Глава 4. Там, где живёт любовь

«И о тебе Я напишу красивый роман, В котором я останусь с тобой, Где никому тебя не отдам, Ты мой, только мой». «Не Ангелы» Три года спустя. « – Родной? – я придерживаю трубку плечом, натягивая рукав куртки в вестибюле «Бакулевского». – Подожди, я с Данилой заканчиваю, – гудит из телефона Андрей. – Ну и как он? – Лучше, чем я ожидал. – Отлично, тогда скажи ему, что я буду у тебя минут через двадцать. – Угу. – Пока. Дорогомиловская, дом Литвиных, внизу – донельзя приветливая консьержка. Лифт, этаж и уже открытая дверь, за которой я вижу Андрея и «зайца». Вернее, не «зайца», а семнадцатилетнего парня, который ростом почти с меня, и у которого сейчас до ужаса виноватый вид. – Привет. Ну и что тут у вас? – интересуюсь я, а из соседней комнаты уже звучит разобиженный вопль шестилетней Алены: – Я тебя ненавижу, ты понял меня? – Это она мне, па, – поймав мой взгляд, неохотно поясняет Данила. – Нда? И что у вас случилось на этот раз? – хмыкаю я, ставя на пол сумку, и присаживаюсь на корточки, развязывая шнурки на кроссовках. – Ну, я ее в кино не беру. – Я тебя ненавижу! – снова звучит из комнаты. – Утешь ребенка и сходи с ней на какой-нибудь мультик. – Да не в этом дело, – Данила морщится и поглядывает на дверь комнаты, за которой притаилась Алена. – Она, в общем-то, не из-за кино завелась, а потому, что я туда иду не один. «Не один» означает, что Данила идет туда со Светланой. А Светлана – это новая пассия Даньки (Кристина под бурным натиском Алены все-таки не устояла). – Понятно. Ладно, иди. Так, стоп, а ты дома во сколько будешь? – я поднимаюсь с корточек. – В двенадцать, может, чуть позже. Да, я по дороге домой в круглосуточную аптеку заскочу, заберу витамины для Саши. – Оставь мне номер заказа, я сам заберу. – Нет, я сам. А..? – вопросительный взгляд Данилы на дверь Алены. – А мы тут без тебя разберемся. Алена мгновенно высовывает из-за двери красное лицо: – И не приходи сюда больше, понятно тебе? И первого сентября я с тобой в школу на первый звонок не пойду! – Увидев меня, Алёна быстро утирает ладонью слезы: – Здравствуйте, дядя Арсен. А ты, – бешеный взгляд фарфоровых голубых глаз на Данилу, – иди со своей Светой, куда ты хочешь. И со своим Сережей тоже, куда хочешь, иди. Минуту спустя, когда за откровенно улизнувшим Данилой закрывается дверь, Алена выходит из комнаты, насупившись, садится за стол в кухне и укладывается на него грудью. – Не переживай, – советую я, – какие твои годы? – А я и не переживаю, – довольно воинственно сообщает мне крестница и прищуривается: – Ну ничего, вот я вырасту и тогда я ему покажу. Сам за мной бегать будет! Литвин, посмотрев на меня, тихо хмыкает в бороду. Я в ответ принимаю вид полнейшей безмятежности. – Ален, – пряча улыбку в усы, предлагает Андрей, – ты лучше не строй планов мести, а пойди собери подарки для Маши. Алена, подумав, кивает, встает и бодрым шагом выходит из кухни. – Так, с ребёнком все ясно. Видимо, принц моей дочерью уже нарисован и теперь мне придется приданное для нее собирать, – задумчиво произносит Андрей. – Твоей дочери шесть лет, – напоминаю я. – Это тебе шесть лет. А она, когда «зайца» вашего в первый раз увидела, уже все распланировала. – Да иди ты, – беззлобно хмыкаю я. – Дай человеку лучше чаю с дороги. – Иду, иду, – Литвин встает и включает чайник. – Ты мне лучше скажи, что ты с предложением главного делать будешь? – А кто тебе сказал, что главный сделал мне предложение? – усмехаюсь я, хотя и так понятно, кто сказал: Вероника. Она по-прежнему держит руку на пульсе событий. И разговор переходит на тему «Бакулевского». И я объясняю Андрею, что от должности зама я все-таки откажусь. Регалии не помогут мне оперировать лучше, чем я умею сейчас, и хорош я именно на своем месте. Это Саша у нас два года назад перешла на Первый канал, возглавив одну из редаций, чем Данила, с головой погрузившийся в мультипликацию, втайне очень гордится. По большому счету, я так и не стал ему настоящим отцом, как и Саша не стала ему матерью. Но своего родного отца Данила не искал: дети редко ищут своих настоящих родителей, если в приемной семье их понимают и любят. Сашу Данила боготворил, а я превратился для него в наставника и старшего друга, хотя после усыновления в его обращении ко мне стали все чаще проскальзывать такие слова, как «па» или «папа». Парень рос, развивался, шел по своему пути, и мне откровенно нравилось, что он много чего сумел достичь сам, и, в отличие от меня в его возрасте, мало где ошибался, хотя это очень смущало Сашу: она по-прежнему называла Данилу «зайцем» и все также тряслась за него. Закончив разговор с Литвиным, я перехожу в прихожую, где меня уже ждет Алена. – Вот, – говорит она и протягивает мне нарядный пакет. – Это для Маши. Я сама выбирала. – Ага, сама, держа маму Карину за руку, – ехидно подает голос показывавшийся из кухни Андрей. – Жаль только, мама Карина после этого отправилась гонять чаи к нашей бабушке. – Да ладно тебе. Маше все равно подарок понравится, – я отправляю в сумку пакет, и Алена, на прощание просияв мне благодарной улыбкой, закрывает за мной входную дверь. Спускаю вниз и сажусь в машину. Теперь курс на разворот, а оттуда уже домой, на Рублевку. Стоя в пробке, разглядываю вывеску турагентства, подсвеченную красно-синим неоном. В агентстве до сих пор работает Вера. И память услужливо выводит передо мной то, что случилось три года назад. Венеция. Конец позднего лета. Кампо Сан Тома. Утром – крик чаек над мостовой, днем – ослепительно синее небо и дома, окрашенные в пастельные цвета, плывущие в жарком мареве. Вечером – задремавший канал и звезды над Венецией. И на второй день мой переход по белому мосту Риальто через Большой Канал к желтому особняку в зоне самых растиражированных туристических мест. Я стою у гостиницы и всматриваюсь в старинное здание, в котором, как в большинстве домов старой части Венеции, ощущается тот самый, подлинный аристократизм, за которым изящная простота линий, а не манерная вычурность. Рядом – ресторан с тем же названием «Ольга». Не зная, с чего начать, я заглядываю в ресторан, открываю дверь и захожу внутрь. Зеленые стены, на которых мягко переливается мозаика, из широких, в пол, окон в прохладное помещение врывается солнечный свет. Сейчас где-то около полудня, и посетителей еще нет, зато из глубины зала звучит бойкая итальянская речь, а у дальней стены переминается с ноги на ногу группа официантов, которыми руководит высокая темноволосая женщина. Женщина стоит ко мне спиной, и я не вижу ее лица. Сдвигаю на лоб солнцезащитные очки и присаживаюсь за стол у окна. Странное ощущение: все, как в тумане, словно я должен что-то понять и отпустить от себя то, что уже случилось в иной точке судьбы. –Francesco, per favore4, – показав на меня головой, командует женщина, и я прислушиваясь к ее интонациям, ловлю себя на том, что мне нравится ее голос. Он низкий, ровный, грудной. От толпы официантов отделяется парень лет двадцати, подходит ко мне и, улыбаясь, протягивает мне меню. –No, мi scusi. Il te caldo5, – качая головой, говорю я на простейшем итальянском (результат моих проигрышей в покер Даниле). Официант, не понимая, делает шаг ко мне, встречается со мной глазами – и внезапно останавливается, изумленно вглядываясь в меня. Я в ответ вопросительно смотрю на него. – Синьор… Вы русский, Россия? – вмешивается женщина. – Да, – несколько растерявшись от звуков родной речи, киваю я. – Садьте. То есть сейчас. Я сейчас помогу, – русский у женщины беглый, но в нем есть и акцент, и ошибки. Франческо, поморгав на меня еще пару секунд, произносит: –Scusi,– и возвращается к официантам. Женщина, закончив с обслуживающим персоналом, разворачивается и идет ко мне. Голубое, в абстрактный бело-зеленый рисунок, платье. Тяжелый узел темных волос, оттягивающий немного назад ее голову, и тонкие, изящные смуглые руки. В это время Франческо за ее спиной что-то шепчет официантам и водит пальцем вокруг своего лица, указывая то на меня, то на эту женщину. – Что хочет синьор? – Женщина подходит ближе, а я замираю не хуже этого парня, потому что черты женщины напоминают лицо моего отца – то самое, с фотографии. А еще у женщины зеленовато-карие глаза. Как и у меня. – Вы хорошо говорите по-русски? – прочистив горло, наконец нахожусь я и поправлю очки на лбу, машинально закрывая рукой половину своего лица. – О да, – женщина улыбается и одним плавным движением, подхватив подол платья, присаживается за стол напротив меня. – Я знаю русский. Немного. Меня учил папа. – А вы… здесь? – обвожу глазами зал ресторана и, внезапно решившись, опускаю ладони на стол. – Хозяйка. Это ресторан моего отца. – Женщина, запнувