстраняется, и я не успеваю ни вздохнуть, ни подумать, ни вздрогнуть, когда мой свитер и лифчик взмывают вверх и оседают на поднятых мной руках. – Ты вообще понимаешь, что ты со мной делаешь? – глухим голосом произносит он и сжимает мою одежду, повисшую на моих локтях, в кулаке, практически связывая меня ею. Мой же собственный свитер закрывает мне верхнюю половину лица, и я, оглушенная, обездвиженная и ослепшая, чувствую у своей левой груди горячее дыхание. Ласка – пальцами, стремительный укус, и нажатие бедрами на мою промежность. – О Господи! – Ты никогда от меня не уйдешь. Ты слышишь меня? – Я… но я не собираюсь… «Господи Боже, за что я оправдываюсь?» Он тянет меня вниз, укладывает спиной на прохладную столешницу. Мотаю головой, пытаясь вынырнуть из одежды, или хотя бы освободить руки, чтобы притянуть его ближе и найти его губы. – Подожди, – его ладони прокатываются по моим ребрам, он дергает пояс на моих брюках, после чего раздается жалобный треск кнопок. – А, черт… Маленькая заминка, в результате которой он также внезапно усаживает меня ровно. Капкан на руках освобождается, когда он быстро стягивает с меня одежду, и свитер вместе с лифчиком отлетают на спинку ближайшего стула. – Подожди, я сейчас. Отошел к мойке. Шум воды, залпом пущенной из крана, запах мыла, и он, видимо, уже не щадя и громя свой собственный дом, хлопает дверцами шкафа и, звеня посудой, ищет в сушке стакан. Набрал в него холодную воду, жадно, в три глотка выпил и вдруг выплеснул остатки воды себе в лицо. Потряс головой, обернулся, опираясь о мойку и тяжело дыша. Я никогда не видела его таким. Хищник – быстрый, стремительный. Снайпер, у которого никогда не собьется прицел. Человек, которого невозможно просчитать до конца. Вот только он пока что не знает, что это я его выбрала, когда сделала все, чтобы он пришел ко мне на передачу в «Останкино»… Мокрые волосы, с коротких прядей на лоб стекают капли воды и скатываются вниз по вискам. Отдышавшись и чуть успокоившись, завернул кран, развернулся сам. Вытер ладонью лицо, завел назад руки и оперся ладонями о столешницу рядом с мойкой. Глаза сузились, взгляд стал тяжелым и темным, когда он увидел, как я, тихо постанывая, машинально поглаживаю свою перевозбужденную грудь. – Так, иди сюда. – Стремительно шагнул ко мне, подхватил под бедра, подбросил чуть выше, заставляя ногами обвить его за поясницу. Его опять начинает трясти, когда я вжимаюсь в него. – Пошли в спальню. – Мне нужно в ванную, – вспомнив, до какого состояния дошла я внизу, шепчу я. – К лешему твою ванную. Коридор, комната, кровать. Остановка. Успеваю заметить россыпь зажженных окон в темном доме напротив, когда он ставит меня на пол. Я прислоняюсь к стене и, вцепившись в пояс его джинсов, дергаю его на себя. И учащенное дыхание опять наполняет комнату, и уже не понятно, чьё оно: моё, его или наше? Положив руки по обе стороны от моей головы, вжавшись влажным лбом в мой лоб, он смотрит, как я ласкаю его, и тихо стонет, когда я начинаю уже откровенно забирать его с собой на тот свет, забираясь ему под пояс джинсов не только спереди, но и сзади, – туда, где худощавые бедра и две ямочки на крестце. – Мы плохо кончим, – пытаясь улыбнуться, хрипло говорит он. – Мы кончим плохо, но одновременно, – пытаюсь улыбнуться. – Посмотри на меня. Вцепившись глазами в мои зрачки, он делает поступательное движение в мою ладонь. Теперь мы вообще стоим впритык: кожа к коже, голая грудь – к груди, его бедро вжимается мне между ног, и ахнув, я содрогаюсь, когда его пальцы, прикоснувшись к моему животу, начинают скользить всё ниже. И это уже не прелюдия. Обхватив мой затылок, он внезапно и резко забрасывает назад мою голову, впивается мне в рот, и пока я пытаюсь вспомнить, как дышать, опускается на колено. Рвет с меня брюки, тонкую полоску ткани, которую нормальные женщины называют бельем, а ненормальные надевают, чтобы возбудить еще больше. – Дай, я сниму, – догадавшись, что сейчас он все просто порвет, шепчу я. Он даже не отвечает. Дергает вниз кружевной клочок и поднимает голову: – Переступи. Приподнимаю ногу. Содрав с меня брючину вместе с бельем, которое жалобно трещит по швам, подхватывает мою ногу, и – о Господи! – темноволосая голова прижимается к моему животу. И я кричу уже так, что те, кто живут в квартире над нами, кажется, замирают. Язык, нежные губы, обжигающее дыхание и влажные пальцы, которые передвигаются вниз по моему бедру и начинают ласкать даже там, где вообще нельзя, где все открыто и где меня никто в жизни не трогал. И я уже вообще не понимаю, что он со мной делает, и что я делаю с ним, и у меня уже шум в ушах, и из горла вылетают судорожные всхлипы. Пытаюсь оттолкнуть его голову, чуть ли не впиваюсь ногтями в его волосы, но он не поддается, и я, сдавшись, безвольно отпускаю его, прижимаюсь затылком к стене и мотаю головой из стороны в сторону, перекатывая ее по вертикальной поверхности. Я близко. Я рядом. Я обезумела. Он, придерживая меня, внезапно встает. Неохотно убрал от меня руки. Не сводя с меня глаз, тыльной стороной ладони вытер рот и принялся снимать джинсы. Отбросив их в сторону (они, сделав кульбит, накрывают мою растерзанную одежду), шагнул к прикроватной тумбочке, но на полпути рывком придвинул ко мне кресло. Поднимаю глаза: «Мне сесть? Как? Что ты хочешь?» – Повернись и держись за ручки. Прости, Саш, но сейчас будет жёстко. – Нет. Ложись, – облизывая пересохшие губы, качаю головой я. – В смысле? – Он замирает у тумбочки, откуда только что выгреб пакетик с резинкой. – Ляг, пожалуйста, на кровать. На спину, – уточняю я. – Саш, я… я не люблю эту позу. «Потому что снизу я беззащитный», – моментально всплывает в моей голове. Да, я помню это признание, брошенное им как-то в шутку. Но проблема в том, что в этой шутке есть доля правды: у него привычка в последний момент, за секунду до того, как кончить или испытать настоящий оргазм, закрыть глаза, не пуская никого в свою обнаженную душу. – Пожалуйста, – тихо повторяю я. – Ладно, хорошо – он недовольно дергает щекой. – Хорошо, сделаем так, как ты хочешь. Разобравшись с презервативом, устраивается на кровати. Оперся затылком на мягкое изголовье, согнул колено и протянул мне руку. Ладонь в ладонь, и он успевает поцеловать мою грудь, пока я перебрасываю через него ногу. – Помоги мне. – Приподнялась и изогнулась назад, опираясь о его колено. Мягкое прикосновение пальцев к тому месту, которое возбуждено настолько, что если он не остановится, то я одна сорвусь в пропасть. Он входит в меня. Пытаюсь выпрямиться и сразу взять глубже. – Нет, вот теперь медленнее. Его рука ложится мне на бедро, контролируя меня и заставляя опуститься вниз мягко. Он поглаживает мои ноги, пока я осваиваюсь и делаю первое поступательное движение. Ловлю его взгляд, и безумие прекращается. Теперь мы просто два человека, которые отчаянно любят друг друга. И я, закусив губу, спрашиваю себя, почему же мы утром жили в полунамеках, днем – в брошенных вскользь словах, стараясь как можно сильнее задеть друг друга? Нас просто никто не учил любить. Мы не умеем любить по-другому, и вот теперь учимся этому сами. Мы переплетаем пальцы, наши губы ловят раскаленный воздух, и я, двигаясь, наращиваю темп, опускаюсь к нему на грудь, чувствуя, как его ладони бережно направляют меня. Теперь я прижимаюсь влажным лбом к его лбу и, глядя ему в глаза, продолжаю движение к нему навстречу. «Я тебя чувствую». «Я тебя вижу». «Обещай, что ты никогда от меня не уйдешь». «Думаешь, так, как у нас с тобой, у нас будет с другими?» «Обещай, что мы будем вместе, что бы ни случилось». «А что может случиться?» «Я просто боюсь тебя потерять. Пообещай, что ты не исчезнешь». «Я обещаю тебе». «Я не могу без тебя». В какой-то момент я устраиваюсь повыше и, целуя его в губы, позволяю ему самому взять тот темп, который ему нужен. И мы уже вместе приближаемся к той точке, где мы опять распадемся и все равно будем вместе – в крике, в стоне, в дыхании и даже в последнем предоргазменном взгляде. – Смотри на меня. Не отводи… глаза, – с трудом произношу я. Говорят, что когда женщина рожает, то боль такая, что она кричит на своем родном языке единственное слово, которое никогда не забудет: «Мама!» В момент, когда наши тела и души соединяются, я обхватываю ладонями его лицо. – Не покидай меня. Я влюбилась в тебя, – признаюсь я на эстонском». 7 Квартира Арсена, Бакулевский центр, «Останкино». « – Саш… а, черт! Сань, вставай немедленно, мы проспали! В голосе у Сечина – паника и надвигающийся ужас. Стремительно переворачиваюсь на живот, первым делом смотрю на ошеломленное лицо Арсена, вторым – на будильник. Господи боже, мы же через двадцать минут должны быть в «Бакулевском», я у «зайца», Арсен – на работе! Успев бросить Сечину: «Доброе утро» и получить не менее торопливый поцелуй на дорогу, мячиком выпрыгиваю из кровати, пулей улетаю в ванную, в диком темпе чищу зубы и возвращаюсь в спальню. Сечин, бросив на меня виноватый взгляд (вчера ночью вырубился со мной и на мне после нашего второго раза), молниеносно, как по звонку в армии, натягивает на себя джинсы, шерстяной белый джемпер, с треском распечатывает упаковку новых носков и скрывается со всем этим в прихожей, откуда тут же раздаются нетерпеливые хлопки ладонью по деревянному козырьку вешалки (видимо, что-то ищет). – Если тебе нужен шарф, то ты его в машине вчера оставил… кажется, – задыхаясь от бешеных сборов, я выбираюсь в коридор и прислоняюсь копчиком к стенке, чтобы натянуть сапоги. – Точно. Кофе хочешь? – спохватывается хорошо воспитанный мужчина. – Нет, не успеваем, – натягиваю второй сапог, после чего, обувшись, энергично пристукиваю по полу подошвой левой ноги, чтобы колодка села плотнее. – Готова? – Арсен набрасывает мне шубу на плечи. – Да, сейчас, – натягиваю шубку, хватаю сумку, кручу головой, пытаясь понять, мы ничего не забыли? Мой взгляд (я как раз стою у входа в гостиную) падает на диван с лежащим на нем блокнотом с исписанными страницами («Сечин что, вставал ночью, чтобы позаниматься?» – недоумеваю я), на шкаф с приоткрытой стеклянной дверцей, и… я чего-то не нахожу в этой комнате. Пытаюсь сообразить, что изменилось в гостиной, но понять этого не могу: я не настолько хорошо знаю её обстановку, к тому же все мои мысли сейчас плотно заняты встречей с «зайцем». – Сань, быстрей! «Подумаю об этом после», – почти как Скарлетт О’Хара обещаю себе я и выбегаю за Арсеном на лестничную площадку, где уже зловеще мигает огонек сигнализации, показывая, что обратный отсчет начался. Звяканье ключей, торопливый шорох ключа в замке, лифт, полет вниз и далее перебежкой к его машине. Прикусив губу, Арсен выхватывает из багажника щетку и принимается быстрыми рывками счищать снег с автомобиля. – Давай помогу, – углядев в салоне скребок, предлагаю я. – Нет. – Давай я хоть сзади стекло почищу? – Нет. – Арсен, слушай, – внезапно вспоминаю я, – а ты ночью вставал? Он кивает, продолжая быстро работать щеткой. – Мне показалось, или ты действительно ночью в гостиную заходил? Просто у тебя там блокнот лежит и дверца шкафа приоткрытой осталась. – Легкая заминка, после которой в меня выстреливает ярко-зеленый, острый, испытующий взгляд, и я вижу, как на впалых щеках Арсена четко обозначились желваки. «Ничего себе, ну и реакция!» – Плохо, что я тебе сразу про блокнот не сказала? Он тебе на работе нужен? Хочешь, поднимемся и заберем его? – в легком замешательстве предлагаю я. Сечин, помедлив, отрицательно мотает головой и отворачивается к машине. – Тогда почему ты дергаешься? – Так. – И после маленькой паузы: – Сань, я тебя очень прошу, только не обижайся, но сейчас не разговаривай со мной, хорошо? Нам нужно за десять минут каким-то образом доехать до «Бакулевского». За последние пять лет я впервые проспал и никогда и никуда не опаздывал. И я не я буду, если в восемь не появлюсь на работе… Все, садись! – разбросав липкий снег с лобового стекла и двух боковых, Сечин распахивает для меня переднюю дверь, сам ввинчивается за руль, и черно-белый, еще припорошенный снегом «Паджеро», как таран, срывается с места. Поездка в машине заставляет меня трижды ахнуть, дважды мысленно перекреститься и один раз испуганно пискнуть, когда мы со скоростью вихря пролетаем под эстакадой. Остается только благодарить Бога, что мы едем по относительно свободной трассе, а не играем в шашечки в пробке с другими машинами, скопившимися на внешней стороне МКАД, засасывающей москвичей в центр. Лихо проехав ворота и загнав автомобиль на парковку «Бакулевского», Арсен вытягивает меня из салона, и мы бодрой рысью перебегаем по дорожке к высокому мраморному крыльцу. – Дай отдышатся, а? – умоляю я, взлетев по ступеням вверх. Наклонившись, опираюсь ладонями о дрожащие колени. Легкие начинает печь и саднить, и я, кажется, дышу, как паровоз. – Много куришь и спортом не занимаешься, – как бы между прочим бросает Арсен, наблюдая за мной. – Чего?.. Сечин, отвяжись от меня, каким еще спортом, я же не спортивный комментатор, – возмущаюсь я, с трудом выговаривая слова. – Кому нужны ведущие публицистических передач с перекаченными, как у страуса, ногами? Усмехнувшись краешком рта, Арсен бросает взгляд на часы. – Ладно, не торопись, у нас есть еще две минуты. Выдыхай, – и он пристраивается позади меня. «Что за привычка дурацкая?» – раздраженно думаю я. Ловлю краем глаз, как Сечин, стоя за моей спиной, кивает двум серьезного вида мужчинам, которые, слегка поклонившись в ответ, неторопливо проходят мимо. – Вообще-то это мое начальство, а я прикрываю твои тылы, – поймав мой недовольный взгляд, объясняет Арсен. – Ясно. – Наконец меня отпускает. – Все, пошли. – Выпрямившись, тяну его к вестибюлю. Пока мы сдаем в гардероб одежду, он в очередной раз инструктирует меня, как вести себя в отделении интенсивной терапии, куда вчера перевели «зайца» («Запомни, ребенка нельзя волновать, нельзя бросаться ему на грудь, перед тем, как ты к нему войдешь, надо тщательно вымыть руки, надеть халат», и т.д., и т.п.) В конце концов, после всех необходимых процедур мы заходим в палату. – Данила, доброе утро. Как ты себя чувствуешь? – дружелюбно и даже приветливо начинает облаченный в зеленую униформу хирурга Арсен, пока я сквозь пелену навернувшихся у меня на глазах слез торопливо ощупываю глазами худенькое, распростертое на кровати тело своего ребенка. – Доброе утро, спасибо, неплохо, – недовольно, но вполне вежливо скрипит Данька, который еще не видит, что за спиной Сечина стою я. – К тебе гости. Примешь? – Арсен отодвигается в сторону, и хмурое лицо «зайца» мгновенно преображается, точно кто-то открыл ставни и впустил в комнату яркий солнечный свет. У Данилы радостно вспыхивают глаза, от уха до уха расползается широчайшая улыбка, он растерянно выдыхает: – Саша… – И я, забыв обо всем, бросаюсь к его постели: – Зайчик! – Стоп, стоп. – Сечин аккуратно подхватывает меня под локоток и придвигает к кровати белую пластиковую табуретку. – Садись. Можешь даже взять Данилу за руку и общайтесь в свое удовольствие. На меня не отвлекайтесь, я только данные проверю и сразу же уйду. Единственное, большая к вам просьба: через пятнадцать минут сворачивайтесь, Даниле надо будет кое-какие процедуры пройти. И будет лучше, если ты, – многозначительный взгляд на меня, – присутствовать при этом не будешь. Опускаю ресницы вниз: «Поняла». Шепотом бросив мне: – Немедленно перестань плакать, – Арсен отправляется к аппаратам и принимается методично нажимать на кнопки, разглядывая что-то на мониторе компьютера. Я неловко устраиваюсь на пластиковом табурете, не сводя с Даньки глаз. Трясясь, протягиваю к нему руку и нахожу на прохладной простыне его влажные, худенькие, как веточки, пальцы. – Саш, не рыдай. Я живой, нормально дышу и даже очень неплохо себя чувствую, – сурово произносит «заяц», глаза которого продолжают светиться от счастья. – Я не рыдаю, – прерывающимся от слез голосом оправдываюсь я и сжимаю его руку. И хотя все самое страшное уже позади и все страхи должны быть забыты, прекратить плакать я не могу – слишком больно видеть его вот таким, тихим, напуганным, опутанным трубками и проводами. «Заяц» порывается что-то сказать, но переводит взгляд на Арсена и замолкает, видимо, стесняясь его. Я машинально слежу глазами за Даней и тоже смотрю на Сечина. Минутная заминка, которая помогает мне выдохнуть, немного успокоиться и впервые по-настоящему осознать то, что говорил мне Арсен, когда уверял, что у него нет детей. Сечин и Даня действительно очень похожи. У обоих правильные черты лица, оба принадлежат к одному и тому же симпатичному мужскому типу, в котором нет ни излишней слащавости, ни чрезмерной брутальности. Но их схожесть совсем не та, какая бывает у близких родственников – у отца и сына, у братьев. Не та форма носа (у Сечина он более изящный, с небольшой горбинкой, у Даньки – чуть пошире и со слегка задранным кончиком), не тот разрез губ (у «зайца» они более пухлые, у Сечина – четче выраженные). И хотя у них очень схожий оттенок радужки глаз, ее цвет все-таки разный. Но заметить всё это можно только, когда они стоят рядом. Это как если бы вам показали по очереди два белых листа бумаги и спросили: «Он белые? Они одинаковые?» И вы уверенно скажете: «Да», но если спросивший соединит листки вместе, то вы увидете, что один лист кипельно-белый, а второй – светло-бежевый и меньше по размеру. И хотя я хорошо знаю историю «зайца», у меня все-таки были кое-какие подозрения насчет того, что Сечин мог оказаться его отцом. Но окончательно убедиться в том, что эти двое – мужчина и мальчик – абсолютно разные, чужие друг другу, не связанные кровными узами, люди, я смогла только сейчас, увидев разницу между ними своими собственными глазами. В последний раз стукнув кнопкой, Сечин бросает на меня короткий задумчивый взгляд, после чего прихватывает миниатюрный датчик, который лежал на стойке с аппаратурой, и исчезает за дверью. И мы с «зайцем» остаемся один на один. – Саш, – шепчет Данила и довольно зажмуривается, – а знаешь, что мне вчера Анна Михайловна сказала? – Нет, не знаю, – качаю я головой, улыбаясь сквозь слезы, поглаживая его тонкие пальчики и с трудом припоминая, кто такая Анна Михайловна. – Это анестезиолог, да? Такая полная, рыжая? – Ага. Она сказала, что через две недели меня выпишут из стационара, если Ар… Арсен Палыч возражать не будет, – торжественно объявляет Данила, но я замечаю, что имя и отчество Сечина даются ему с трудом. «Они не поладили? Данька показал свой характер, а Сечин не постеснялся продемонстрировать „зайцу“, кто тут из них главный? Жаль», – я вздыхаю. Вообще-то я бы хотела, чтобы они подружились или, по крайней мере, нашли общий язык. – Дань, а Анна Михайловна не сказала тебе, что на восстановление тебе потребуется не меньше двух месяцев? – одергиваю чересчур праздничного «зайца» я, вспоминая, что говорил мне Арсен про послеоперационный период Данилы. – Говорила, – хмурится «заяц», – но тогда получается, что после выписки из стационара ты вернешь меня в детдом, а я буду раз в неделю приезжать сюда на обследование. – Только через мой труп! – мгновенно выстреливаю я, потому что пока у моего ребенка не зарастет шов и он окончательно не придет в себя, я его из больницы не выпущу. И если я не смогу устроить его здесь, в «Бакулевском», через Сечина, то скорей уж возьму отпуск за свой счет или вообще уволюсь с работы, чтобы сидеть с Данькой дома. И в моей голове весьма кстати возникает мысль, что надо бы позвонить Добровольской, объяснить ей всю ситуацию и хоть мытьем, хоть катаньем, но вытянуть из нее разрешение оставить «зайца» со мной, а не там, где его за четырнадцать лет, простите, чуть не угробили. И если бы не Арсен и Литвин, то даже страшно представить, чем бы все это закончилось. При мысли о том, что последний год мой ребенок ходил по краю пропасти и я могла его потерять, у меня снова наворачиваются на глазах слезы, и я опять принимаюсь плакать. Посмотрев на меня, Данила сжимает мои пальцы. – Не плачь, я тебя прошу. Ты слышишь меня? – потряс мою руку. Голос тихий, но тон властный, с какими-то новыми для меня интонациями. Вскидываю на Данилу глаза. «Когда ты успел стать взрослым?» – думаю я, изумленно разглядывая его не по-детски суровые губы и линию подбородка, который как-то незаметно для меня превратился из мягкого, детского и округлого в четко-очерченный, мужской. – Когда ты успел вырасти? Я тебя всего день не видела, – растерянно шепчу я. – Вырастишь тут, – ворчит Данька, – кругом одни начальники, б… – Даня! – я вспыхиваю, сообразив, что последует за этим многозначительным «б». – Да ну! – «Заяц» шевелит пальцами, которые я сжимаю в своей руке: – Только и слышишь: не двигайся, не вставай, если хочешь пить, то проси, если хочешь в… гм, не важно куда, – он чуть смущается, и я понимаю, что речь, видимо, идет о туалете, – то зови медсестру, если болит голова – то опять зови медсестру, и… Саш, долго мне так валяться? – Как Арсен скажет, – машинально говорю я, еще не успев отойти от этого «б…», и осекаюсь, увидев как брови «зайца» медленно и неудержимо ползут вверх. Секунд пять мы глядим друг на друга: я – в замешательстве, одновременно пытаясь изобразить лицом невинный вопрос: «А что тут такого? Да, мы с Арсеном Павловичем на «ты», но мы с ним взрослые люди, и для нас вполне нормально такое общение». Данька рассматривает меня и выглядит это так, словно в голове у него неторопливо поворачиваются шестеренки, быстро складывая картинку. На шестой секунде будущий художник, который, как поет Земфира, «знает все мои трещинки», превращается в математика и делает конкретный, короткий и безошибочный вывод: «Саша + Арсен = спят вместе». Данька моментально заливается краской. Не произнеся ни звука, высвобождает из моей кисти свою руку, и в его глазах начинают искрить все оттенки гнева, злости и даже ревности, начиная с «так я и знал» и заканчивая типичным для «зайца»: «Ты обалдела?» – Что? – я делаю вид, что не понимаю. – Поздравляю, – мертвым голосом объявляет «заяц», складывает на груди руки и закрывает глаза. И ощущение, в общем, такое, что поезд «Даня + Саша» стремительно летит под откос. – С чем? – пытаюсь играть в дурочку я. – Объяснить? – Данька открывает глаза, прищуривается. На его пылающих щеках появляются тени от его загнутых кверху ресниц, губы складываются в тонкую ниточку, и он старается наказать меня взглядом. – Не придумывай, – невольно занимаю линию обороны я. – Как скажешь, – безмятежно кивает «заяц» и бросается в атаку: – Ну и как мне теперь его называть? Дядя Арсен, будущий муж Саши? Образовавшуюся после этого тишину можно сравнить только с грохотом, как если бы на нас обрушился потолок палаты, в которой мы и находимся. – Дань, все не так просто, – пытаюсь объясниться с подростком я, но, не найдя подходящих слов, задаю самый идиотский вопрос, который можно было изобрести: – А разве Арсен Павлович тебе не нравится? – Нравится. А что ты будешь делать сИгорь Борисычем? Еще одна пауза, во время которой я чувствую себя так, словно «заяц» распял меня на кресте, а заодно и окончательно расставил все точки над «i» в некрасивой истории моей личной жизни (у меня незаконченные отношения с Игорем, но я вовсю сплю с другим мужчиной). – Дань, зачем ты так? – тихо говорю я. – А что, надо было обрадоваться? – наглый взгляд и наглый тон – тот самый, которым Данила в первый раз встретил меня в детском доме. И я внезапно понимаю, что Сечин был прав – прав, когда говорил, что взрослому мальчику нужна твердая мужская рука. Прав, когда намекал, что Игорю на всё наплевать, и прав даже в том, чего никак не желала понять я: «зайцу» нужны не мои причитания и мой более-менее уютный дом, который явно лучше детдома, а семья – настоящая, где у Данилы, может быть, никогда не будет матери в обычном, традиционном понимании этого слова, но где будет мужчина – человек, которого он будет уважать и на которого будет равняться. Вот только этой семьи у нас нет, как нет и понимания, возможна ли у нас с Сечиным в принципе такая семья? Он никогда не говорил мне о любви, и никогда не обсуждал со мной наше совместное будущее. – Дань, дай мне одно обещание, – подумав, прошу я. – Пожалуйста, никогда не поднимай при Арсене Павловиче тему Игоря Борисовича. – А при Игоре Борисовиче тему Арсена Павловича поднимать можно? Или у тебя график: по понедельникам ты у Арсена Павловича, а по вторникам – у Игоря Борисовича, а? «За что ты меня убиваешь?» Стиснула зубы. – Дань, я тебя очень прошу, пожалуйста, не встревай в мои отношения. Сначала нужно вытащить тебя из детдома, а потом я разберусь с Игорем. – Не поднимай тему Игоря при Арсене… – с задумчивыми (и издевательскими) интонациями повторяет «заяц» и пренебрежительно хмыкает: – То есть все-таки он Арсен… Саш, а Арсен в курсе наличия у тебя Игоря Борисовича? – Это для меня он Арсен, а для тебя – Арсен Павлович, – я очень стараюсь не выходить из себя. – Да что ты! – кривляется Данька, и меня все-таки накрывает: – Он тебе жизнь спас! И мне жутко не нравится, когда ты так неуважительно о нем отзываешься. – А, понял. В таком случае ты… как бы выразиться, чтобы тебе понравилось? – Данила, делая вид, что подбирает подходящую фразу, заводит на потолок искрящиеся глаза. – Ну, давай так: я буду очень хорошо и уважительно отзываться о них, если ты перестанешь одновременно болтаться с Арсеном Павловичем и с Игорем Борисовичем, и выберешь себе кого-нибудь одного, а я после выписки вернусь в детдом, чтобы не мешать тебе устраивать свою личную жизнь, – режет Данила. – Нет, – я даже с табуретки вскочила. – Чего «нет»? – «заяц» поднимает вверх брови. – В детдом ты не вернешься. – Вернусь, если ты не выйдешь замуж за Игоря. – Это… это кто тебе такое сказал? – замираю я. – Ты. Год назад ты мне сама объясняла, что усыновление у тебя не пройдет. У нас с тобой незначительная разница в возрасте. И ты прекрасно знаешь, что год назад мне было по фигу – слышишь? – мне было по фигу, что ты выйдешь за него замуж, хотя лично мне он никогда не нравился, но я молчал, потому что думал, что вы… что ты… что у вас отношения, а ты, оказываешься, укладывалась под него, чтобы меня из детдома вытащить? – Данила судорожно сглатывает и пытается приподняться на локтях. – Не смей так делать, поняла? – Ляг! – взвизгиваю я. – Отвали! Дослушай…. Я… – Данька почти задыхается, – я не хочу, чтобы ты… чтобы тебя… вот так, любой и каждый… вы используете друг друга… а я… я слишком тебя люблю, чтобы заставлять тебя… платить вот так… за все… за то, чтобы меня можно было пристроить в хорошую больницу… за то, чтобы вытащить меня из детдома… из этой клетки, куда меня определила моя собственная мать. Яс-ясно? – Бешеные глаза, пальцы, сведенные судорогой, и худенькая грудь, которая ходит ходуном. – Даня, Данечка, – бросаясь к нему, умоляю я, с ужасом наблюдая, как кровь отлила от его лица и посинели губы. – НЕ СМЕТЬ НЕРВНИЧАТЬ! – звенит от двери, и в палату влетает Сечин. В руках – датчик, который он забирал с собой, когда оставил меня наедине с Данилой, выражение лица такое, что я покрываюсь холодным потом и даже раскидываю в стороны руки, боясь подпускать его к мальчику. Но Сечин одним движением отодвигает меня, наклоняется к «зайцу», обхватывает его за плечи, моментально укладывает его на кровать и на удивление мягким голосом произносит: – Лежи и просто постарайся ровно дышать, хорошо? Вдох-выдох, тихо… и не спеши. Убедившись, что «заяц» услышал его, Арсен молниеносно возвращается к аппаратам и, поглядывая на датчик, стиснув зубы, принимается щелкать пальцами по кнопкам компьютера, пока в одну из трубок, прикрепленных к груди «зайца», не начинает тонкой струйкой поступать прозрачная жидкость. Оборачивается к Даниле, глядит, как медленно расслабляется его тело, как дыхание становится ровным: – Ну как, получше? – Да нормально все! Я всего лишь пытался ей объяснить, чтобы она перестала… со всеми… из-за меня, – чуть не плача, шепчет Данила, глядя на Сечина так, словно… просит у него помощи! – Мы разберемся, – тем же мягким, парализущим меня тоном, обещает Арсен. «Заяц» сцепляется с ним зрачками, ищет что-то в его глазах. Тихо всхлипнув, внезапно кивает и послушно опускает голову на подушку. – Все, свидание на сегодня окончено. Отдыхай, сейчас Наталья Павловна подойдет, – это сказано Дане. – Иди переодевайся, встретимся у раздевалки, – а это, на октаву ниже и на тон суше, адресовано мне. «Что это было? Что же я натворила…» – В голове разлетаются мысли, когда я смотрю на притихшего Даньку, на Арсена, в глазах у которого появилось непреклонное выражение, снова перевожу взгляд на «зайца» и делаю шаг к упрямому, невыносимому, невозможному и самому обожаемому существу на свете – к своему ребенку, который впервые в жизни сказал, что любит меня, и которого я впервые по-настоящему обидела. – Я все поняла. Я тебе обещаю, я все сделаю правильно, но в детский дом ты не вернешься, – присев перед его кроватью на корточки, шепчу я и осторожно трогаю его пальцы. – Хорошо, – помедлив, шепчет Данила, и мы соединяем мизинцы, как было всегда, когда мы мирились после наших первых ссор и бурного выяснения отношений. «Как долго ты не подпускал меня к себе, – думаю я, разглядывая его. – Как долго я ждала от тебя этих простых трех слов, сорвавшихся с твоего языка сейчас, в пылу ссоры, когда ты понял, какой ценой я пыталась вытащить тебя из детдома». Наклонившись, поцеловала его в холодный лоб. Данила слабо улыбнулся: – Приходи завтра, хорошо? Я по тебе скучаю. – Конечно, приду, – обещаю я. В последний раз взглянула на «зайца», который устало закрыл глаза. Не оглядываясь на Сечина, дошла до двери и осторожно прикрыла ее за собой, точно зная, что мальчик, которого я люблю и который подарил мне своё сердце, впервые находится под надежной защитой мужчины. Выйдя из раздевалки, минут пять стою, прижавшись спиной к стене коридора, тупо разглядываю носы своей обуви. В какой-то момент съезжаю вниз на корточках и закрываю лицо руками. Господи боже, что же я натворила? Зачем я связалась с Игорем? Ведь у меня было время присмотреться к нему. Ведь я же знала, я чувствовала, что всё это плохо закончится. – Сашенька, девочка, вам плохо? – звучит заботливый голос Натальи Павловны. – Нет, все нормально, – я трясу головой, желая лишь одного: чтобы она ушла и оставила в покое. – Водички вам принести? Может, таблеточку дать? – Наташ, мы разберемся, – раздается над моей головой ровный голос Арсена. – Может, успокоительное ей принести? – снова Наталья Павловна. – Не надо, она таблетку сейчас проглотить не сможет. – Укол? – Сам сделаю, если она не успокоится. – Но… – Подожди, Наташ. Саш, вставай, – и перед моим носом возникает ладонь Сечина. – Держись за мою руку и поднимайся, – повторяет он, и я судорожно цепляюсь за его кисть – сильную, очень теплую, она всегда меня выручала. – Потихоньку, вот так, – он медленно, осторожно тянет меня наверх, и я наконец выпрямляюсь. – Ну как, держишься на ногах? – Да. – Наташа, спасибо, дальше мы сами… Да, тебя там Данила ждет, инвазивные процедуры и все такое. Ты же к нему шла? Наталья Павловна, с сомнением поглядев на меня, кивает и направляется в отделение к «зайцу», а мы с Сечиным остаемся одни. Тишина, прохлада стены и теплая ладонь рядом. Поднимаю глаза: – Прости меня, я не хотела. – Саш, извиняться нужно не передо мной, а перед ребенком. А на будущее научись сдерживать эмоции, или я тебя к нему больше не пущу. – Сечин забирает от меня свою руку, и тепло уходит. – Хорошо, – пытаюсь не отпускать его, вернуть это тепло. – Что за датчик у тебя был? – Мобильный кардиомонитор. Ты ревела, не переставая. Я решил подстраховаться и взял датчик с собой. Как только кривая поползла вверх, я отправился к вам. – В голосе уже ощутимо чувствуется холодок. – Можно узнать, что за разборки были в палате? – Можно, – вздыхаю я. – На какой фразе Даньки ты появился? – На фразе о том, что ты завела отношения с Игорем, чтобы вытащить Данилу из детского дома. Следующая фраза была о том, что ты готова использовать каждого, лишь бы решить проблемы ребенка. Тепло окончательно исчезает, и я чувствую себя так, словно меня погружают в вечную мерзлоту. – Я никого не использовала, – пытаюсь оттуда выбраться. – Хорошо, со всеми переспала. «Они вместе с Данилой решили меня сегодня убить?» – Это не так! – А как? – В глазах у Сечина – ирония, горечь. Плюс не самый приятный тон, и в целом всё это выглядит так, точно я его обманула, или он разочаровался во мне. И мне становится обидно и больно. – Слушай, – невольно повышаю голос, – если ты подумал, что я за твоей спиной кручу параллельный роман… – Подумал. – Этого не было. – А что тогда было? – Сечин делает шаг вперед. Наклонился, разглядывая меня. – Давай, объясни, я тебя внимательно слушаю. Сжимаюсь под его взглядом: – Я тебе потом объясню. Просто разговор будет долгим, а здесь для этого не самое лучшее место. – А, ну да, – Арсен сунул руки в карманы халата. – Саш, а ты вообще понимаешь, как это со стороны выглядит? – Понимаю. Выглядит плохо. – Нет, Саш, это выглядит еще хуже. Там, – кивок в сторону отделения, где лежит Данила, – ребенок, который за тебя на тот свет готов. Здесь – я, который тебе русским языком объяснил, что у меня нет другой женщины, кроме тебя, а тут, – неприязненный взгляд на меня, – одна очень милая девушка, которая сначала неохотно мне обещает, что она сама разберется со своим женихом, но когда это произойдет, она мне не говорит, зато со всей искренностью уверяет ребенка, который, как я понимаю, ей по-настоящему дорог, что она «все сделает правильно и вытащит его из детдома». Ну и кто тут в роли шута, Саш? Уже не Саня, как он иногда называет меня. И даже не детка, как он раньше меня называл. – Я сейчас поеду в «Останкино», – прикусываю губу. – Мм, счастливого пути. – Я сейчас поеду в «Останкино» и там встречусь с Игорем, – металлическим голосом договариваю фразу я. Арсен, который с неприятной усмешкой смотрел на меня, перестает улыбаться: – Ладно, как скажешь. Пока. – Пока… – стою и растерянно смотрю, как он разворачивается и уходит. Широкие плечи, прямая спина, ровный, размеренный шаг. Не стал настаивать на объяснении, не стал выяснять со мной отношения. Не попросил меня позвонить ему и не сказал, что сам мне позвонит. И тут до меня доходит… Да он же решил, что я еду к Игорю, чтобы вернуться к нему! К горлу моментально подкатывает комок, и я издаю тихий стон. Боже мой, какая же я дурёха! И нужно немедленно догнать Сечина, остановить его и объяснить ему, что он всё неправильно понял, и что я еду в «Останкино», чтобы окончательно разобраться с Игорем, но… Но это будут всего лишь слова, а пока факт остается фактом: мои отношения с Игорем по-прежнему не закончены, и прежде чем просить и требовать у Сечина понимания, мне нужно сначала поставить точку в истории с Игорем. Я поворачиваюсь и медленно иду к лифтам. «Матерь божия, помоги мне пролететь над пропастью и не сорваться. *** По дороге в телецентр, сидя в такси, набираю Добровольской, но меня почему-то переключают на директора детского дома. – А Марина Алексеевна заболела, – деловито и без деланной грусти сообщает мне заведующая – вечно занятая, серьёзная женщина лет сорока – сорока пяти, с которой мы как-то пересекались. – А что вы хотели? Минут пять уходит на то, чтобы ввести её в курс дела относительно общего состояния Даньки. Объяснив ей все «прелести» перенесенной им операции и то, что его реабилитационный период займет от двух до трех месяцев, перехожу к своей просьбе о том, что я бы хотела оставить Данилу в «Бакулевском», разумеется, взяв на себя все сопутствующие расходы. Под одобрительным взглядом таксиста довольно быстро получаю от неё положительный ответ («Хорошо, Саша, только держите меня в курсе»), после чего передаю пожелания скорейшего выздоровления Добровольской и отключаюсь. – За мальчиком следите? Это правильно, – удовлетворенно замечает таксист. – А вы не в «Останкино» случайно работаете? Я вас, по-моему, по телевизору видел. – Нет, что вы, – смеюсь (а заодно и вру) я. Откидываюсь на спинку сидения. Разговаривать совершенно не хочется, но водитель уже вовсю развивает тему воспитания мальчиков: «А у меня их двое. Старший еще ничего, нормальный такой, чёткий, а вот малой… никак понять его не могу! Ничего делать не хочет, только сидеть и с утра до ночи в компьютерные игры резаться». Вполуха слушаю, к месту киваю и разглядываю в окно приближающийся шпиль телебашни. Вздохнув, интересуюсь у таксиста, можно ли у него курить («Вообще-то нежелательно, но вам можно»), достаю сигареты, но, вспомнив о том, как Сечин в последний раз недвусмысленно намекал мне, что ему это дело не нравится в принципе, отправляю сигаретную пачку обратно в сумку. Мысли ходят по кругу и опять возвращаются к нашему с ним разговору и к тому, как умело и быстро он отрезал меня от себя, решив, что я всё-таки выбрала Игоря. «Он никогда не смирится, если даже я чисто формально останусь с Игорем. Но он имеет право знать правду. И я скажу ему эту правду». Правда, разумеется, касается неприятной истории с усыновлением «зайца». Но если с этой историей всё более-ясно, то мне пока что совсем не понятно, как тихо и мирно разойтись с Соловьёвым, сделав так, чтобы Игорь в отместку не накапал на меня в органы опеки и попечительства. На эти размышления уходит еще десять минут. Наконец, такси останавливается у телецентра. – Ну, удачи вам с вашим мелким, – улыбчиво произносит водитель. Желаю ему в ответ удачи с его младшим сыном, расчитываюсь и выхожу из машины. Такси отъезжает. Повертев по сторонам головой, достаю из сумки очки с диоптриями, пристраиваю их на нос и в два движения закручиваю на макушке пучок. Всё вместе – маленькая предосторожность, позволяющая избежать внимания самых бесцеремонных фанатов «Останкино», обожающих делать селфи на фоне любых, даже уже отсветивших «звёзд». Вместе с толпой, привычно таранящей двери в здание АСК-1 (что немного напоминает проход в «Бакулевский»), поднимаюсь на крыльцо и в некотором отдалении от входа замечаю Абгаряна и Риту. Оба стоят ко мне спиной. Ритка, одетая в на удивление приличный костюмчик, зябко кутаясь в куртку, убивает «ментолку» и с интересом слушает Димку, который ей что-то оживленно втолковывает: – В Ереван… вместе… приедешь? – доносится до меня, и в целом вся эта сцена выглядит как диалог двух людей, которые неплохо ладят друг с другом. «А вот это уже нечто новенькое», – с удивлением думаю я, привыкшая, как и каждый на нашем канале, считать, что Марго и Абгарян на ножах. – Привет, а вы что тут, производственное совещание проводите? – подойдя к ним ближе, интересуюсь я, и Ритка с Димкой, синхронно вздрогнув, также синхронно оборачиваются. При виде меня у Димки в глазах возникает лёгкое замешательство, у Риты – растерянность, но и радость. – Привет, а ты откуда? – и Ритка прицельно сощуривает на меня синий глаз. – Я? Из «Бакулевского», – несколько заторможенно отвечаю я, заметив, что Рита, надев костюм, лишилась своей челки. То есть челка есть и находится на своём месте, но теперь она не синего, а естественного для её волос темного цвета. – Ну и как там в «Бакулевском», если вообще? – Ритка вроде как адресует этот вопрос мне, но при этом ехидно косится на Димку. – Нормально. – Стою и пытаюсь связать вместе явно смущенного Димку, отсутствие синей челки, Ритку, у которой задорно блестят глаза, и Риткины намеки на «Бакулевский». – А, ну-ну, – и Марго, сделав затяжку, деловито вручает «бычок» Димке, – на, выкини, ты ближе всех к мусорнице стоишь. – В легком шоке наблюдаю, как Абгарян послушно отправляется к пепельнице. – А мы покурить вышли, – перехватив мой взгляд, небрежно сообщает Рита и, бросив: – Дим, ты идешь? – подхватывает меня под локоть. Тянет к двери: – А ты чего на работу приехала? Мы тебя вроде не ждали. – И правильно сделала, что приехала, – вредным голосом вклинивается в наш диалог Димка, который у пепельницы, видимо, успел прийти в себя. – Слушай, Саш, я вчера твой сценарий закончил. Взял за основу твой логлайн2, разложил его по сюжетным точкам, тритмент3 навел, отшлифовал и спецам показал. Им понравилось. Теперь надо конечный вариант утвердить. Думал сам к управляющему с этим сходить, но раз уж ты тут… – кровожадная ухмылка, – то… тогда ты крайняя! «Крайняя» означает, что на поклон к управляющему придется идти мне. – Господи, можно подумать, у нас когда-нибудь по-другому было, – вздыхаю я. – Ладно, хорошо, я схожу. – Тогда минут через двадцать к нам в комнату загляни, я тебе распечатки отдам, – и Абгарян, бросив на Ритку многозначительный, но не понятный мне взгляд, прибавляет шаг и растворяется в толпе, штурмующей вход в «Останкино». – И что это было? – проводив Димку глазами, поворачиваюсь я к Рите. – Где? – Марго принимается невинно хлопать ресницами. – На крыльце. – А-а… А это я кое у кого поклонника увела, – не моргнув глазом, сообщает мне этот психолог. – У меня? Игоря? – с надеждой в голосе интересуюсь я, и Ритка, потаращившись на меня, фыркает: – Нет. С Соловьевым сама разбирайся. Я про Димку и кое-кого из «Бакулевского». Минутная заминка, во время которой до меня доходит, что Рита имела в виду Карину. Но поскольку я Ритке про шашни Димки с Кариной ничего не рассказывала, то это мог вывалить ей только сам Димка. – Абгарян так тебе доверяет? – поразилась я. – Ну, я тебя поздравляю. Это действительно крупная победа на психологическом фронте. – Только Димке не говори, что я тебе рассказала, – предупреждает Ритка. Протягивает пропуск охраннику и оборачивается: – Но вообще-то мы c Димкой дружим, – преспокойно заявляет она. – А я извиняюсь, и давно вы так «дружите»? – рискнула спросить я. – Примерно два месяца. Он меня, кстати, в Ереван к себе на день рождения приглашал, – безмятежно говорит Ритка, но по её лицу видно, что всё очень серьёзно. «Что ни день, то праздник», – думаю я. Но вообще-то я за неё рада. Рите давно пора остепенится, а Абгарян… ну, этот сумеет взять её в руки. Если, конечно, захочет. – Мы просто с ним дружим, – заглянув мне в лицо, строго напоминает Ритка, и после паузы, шёпотом, в сторону: – Хотя, если вдуматься… куда я от него денусь? «Будем надеяться, что никуда». Заходим в лифт, я снимаю очки, здороваюсь со знакомыми. Ритка, стоя рядом со мной, вполголоса сообщает мне последние новости. И мне почему-то кажется, что меня здесь не было очень долгое время, хотя с той же Ритой мы виделись не далее, как в прошлую среду. Медленно, вяло и неохотно погружаюсь в привычную атмосферу ударных проектов и обязательных производственных сплетен. На третьем этаже выясняется, что Лиде все-таки прилетело от управляющего за последнее ток-шоу с Сечиным, на четвертом – что Таня успешно сдала сессию, а на пятом, где мы выходим, что Игорь последние пару дней в «Останкино» не появлялся. – В командировку ездил? – без особого интереса спрашиваю я, пока мы с Ритой пересекаем гудящий, как пчелиный рой, бизнес-центр. – Да нет, Лариса сболтнула, что он по банкам мотается. Лариса – это секретарша Игоря. – По банкам? Это еще зачем? – замедляю шаг. И в голову уже стучится мысль, что Игорь пытается взять кредит, чтобы закрыть недостачу, на которой его поймали. – А твой Игорь с генеральным договорился. До конца года вернет все долги, переведет на управляющего все ключевые проекты и на этом вопрос закрыт, – деловым тоном произносит Ритка, чем и подтверждает мои худшие опасения. – А ты не в курсе, Соловьев сейчас в телецентре? – останавливаюсь у двери с надписью «Время говорить». – Без понятия, – Ритка пожимает плечами. – Но Лариса обмолвилась, что он в три часа дня вроде как на обед с очередными спонсорами собирался. – А сюда он вернётся? – Саш, да кто ж его знает? Сама ему позвони. – Нет, погоди, – бросаю взгляд на часы. На стрелках – половина четвертого, и если Игоря нет в «Останкино», то у меня есть все шансы утвердить у своего формального руководства сценарий фильма о «Бакулевском», в съемках которого кровно заинтересован генеральный директор канала, после чего с чистой душой (если, конечно, это так называется) заняться «разводом» с Игорем. – Всё, пошли, – толкаю дверь в комнату. – Не хочешь с Игорем пересекаться? – с пониманием хмыкает Ритка, которая стоит за моей спиной. – Вот именно, – отвечаю я. «Но, как ни жаль, встретиться с Игорем все же придется». В рабочей комнате – привычная атмосфера междусобойчика. Пользуясь отсутствием Лиды, на столе сидит Генка и рассказывает анекдот гримерше. Гримерша хохочет и ест бутерброд. Димка, успевший снять и бросить на кресло пиджак, стоит, опираясь о стол ладонями, и время от времени выуживает из работающего принтера отпечатанный лист сценария, после чего отправляет его в солидную пачку, лежащую рядом с ним на столешнице. В кресле, с чашкой кофе в руке, сидит девушка-стилист. В другом, привольно перекинув ногу через его подлокотник, в розовых рюшах и джинсах расположилась – глазам не верю! – Света Афанасьева, которая полгода назад пришла на канал на мою бывшую должность ведущей (и которую, видимо, все-таки извлекли из пансионата в «Лесном», чтобы провести ток-шоу). – Привет, люди, – привычно кляняюсь от двери я. – О, кого я вижу! Ну привет, – тянет Афанасьева, разглядывая себя в круглое зеркальце пудреницы. Оторвавшись от пудреницы, начинает разглядывать меня – вернее, не меня, а мои свитер и брюки: – Саш, а я извиняюсь, это что, новая мода в Эстонии? – Скорей, будущие тренды подмосковных пансионатов, – не особо церемонясь, выстреливаю ей в лоб я, и Генка, прервавшись на полуслове, переводит взгляд с Афанасьевой, которая обмерла, на меня, после чего заливается счастливым смехом. Рита, успевшая пристроиться рядом с Димкой, тихо, но одобрительно фыркает. Стилист вежливо прикрывается чашкой с кофе, но тоже плывет в улыбке. Да, Светку у нас не любят, а зря. (Хотя вру: не зря.) – Ой-ёй-ёй, какие все стали обидчивые, – наконец находится Афанасьева. – Ну, вообще-то я не обиделась, – замечаю я и присаживаюсь на край стола. – Дим? – А? – оборачивается сосредоточенный Абгарян. – Ну что, готово? – Сейчас, еще пару минут потерпи, – и Димка вытягивает из принтера очередной лист сценария. – Ну, а как жизнь вообще? Я слышала, ты о «Бакулевском» социальную короткометражку снимаешь? – Афанасьева, порывшись в кармане, достает блеск для губ. Сложив губы уточкой, наносит на них пару сочных мазков и придирчиво разглядывает себя в зеркальце. – Да, снимаю, – без особых эмоций киваю я. – Всё, готово. Саш, держи, – Димка, выдернув из принтера последнюю распечатку, складывает её в пачку, стучит пачкой о стол, придаёт ей ровную форму и протягивает всю стопку мне. – Только сначала сама конечный вариант посмотри. Может, найдешь что-нибудь? Ошибки там, неточности. – Димка пожимает плечами и возвращается к принтеру. – Хорошо. Начинаю читать сценарий: «Кадр первый. Пэкшот – белый фон. Звук размеренных, чётких мужских шагов. Перспектива, и зритель видит, что белый фон – это халат хирурга. Удаляясь от зрителя, врач идёт по коридору больницы…» – И кто будет твой фильм озвучивать? – вмешивается в мое чтение Афанасьева. – Я надеюсь, ты кого-нибудь приличного пригласила? – Что? Свет, давай после, – хмурюсь я (отвлекаться ужасно не хочется). И тут в дело вступает Ритка. – Управляющий, ему идея понравилась, – сообщает она ровным голосом, и сказано это так, что хочешь не хочешь, а Ритке поверишь. Генка ошеломленно распахивает глаза. Гримерша перестает жевать бутерброд. Димка, бросив на Ритку короткий взгляд, тянет вверх руку, видимо, собираясь покрутить у виска пальцем, но отворачивается к принтеру, и его плечи начинают подозрительно мелко дрожать. Афанасьева медленно убирает от лица пудреницу. – Ну и шуточки, Марго, у тебя, – неуверенно заключает она. – Почему шуточки? – «удивляется» Ритка. – У него, между прочим, очень приятный голос. – А, ну да, – подумав, соглашается Афанасьева и оглядывается на меня. – Саш, так это что, правда? – Я, читая сценарий, киваю. – А на женскую озвучку кого пригласили? – уже осторожней интересуется Света. И никто не успевает ответить, когда Генка, радостно открыв рот, мстительно заключает: – Лиду! Секунда – и в комнате образовывается цирк, бедлам и бардак. Генка, в полном восторге от собственного остроумия, рыдает от хохота. Ритка смеётся. Гримерша давится бутербродом и заходится кашлем. Девушка-стилист, отставив чашку, бежит к гримерше на выручку и начинает хлопать ее по спине, уговаривая расслабиться. Афанасьева, сообразив, что её банально развели, с треском захлопывает пудреницу. – Идиоты, – Света вскакивает с кресла и нервно, рывками одергивает кофту. – Придурки… Вообще не смешно! – Это кому как, – ухмыляется Генка. – Да пошел ты! – и Афанасьева, послав Генку, сама вылетает из комнаты и с треском захлопывает за собой дверь. – Знала бы раньше, что тут одни дебилы работают, никогда не пришла бы сюда, – долетает из-за двери обиженное. – Всё. Жаловаться к Лиде пошла, – посмотрев на дверь, заключает Димка и оборачивается ко мне: – Ну что, дочитала сценарий? – Еще десять страниц, это примерно минут пять, – переворчиваю очередную страницу. – Ты же сценарий только что в руки взяла, – изумляется Генка. – А она курсы скорочтения заканчивала, – это снова Рита. Небольшая пауза – и в комнате снова начинают звенеть голоса. Генка принимается по новой травить анекдоты. Гримерша, откашлявшись, прикусывает бутерброд зубами, чтобы освободить руки, и наливает себе чашку кофе. Стилист, прихватив свою кружку, возвращается в кресло. Рита и Димка, склонившись друг к другу, тихо о чем-то беседуют, а я переворачиваю последнюю страницу сценария: «Заключительный кадр. Крупный пэкшот – лицо мальчика, его сияющие глаза во весь экран. Подводка: жизнь продолжается. Далее следуют титры». Возвращаю страницу в пачку и прикрываю глаза. В этом сценарии – всё ровно так, как хотела я. Маленькая история жизни мальчика и история еще одной жизни. Моей жизни. И так внезапно пришедшей ко мне любви. – Саш, ты с этим к руководству пойдешь? – вырывает меня из мыслей требовательный голос Димки. – Да, – открываю глаза. – Надо только встречу назначить. – Встречу назначить – это не трудно, – встревает Рита. – Ты к Лебедеву точно пойдешь? – Киваю, хотя и ёжусь. – Тогда давай, собирайся, – и с этими словами Ритка подтягивает к себе телефон и нащелкивает внутренний номер. – Вер, привет, как дела? – через секунду по-свойски начинает она, обращаясь к помощнице управляющего. – Скажи, а наш Кощей у себя?.. Классно, а у него окно есть?.. Что?.. Нет, мне к нему, слава Богу, сегодня не надо. Тут у нас другая проблема: Аасмяэ хочет сценарий у него утвердить… Почему по почте не присылает? – Рита глядит на меня и подмигивает. – Так она прямо сейчас утвердить хочет! Ага, вот прямо горит ей. – Ритка смеётся, прикрывает ладонью трубку и вполголоса поясняет: – Верун пошла к Кощею выяснять, примет ли он тебя. – После чего возвращается к телефону. – Да… Что? О, супер, спасибо. Да, она идет. Да, прямо сейчас идет… Хорошо, не идет, а бежит! – Ритка кладет трубку и ухмыляется: – Ну, что, Саш, в добрый путь? А мы будем за тебя кулачки держать. – Волшебница, я тебе цветы завтра пришлю, – я прямо растрогалась. – Ага, а я тебе – апельсины из Еревана, – покосившись на Ритку, огрызается на меня Димка. – Да ладно вам, – хохочет довольная собой Ритка. Хватаю сценарий, шлю ей воздушный поцелуй и лечу к управляющему. Управляющий – Кощей (это как мы его называем), а в миру Лебедев Роман Владимирович – являет собой тот тип человека, при виде которого мне всегда дико хотелось вернуться обратно в Эстонию, чтобы больше никогда не высовывать оттуда свой нос. Внешность у Лебедева под стать его прозвищу: это холодный, довольно изящный и бледный блондин средних лет, в меру ухоженный, в меру стильный, с бледно-голубыми глазами и с цепким взглядом настоящего финансиста, который знает цену тебе, деньгам и своему времени. Мысленно помолившись, стучу в его дверь и переступаю порог кабинета. В глаза сразу бросается, что Кощей, то есть Лебедев явно торопится, но, тем не менее, так же спокойно, как он вообще всё всегда делает, указывает мне на стул: – Садись. Выполняю команду, кладу на стол перед ним свой сценарий. Роман Владимирович вытягивает из пачки лист и откидывается на спинку кресла. Пока его холодные голубые глаза бегло бегают по страницам, от нечего делать принимаюсь разглядывать его кабинет. Такие же, как его холодные голубые глаза, бледно-синие стены плюс часы на стене, стол, поставленный буквой «т», на котором всё – монитор, папки и даже канцелярский набор – находится в идеальном порядке. И ни тебе финтифлюшек, как в кабинете у Игоря, ни стильных интерьерных решений, как у нашего генерального. Больше того, этот офис внезапно начинает напоминать мне домашний кабинет в квартире у Сечина. «Интересно, и почему я его так боялась?» – думаю я о Лебедеве и перевожу взгляд на него. Видимо, все дело в физическом восприятии подобных людей. Нашего управляющего никогда не интересовали домыслы или сплетни. И, сколько я себя помню, Лебедева волновали всего лишь три вещи: конкретные факты, твои финансовые показатели на канале и общая сумма прибыли. Что, в общем, в какой-то степени и объясняет мне, почему Игорь так относительно легко отделался (то есть если Соловьев вопрос с недостачей закрыл и согласился сдать Лебедеву все ключевые проекты, то Лебедева это устраивало, а все вопросы перевоспитания Игоря он просто перевесил на нашего генерального). – Чья идея? – Простите, что? – спохватываюсь я. Лебедев поднимает на меня бледно-голубые глаза. – Я спрашиваю, кто придумал идею сценария? – ровным голосом повторяет он, но недовольно поглядывает на висящие за моей спиной часы, показывая, что его время дорого. – Мы с Дмитрием Абгаряном. – «Мы» звучит как «Мы, Николай Второй», – хмыкает управляющий. – Александра, в руки себя возьми. Я у тебя спрашиваю, чья задумка? – кивает на сценарий. «Так, похоже, я сейчас получу по башке…» – Моя. – Четыре за честность и пять за идею. Кто её разрабатывал? – Абгарян. – Абгарян? Так у него же свой график работ есть, – удивляется Лебедев. – Твой сценарий каким образом в его графике очутился? Скажите, наш Лебедев тоже напоминает вам калькулятор? Тихо, спокойно, без эмоций – и в лоб. «Ну да, время – деньги… Интересно, он хоть когда-нибудь кого-то любил?» – приходит мне в голову. Помотав ею, выгоняю из неё все неуместные мысли: – Эту работу Дмитрию Абгаряну Игорь Борисович подтвердил. – Да? А Игорь Борисович ему сверхурочные как, простите, оплачивать собирался? – и Лебедев, вынув из стаканчика ручку, возвращается к сценарию. В кабинете снова повисает тишина, прерываемая шорохом переворачиваемых страниц и новым вопросом: – Предварительную смету расчитывали? – Кто, я? – А ты у нас что, в бухгалтерии? – снова холодный голубой взгляд, в котором, правда, пляшет насмешка. – Пока нет, – прекратив дергаться, усаживаюсь удобней на стуле. – Но в принципе я могу, – решила пошутить я. – Спасибо, я там как-нибудь без тебя обойдусь, – иронизирует Лебедев, придвигается ближе к столу и берется за телефон. Подносит трубку к уху, глядит на меня и вдруг произносит: – Игорь, привет, а ты здесь?.. Ага, нужен. Зайди ко мне. Звон в ушах. Ужас. Сердце замирает и пускается вскачь, колотится, как ненормальное. Первая мысль: «Всё, я попала». Хотя какое «попала», если я только что влетела по полной программе?! Прикусываю губу. Лебедев, чуть склонив голову набок, с интересом глядит на меня: – Что? – Игорь Борисович сейчас придет? – Ну да, а ты что так занервничала? Очень хочется соврать. Вместо этого, поерзав на стуле, предпочитаю расслабиться. – Честно? Хотела сценарий без него утвердить, – вздыхаю я. – А Игорь Борисович тебе чем не угодил? Раньше ты предпочитала ходить со своими вопросами не ко мне, а к нему, – ровный, спокойный голос, в котором, правда, сквозит искреннее любопытство. – А к вам я пошла, потому что боялась, что с Соловьевым будут проблемы, – кладу ногу на ногу, невольно закрываясь от Лебедева. – Почему «будут проблемы»? – докапывается управляющей. – Это личное, – теперь я еще и складываю на коленях руки. – А чтобы не было проблем, не надо было рабочее в личное переводить, – невозмутимым голосом сообщает мне Лебедев. – Так получилось, – также невозмутимо сообщаю ему я. Роман, прищурившись, глядит на меня и, явно что-то обдумывая, крутит в руках ручку. Наше молчаливое созерцание друг друга заканчивается со звуком торопливо приближающихся к двери шагов, стуком в дверь и голосом Игоря: – Ром, можно? – Входи, – Лебедев переводит взгляд на дверь, расположенную за моей спиной, и я кожей, костями, нервами чувствую, как в мою спину вонзаются зрачки Игоря. – О! И Александра здесь? – через секунду находится Соловьев. Поворачиваюсь на стуле: – Добрый день, Игорь Борисович. – Ага, привет, – тянет Игорь, подходит все ближе и ближе, так, что становится заметна недовольная и настороженная гримаса на его холеном лице. «А он изменился», – думаю я. Нет, не внешне – внутренне. Перестал играть в вальяжное самодовольство, мимика стали резче, и на породистом лице Игоря появились выжидание и напряжение. – Присаживайся, – Лебедев кивает на соседний стул, стоящий по другую сторону стола, который и образовывает ножку «т», где крышка этой буквы представляет собой место Лебедева. Игорь, бросив на меня недобрый взгляд, огибает «ножку» и садится на стул, но так, что видеть меня. – Ты Абгаряна на основании чего Александре выдал? – неторопливо начинает допрос управляющий. – На основании ее просьбы, – кивок Игоря на меня. – А платить ему сверхурочные ты как собирался? По лицу Игоря скользить тень, и почему-то видно, что этот вопрос как-то не приходил ему в голову. – Я так понял, они сами договорились, – в конце концов нехотя признается Игорь. – А у нас на канале что, междусобойчик? – Лебедев тянет вверх тонкую бровь. Игорь молчит. – Ладно, второй вопрос: ты сам сценарий читал? – кивок на стопку бумаги. – Она мне его не показывала, – с потрохами сдает меня Игоряша. – Она-то – ладно: она тебе подчиненная не прямая, а линейная. А вот ты почему у нее не поинтересовался, как проект с «Бакулевским» продвигается? Между прочим, ты этот фильм продюсируешь. Пользуясь тем, что я сижу у стола, ставлю на столешницу локоть и прикрываю ладонью лицо, лишь бы не видеть, как бледнеет и злится Игорь, и как Лебедев неторопливо, как следователь, добирается до самой сути. – Ром, ты же знаешь, чем я был занят последнее время!.. Хорошо, дай мне этот сценарий, я его прочитаю, – устало сдается Игорь и тянет к бумагам руку. – Ты его прочитаешь, а потом что? Я должен буду еще раз с вами обоими встретиться, чтобы этот проект еще раз обсудить? – также ровно и также спокойно интересуется Лебедев. – Я виноват, что она к тебе с этим пришла? – злобно выдыхает Игорь. И – да, черт возьми, да! – но я готова заложить свою голову, что нельзя было так делать, что не надо было так разговаривать с Лебедевым и уж точно было нельзя провоцировать его на пустом месте. Что и подтверждается ледяным взглядом голубых глаз, пришпиливших Игоря к стулу, неторопливым движением бледной руки, подтягивающего к себе мой сценарий, шуршанием страниц, когда Лебедев отлистывает сценарий до титульной страницы и неторопливо расписывается на ней. «Утверждаю, Р. Лебедев» читаю я кверх ногами. – То есть как? – Игорь еще больше бледнеет, не веря своим глазам, пока я гляжу на сценарий, не веря своему счастью. – А вот так, – Лебедев преспокойно напяливает на ручку колпачок и аккуратно ставит ее в стаканчик. – Но… – начинает Игорь. – Спасибо, Роман Владимирович, – весело говорю я. – Я рада, что вам сценарий понравился. – Не за что. А теперь, дорогие коллеги, короткое резюме нашей встречи. С тебя, Игорь, смета. С тебя, Александра, план-график съёмок. Оба документа мне сегодня на стол до семи часов вечера. – Лебедев неторопливо встает со стула. Сообразив, что нас выпроваживают, Игорь и я поднимаемся. Лебедев прихватывает свой серый пиджак и доводит нас до двери. – Да, напоминаю, – поворачивается он к Игорю, – через тридцать минут я жду тебя у машины, едем в банк, детали встречи обговорим по дороге. Игорь молча переступает порог. – До свидания, Роман Владимирович, – еще более весело говорю я. Легкий кивок в мою сторону, и Лебедев закрывает дверь, после чего разворачивается лицом к своей помощнице Вере – серьезной, спокойной и такой же выдержанной, как и ее шеф, девушке в крупных роговых очках: – Завтра с утра мне нужны графики вещания и текущие рейтинги … – далее следуют названия программ, которые ведет Афанасьева. «Ну вот и до Светки добрались», – думаю я, созерцая ровную спину Лебедева, и, помахав Вере, выхожу из предбанника в коридор, где меня уже ждет Игорь. – Ну что, Александра, поговорим? – начинает он с неприятной улыбкой. – Что, прямо тут? – оглядываюсь по сторонам. – Да нет, в моем кабинете. – Тебе же через тридцать минут нужно быть на парковке. – Мне с тобой и двадцати минут хватит, – недобрым тоном говорит Игорь, и перед моими глазами проносится всё и сразу: наше с ним прошлое, Данька, детдом, мой последний разговор с мамой. Но замыкают эту цепочку глаза – не карие и не Игоря, которые смотрят сейчас на меня, а другие, зеленоватые, горькие и независимые, в которых была и есть только одна просьба: «Пожалуйста, сделай сама сейчас свой окончательный выбор». – Хорошо, пойдем, – соглашаюсь я. Игорь вызывает лифт, приезжает коробка, ее створки распахиваются, и я, помедлв, переступаю из коридора в кабину, на секунду зависая над пропастью между своим прошлым и будущим. *** Впрочем, мое будущее начинается ровно через три минуты, когда Игорь, впустив меня в кабинет, отдает пару распоряжений Ларисе, после чего заходит в офис и запирает дверь. – Сядешь? – указывает мне на диван. – Я лучше пешком постою, – пристраиваюсь спиной к двери. – Ну, постой, постой, – Игорь подходит к дивану. Кожа дивана скрипит под его немаленьким весом, когда Игорь, усевшись, небрежным движением забрасывает ногу на ногу. – Ну что, Саш, давай разбираться? – с неприятной улыбкой начинает он. – Ты зачем к Роману ходила? Мы с тобой что, не друзья и не близкие люди? Или у тебя номер моего телефона из мобильного испарился? – А мой – у тебя? – поднимаю голову, оторвавшись от созерцания узких носов своей обуви. – То есть это намек, что именно я должен тебе по рабочим вопросам звонить, да? – Игорь кладет руку на спинку дивана и начинает отбивать бравурный марш по ее толстой коже. – Вообще-то это намек на то, что у «зайца» пара дней назад была операция, а ты даже не спросил, как она прошла. – Ах да, – тянет Игорь. – Ну прости. И как она прошла? – Спасибо, у Данилы пока все очень неплохо. – Воспитываешь во мне комплекс вины? – помолчав, интересуется Игорь. – Знаешь, – помолчав, замечаю я, – а ведь если разобраться, то нам с тобой даже разговаривать не о чем. Слушай, ты никогда не замечал, что когда мы встречаемся, то я слушаю только твои монологи, причем исключительно о тебе? Игорь хмурится и отводит взгляд в сторону. Образовывается пауза, во время которой я рассматриваю зеленые стены и развешенные на них фотографии. Везде Игорь, Игорь и только Игорь. «Господи, – думаю я, – и что я когда-то хотела здесь встретить? Любовь? Понимание? Любящего мужчину? Надежду и обещание, что у нас всё еще может случиться и всё-всё будет хорошо?» Чужие стены и чужой человек. Маленькая часть из прошлого длиной в год и шесть месяцев и ценой в одно сплошное разочарование. Всего лишь фрагмент моей жизни, о котором не стоит переживать, потому что переживать-то нечего. – Игорь, – отбросив игры в прятки, увертки и недомолвки, говорю я, – наверное, это нужно было объяснять не сейчас и не здесь, но… может, мы перестанем лгать друг другу? У тебя всегда была своя жизнь. А у меня появился другой мужчина. Поэтому предлагаю на этом поставить точку в наших с тобой отношениях, а всё, что касается Даньки и моего будущего в «Останкино», я теперь буду строить сама. Наступившая после этого тишина напоминает реквием, который, издав последнюю печальную ноту мелодии, исчезает в вакууме. – То есть так, да? – поднимает голову Игорь. – То есть так, – киваю я и уже собираюсь попросить его отпереть дверь и выпустить меня из кабинета, когда Игорь откидывается на спинку дивана. – А знаешь, что самое странное? – бесцветным голосом произносит он. – Я ведь действительно никогда тебя не любил. Вернее, я думаю, что я тебя не любил. Когда я тебя не видел, ты была мне не нужна. Я, – Соловьев пожимает плечами, – вообще забывал о тебе. Ну существуешь ты, ну как-то живешь… меня это не касалось. Тут, – указывает себе на грудь, – было просто и глухо. Но каждый раз, когда я видел тебя, мне в голову приходила только одна мысль: кроме неё, мне никто не нужен. То есть девушки вокруг есть, а я их не видел, все как-то терялись, хотя, если вдуматься, я вообще никогда и никого с тобой даже не сравнивал. Просто видел тебя одну и хотел только тебя. Представляешь? – грустно усмехается Игорь. – А ты можешь мне этот казус как-нибудь объяснить? Странное признание, правда? И, видимо, мне сейчас стоит обрадоваться, что я вызывала в нем хоть какие-то чувства, но радоваться я не могу: мне его просто жалко. – Я не знаю, я не вижу себя со стороны, – помолчав, отзываюсь я. – Вот я не знаю, что это было, – вздыхает Игорь, усаживается на диване чуть глубже и, расставив колени, кладет на них локти. Глядит вниз, рассматривая кисти своих больших смуглых рук. – И ничего уже не исправишь, – задумчиво произносит он, словно разговаривает сам с собой. – Ничего не исправишь… но кое-что нас с тобой все-таки связывает. – И что же нас связывает, наше прошлое? – Нет, Саш. Будущее! Успеваю лишь изумиться от этих слов, когда Игорь внезапно вскакивает с дивана и в два шага подходит ко мне. И ком от жалости, которую я еще пару секунд назад испытывала к нему, кубарем скатывается в мое горло, когда я вижу его темный, страшный и непреклонный взгляд. Словно нарочно Игорь наклоняется ближе ко мне, и в мои ноздри вгрызается жар от его дыхания и слишком терпкий запах парфюма. – Ты же не дура и понимаешь, что моя карьера в «Останкино» закончена? – шипит Игорь, его глаза нервно блуждают по моему лицу. – Я здесь, прости, причем? – отступаю назад и даже чуть отворачиваюсь. Честно, неприятно. – Сколько Даниле после операции в больнице лежать? – игнорируя мой брезгливо наморщенный нос, чеканит Игорь и, выбросив руку вперед, упирается ею в косяк двери, отрезая мне выход. Отвечать на этот вопрос ужасно не хочется, но, если вдуматься, то Соловьев может сам легко это выяснить, элементарно позвонив в детский дом. – Два, максимум три месяца, – признаюсь я, завожу руки назад и цепляюсь ногтями за кожаную обивку двери, стараясь при этом не дергаться. – Тогда все просто, – Игорь ощупывает глазами моё лицо, – тогда всё очень просто… У тебя, дорогая моя, есть ровно два месяца, чтобы поставить ребенка на ноги. У тебя есть ровно два месяца, чтобы сходить со мной в ЗАГС и взять там мою фамилию. И у тебя есть ровно два месяца, чтобы либо помочь мне выехать из этой страны, либо лишиться ребенка. А дальше делай, что хочешь, – отдвинув, вернее, откинув меня от двери, Игорь отпирает замок. – Все, отсчет начался. А теперь вали. Он что, сошел с ума, сидя на своем диване? Или он спятил еще раньше, в кабинете у управляющего? – Игорь, ты меня слышишь? – надавливаю плечом на дверь, заглядываю ему в глаза. – Я тебе только что русским языком объяснила, что у меня есть другой мужчина, и что наши с тобой отношения закончены. Не будет ничего, ты слышишь меня? Не будет ни ЗАГСа, ни переезда в ЕС, ни тем более Даньки. Он не признает тебя. – Думаешь, не будет? – злобный оскал человека, загнанного в угол, и Игорь внезапно успокаивается. Оставив в покое дверь, возвращается к дивану, но, не дойдя до него, кружит по комнате и оборачивается: – Саш, ты хорошо меня знаешь? – устало спрашивает Игорь. Я, привалившись к двери, молчу. – Ну должна же ты понимать, что у меня просто нет другого выхода? И у тебя его тоже нет. Другой мужчина, другие женщины… кого это сейчас волнует? Есть будущее, и очень конкретное: у тебя – твой Данила, которого ты хочешь вытащить из детдома. У меня – свои планы на жизнь. И у тебя есть ровно два месяца, чтобы отложив свою личную жизнь, которая мне, если честно, до лампочки, помочь мне получить то, чего я хочу. Или ты не увидишь ребенка. Не доводи меня до греха, Сашка, – усмехается Игорь и проводит подушечкой большого пальца по своей нижней губе. Гляжу на него и вдруг постигаю одну очень простую истину: оказывается, сердце может одинаково бешено биться от любви и от ненависти. – У тебя ничего не получится, – мертвым голосом говорю я. – Приведешь кого-то на помощь? Валяй. Заодно расскажу ему, в какой позе ты больше любишь. Молча отворачиваюсь и открываю дверь. – Саш, два месяца! – весело кричит мне вслед Игорь, когда я переступаю порог и выхожу из его кабинета. Дальнейший день проходит в полном сумбуре. Иду на обед с Ритой, хотя кусок не лезет мне в горло. В итоге, оставив её в «Джанке» с волнением на лице и с вопросом в глазах, сбегаю от неё в бизнес-центр. Усевшись за стол, пытаюсь сосредоточиться на составлении графика съемок. Убив на него три часа, перечитываю файл и понимаю, что он никуда не годится и все надо переделывать заново. Пытаясь отвлечься, пью кофе, звоню маме, слушаю автоответчик (у мамы выставка), беру себя в руки и добиваю проклятый график. Семь вечера встречает меня в компании насупленной Веры, которой я принесла документ, затребованный Лебедевым. – Спасибо, я передам Роману Владимировичу, – многозначительно взглянув на часы, холодно говорит она. И в общем, можно ехать домой, но я не могу. Внутри меня – все те же стон, дрожь и испуг. Зачем-то плетусь обратно на пятый этаж, где натыкаюсь на Генку, который совершенно некстати вспоминает про то, что я интересовалась смартфонами. Генка пытается обрадовать меня очередными сведениями, я, ссылаясь на занятость, прошу отпустить меня (все равно я даже не слышу, что он мне объясняет). Разочарованный Генка уходит, а я в пустой комнате опускаюсь за Димкин стол. Включаю компьютер, вспоминаю сетевой адрес Интернет-магазина, где хотела заказать «зайцу» мобильный, кладу пальцы на клавиатуру и только тут замечаю, как сильно дрожат мои руки. Из носа внезапно начинает сочиться кровь, пачкая клавиатуру. Ищу салфетки, вытираю нос, ноутбук и ползу в туалет. Замыв нос и руки, долго стою и рассматриваю себя в зеркале. Бледное лицо, скорбные складки у губ и затравленные глаза. Хочется к маме. Хочется вообще навсегда сбежать в Эстонию, чтобы больше не видеть Игоря. Но так не бывает и так не будет. Отворачиваюсь от раковины и, не сдержав тихий вой, закрываю ладонью рот. Сейчас есть только два человека, которые еще держат меня на этом свете – это Данька и Сечин. Один не справится без меня. Без второго не справлюсь я. И дело даже не в том, что мне нужны сочувствие и поддержка Арсена (я уже достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать, что он, узнав правду, не будет меня утешать и, вытирая мне нос и слезы, слушать мой скулеж), но ровно с того момента, как мы расстались с ним в «Бакулевском», в моем подсознании живут его взгляд, голос, душа. Человек, который ненавидит мою профессию, стал отчаянно дорог мне. Говорю себе: «Не трогай его, не звони ему, перестань ему постоянно навязываться», но я… не могу. И тяну из кармана чертову трубку мобильного». 8 Боткинская больница. Квартира Арсена. « – Что ты сделал? – переспрашивает изумленный Литвин и даже пытается сесть на койке. Карины нет, мы одни. В палате тихо, чинно и мирно. Вернее, было чинно и мирно, пока я не завел о разговор о том, что я сделал ночью. – Повтори еще раз, может, я не расслышал тебя? – требует Андрюха. – Я убрал тот снимок в гостиной, – говорю я, сидя на подоконнике и разглядывая темноту за окном. – Зачем? – Я не хочу её потерять, – медленно повторяю я. – Нормальный подход, – с иронией кивает Литвин. – А почему ты вообще решил, что ты потеряешь Сашу? Почему? Хороший вопрос. Потому что эта женщина умеет любить. Потому что она любит ребенка. Потому что она, влюбившись в меня, чересчур задрала мою планку. «Ma armusin sinusse». «Я влюбилась в тебя». Да, теперь я знаю, что она сказала мне прошлой ночью. Всего три слова, произнесенные ею на незнакомом, странном и непривычном для уха северном языке. С этими словами я ночью заснул и с ними же ночью проснулся. Разглядывая ее, спящую, я пытался сообразить, почему она так смотрела, когда их произносила? В чем она признавалась мне? Что пыталась до меня донести? Устав от эстонских головоломок, которые она мне постоянно подкидывала, я встал и перебрался в гостиную. Сидя с блокнотом, я выписывал эти слова по слуху, добиваясь оптимательного созвучия букв и звуков. Выстроив фразу «Ма армузин синуссэ», я взял в руки мобильный. Интернет – великая вещь. Ты можешь найти в Сети все, что угодно, включая русско-эстонский словарь и туристический разговорник, где звучание таких общепринятых фраз, как «Привет», «Как дела?» и «Здравствуй» будут написаны русскими буквами, в русской транкрипции. И одна из первых фраз, на которую я там наткнулся, была: Ma armastan sind («Я люблю тебя»). «Ма» – это я», – понял я. Дальнейшее было просто: переписать Сашину фразу латинскими буквами, загнать ее в поиск, и поиск выкатил мне перевод: Ma armusin («Я влюбился»), Sinusse («вам»). Не веря своим глазам, я перегнал фразу в переводчик Google, и получил признание Саши: «Я влюбилась в тебя». И вот тогда мне стало страшно. Этого я не хотел. Вернее, я знал, что такое может произойти, но я этого не планировал. Вернее, я вообще ничего не планировал, хотя понимал, что такое может случиться, но… но только не так быстро. Просто такое признание означает полную откровенность между людьми. Я к этому был не готов. К тому же (давайте будем честны до конца) у нас с ней уже был разговор о жалости. «К тебе эта жалость никак не относится», – днем раньше заметил Литвин, но эту женщину я знал лучше, чем он, и я, в отличие от него, видел её глаза, когда речь зашла о детдомовцах. «Не нагнетай», – с усмешкой сказал Литвин, и то же самое можете сказать мне вы, но вам надо быть мной или однажды пережить смертельную, выворачивающую тебя наизнанку, страхом, болезнь, чтобы понять, какой ад я пережил, когда однажды вплотную столкнулся со своим прошлым. У каждого человека есть свой предел бесстрашия. У вас он тоже есть. И я землю с небом сравнять готов, чтобы этот ад больше не повторился. В итоге, пометавшись глазами по комнате, я уткнулся в то, что всегда держал на виду, как напоминание о том, что бывает, когда ты чересчур заиграешься в откровенность: в черно-белую фотографию, на которой была изображена чета Сечиных и их умерший сын. Его уже не было, как не было и меня, настоящего. И вот тогда произошло то, о чем я рассказывал Литвину: я встал и убрал из гостиной эту фотографию. Я ее выкинул: выдавил рамку, разорвал и выбросил снимок, и всё стало просто, потому что теперь в этом доме оставались лишь двое: женщина, которая влюбилась в меня, и я – такой, каким она меня видела и принимала. – А если Саша заметит, что фотографии нет? – спрашивает Литвин. – А она с её профессией, похоже, уже это увидела. – И что ты ей скажешь, если она спросит, куда делся снимок? – Скажу, что убрал его, потому что он мне надоел. – Ага, чудесно. И складно. И самое главное, что ты вроде как и не будешь врать ей. – А я, если разобраться, вообще никогда ей не врал. Но о своем прошлом я пока не готов ей рассказывать, – отвечаю я, продолжая разглядывать занесенную снегом аллею. – Она мальчика из детдома воспитывает! – повышает голос Литвин, надавливает тоном. – Слушай, но я-то давно не мальчик. Андрей затыкается. Я снова смотрю в окно, туда, где понемногу скапливается вечер. В оконном стекле вижу отражение лица Литвина, который, судя по мимике, судорожно ищет слова, не зная, как еще переубедить меня. – А ты никогда не думал о том, что она может к тебе что-то испытывать? Тебе это в голову не приходило? – в конце концов находится он. – Почему? Приходило. Больше того, я был уверен в ее отношении ко мне до нашего с ней разговора в «Бакулевском». Вот, собственно, откуда взялся мой виноватый взгляд, когда утром Сашка заметила, что я оставил блокнот в гостиной. И вот откуда, собственно говоря, взялась моя реакция, когда я услышал, что, вопреки своему признанию («Я влюбилась в тебя»), она обещает Даниле. И очень несложно было сообразить, что она, выбирая между мной и подростком, выберет нормальное будущее для своего ребенка. «Не волнуйся, я все сделаю правильно. В детдоме ты не останешься…» – Ну и что ты теперь собираешься делать? – не отстает Литвин, и я уже начинаю жалеть, что я вообще затеял с ним эту беседу. – Не знаю, это ей решать, – помолчав, говорю я, – но, насколько я знаю, у неё есть жених, и этот жених собирается усыновить её мальчика. Правда, она клятвенно обещала мне, что она с женихом разойдется. И если она уйдет от него, то тогда всё будет хорошо. – А если не уйдет? – осторожно спрашивает Литвин. – Ну, тогда всё будет плохо, – усмехаюсь я и, рисуя пальцем узор на стекле, пытаюсь перевести всё в шутку, но шутка, в общем, плохая (да и просто не получилась). – У меня такое ощущение, что у вас с ней что-то сломалось, – наблюдая за мной, заключает Андрей. – Нет, это просто у меня появилось ощущение, что она играет со мной в какую-то сложную и непонятную мне игру. То признается в лю… – осекаюсь, – то возвращается к своему жениху. Я ей недавно уже объяснял, что я третьим лишним не буду. Но всё равно всё пока непонятно, и до тех пор, пока я с этим окончательно не разберусь, я не готов подпускать её близко, и уж тем более не готов распространяться с ней на тему своего прошлого. – А ты вообще на тему своего прошлого ни с кем распространяться не готов, – метко замечает Андрюха. – Вот именно. Поэтому предлагаю поставить в этой дискуссии точку и вернуться к более насущным проблемам. – Спрыгиваю с подоконника и пересаживаюсь на свободную койку. – Слушай, я сегодня в поликлинику твою заезжал, там твоих пациентов другим врачам передали, – начинаю я. – Кому конкретно? – у Андрея вытягивается лицо, в глазах – недоверие, сомнение и забота. – А я тебе сейчас план покажу. Снял его персонально для тебя, когда к вашему главврачу заходил. Он у него на столе лежал. – Ищу в телефоне снимок. Поднявшись с койки, протягиваю мобильный Андрею, и разговор скатывается ровно туда, куда я и хотел – в ту тему, где нет Саши и где для Литвина существуют только его пациенты. Что и подтверждает гневный вопль увидевшего график Андрюхи, его чертыхания, его молниеносный звонок главврачу и требование заменить в списке одного врача на другого. Минут пять Литвин ругается с главврачом, а еще через пять минут в палату вползает жутко замотанная и увешанная сумками с провизией (ужин Андрея) Карина, которая тут же делает мне злобный втык, после чего я галантно прощаюсь с благополучной семейной парой и, пообещав Андрею позвонить ему завтра, покидаю Боткинскую больницу. Поездка до дома. Пробки, которые в конечном итоге выплёвывают меня на Рублевку. Дел дома до черта. Бардак настроения не добавляет. Но вместо того, чтобы хотя бы попытаться разобрать принесенные из химчистки вещи или, что еще лучше, сложить наконец в папки истории болезней, которые третий день валяются у меня на столе в кабинете, перемещаюсь в гостиную, сажусь на диван и таращусь в телевизор, переключая подряд все программы. Пытаюсь смотреть последние новости. Пытаюсь вникать. А заодно пытаюсь в сто первый раз объяснить себе самому, что мне ничего не надо, что у меня все нормально, и что мне точно не стоит больше думать о ней. Она – в другом мире, который давно уже перестал быть моим, там люди живут полной жизнью. Но я ничего не могу поделать с собой: Я просто. Хочу. Её. Видеть. И мысли снова бегут по кругу. Я – идиот. Мне тридцать шесть лет. Я впервые серьёзно залип на женщине. На жизнерадостной рекламной паузе, где оптимистичные придурки под не менее оптимистичную музыку оценивают качество йогурта, поднимаю глаза на потолок и искренне вопрошаю: «Господи, вот скажи мне, объясни мне, дураку, хотя бы раз, просто, честно, доступно, зачем ты вообще привел меня в это „Останкино“, распорядившись так, чтобы я там встретил её? А еще лучше, намекни мне хотя бы раз, как мне вычеркнуть её из своей головы?» Может, выбросить симку (она все равно мне не звонит)? Может, выкинуть к черту плазму? А может, сбежать в Италию? Там, говорят, солнце, ветер и красивые южные девушки. Но ты все равно не забудешь её. Ты просто уже не сможешь. И этот файл уже настолько надежно закреплен в твоей голове, ввинчен в сердце, вшит тебе в кожу, что ты встаешь и начинает ходить кругами по пустой без неё квартире. В какой-то момент ноги приносят меня на кухню. Застыв у окна, я смотрю в ночь, зачем-то долго всматриваюсь в темноту. Засовываю руки в карманы джинсов и снова спрашиваю у себя, ну почему всё так? Чем она зацепила меня? Девятилетняя разница в возрасте? С ней я её не чувствую. Внешность, характер, мой тип женщины? Да, но объяснение слишком простое. Она потрясающая любовница? Да, но дело тоже не в этом. А может быть, все дело в том, что она просто честно пытается быть с тобой? Звонок на мобильном оглушает своей внезапностью. Вздрогнув от неожиданности, возвращаюсь в гостиную, принимаюсь искать телефон, который обнаруживается рядом с плазмой. Но раньше, чем я беру его в руки, сердце пускается бешеным ритмом, когда я вижу на определителе её позывные – первую букву ее имени, «А». Гляжу на дисплей, на то, как она пытается рвать мою душу, стараясь достать меня, заставить ответить на ее вызов. «Не отвечай на звонок, дай ей выдохнуть, оставь её и себя в покое», – говоришь себе ты, и – безвольный придурок, забывший голову где-то в районе ее души и тела – хватаешься за телефон. – Где ты? – Забыв поздороваться, выстреливаю я себе прямо в голову. – Привет, я в «Останкино». – Голос звучит глухо, словно ее обидели, или она плакала, или собирается биться в рыданиях. – Что с тобой? – пугаюсь я сам, не хуже её, испуганной. – Ничего, так. Я… я встречалась с Игорем. «Что он сделал тебе? И я что я сделаю с ним, если он посмел тебя тронуть хоть пальцем». – Мне нужно с тобой поговорить, – помолчав, продолжает она. – Говори. – Ничего лучше я, конечно, не смог придумать! – Не по телефону. Это не телефонный разговор. Можно, я приеду? – Она запинается. Она не уверена. И вот он, момент твоей истины. Скажи ей: «Нет». Или ответь: «Сначала скажи, что ты решила и с кем ты остаешься?» В конце концов, просто сошлись на усталось, на занятость и попроси ее, как когда-то просил всех других, бывших у тебя до неё, перезвонить тебе утром, но вместо этого ты говоришь: – Хочешь, я за тобой приеду? – Нет, сейчас в центре пробки, – возражает она, – я лучше такси возьму. Я буду у тебя через сорок минут. Хорошо? – Ладно, давай. Она, не прощаясь, вешает трубку. Ещё полчаса я таскаюсь по дому, сшибая углы и стулья. О чем я думаю? Об этом не стоит спрашивать: у этих мыслей есть имя. И это имя звонит в мою дверь, когда минутная стрелка подходит к делению «сорок два». Иду открывать: – Привет. – Привет. – Она стоит на пороге, разглядывая носы своих занесенных снегом сапог. – Нам нужно поговорить, – шепчет она, медленно поднимает голову, и я вижу ее безумные, ищущие и совершенно больные глаза. Я видел их столько раз – то со снежинками на ресницах, то смеющимися, то страстными, то смущенными, но никогда вот такими. Но, может, именно в этот момент ты понимаешь, что значит для тебя эта женщина? – Потом поговорим, – подхватываю её на руки. Мокрая шуба, мокрые волосы, мокрые лицо и руки, которыми она, плача, цепляется за меня, пока я несу её в спальню». 9 Квартира Арсена. «Спустя примерно сорок минут мы молча лежим на кровати. Я, более-менее успокоившись, разглядываю в окне темный периметр соседского дома, в котором кое-где уже блестят желтые огоньки. Арсен, подперев рукой голову, лежит на боку и, по-хозяйски откинув с меня одеяло, неторопливо поглаживает меня под грудью. Наклонился, поцеловал её и заглянул мне в глаза: – Саш, объясни, что случилось. Вздохнув, завожу руки назад, устраивая под головой подушку: – Я с Игорем поговорила. – Это я уже понял. Что дальше произошло? – Это надо с начала рассказывать. – Хорошо, давай с начала, я тебя внимательно слушаю. – Ну, в общем… – окончательно скинув с себя одеяло, сажусь, обнимаю колени и, пристроив к ним щеку, начинаю рассказ о том, как я появилась в «Останкино», о том, как там через полгода меня присмотрел Игорь, о том, как Соловьев под Новый год поручил мне съездить в детдом, о встрече с Данькой и о том, чем всё это закончилось. – Почему ты вообще была с Игорем? – Арсен садится рядом, подгибая колено. – Честно? Не знаю, – мотаю я головой, – просто он умеет произвести впечатление. Он умеет нравиться, если захочет. И он понравился мне. Мне показалось, что у нас все будет нормально. Ты понимаешь меня? – Пока что нет, – зеленоватые глаза внимательно глядят на меня и переливаются в темноте. – Ты видела перед собой одного человека, а он оказался не таким, каким ты его себе представляла? – Тебе это очень важно? – Сечин кивает. – Хорошо, – вздыхаю я, – я думаю, я его просто придумала. Ничего не было. Игорь мне сам однажды сказал: «Никогда не выбирай сердцем». – И? – Сечин продолжает смотреть на меня. – Ну, тогда мне казалось, что он в чем-то прав. Хотя сейчас я вообще не понимаю, чем конкретно я его выбирала, но не умом, это точно, – укладываюсь на подушку. Минутная пауза. – Ты часто влюблялась? – Что? – удивляюсь я и даже приподнимаю голову. – Нет… Нет! Я вообще признавалась в любви только два раза. – И когда в первый раз? – Арсен продолжает смотреть на меня. – В школе. Учителю. Мне было всего пятнадцать. Не волнуйся, – заметив его взгляд, невесело смеюсь я, – никакого криминала, все было очень прилично. Это была любовь исключительно с моей стороны. – А когда второй раз? «Тебе, вчера. Но это было уже серьезно». – Тебе это важно? – Вообще-то, да. – Я не хочу говорить об этом, – отворачиваюсь к тумбочке, начинаю ковырять ногтем ее деревянную планку. – Почему? – Потому, что мне кажется, – теперь я тщательно подбираю слова, – что и второй раз я признавалась в любви безответно, а это было уже болезненно. Надеюсь, это тебе не сложно понять? Сечин кивает: – Понять не сложно, хотя насчет безответности я бы не… ладно, не важно. Так, и что же в итоге сделал твой Игорь? – Он шантажировал меня «зайцем». – Сажусь, машинально кладу Арсену на плечо подбородок, рассматриваю его спину. Худой, поджарый, но, Боже мой, какой же он сильный! – Игорь хочет, чтобы через два месяца, когда Даньку выпишут из больницы, я протащила его в ЕС. Сделала ему паспорт, после чего он затребует в Эстонии натурализацию, ну и, видимо, сгинет там. – В принципе я могу продлить срок пребывания Данилы в больнице, – медленно произносит Арсен. – И что это решит? – Трусь лбом о его затылок, щекой чувствую мягкие темные завитки волос. – Твоему ребенку нужны не эксперименты в суде, а санаторий, – Арсен оглядывается на меня и, помедлив, протягивает руку, чтобы убрать прядь с моего лба. – А потом-то что? Игорь не успокоится. Он на меня в органы опеки настучит. – А он может? – Может. – А ты хочешь, чтобы Данила остался с тобой… – Да, хочу. – Повозившись, устраиваюсь позади Арсена. Почему-то его присутствие меня успокаивает, хотя, если разобраться, то так было далеко не всегда, но мне действительно хорошо с ним. Он интересный, он умный, он сложный, он … «Он просто мой», – мысленно улыбнувшись, обнимаю его, прижимаюсь щекой к его теплой спине, разглядывая маленькую родинку на его правой лопатке. – Знаешь, «зайцу» скоро пятнадцать, – обвожу темное пятнышко пальцем. – Тринадцать из них Данила провел в детском доме. И только последние полтора года он видел что-то нормальное. Знаешь, – смеюсь я и трусь носом о плечо Арсена, – я все-таки закажу «зайцу» новый смартфон. – Давай, давай, балуй его, – ворчит и кивает Сечин. – Да ладно тебе, это ведь просто мальчик: Ты мне лучше скажи, что мне с Игорем делать?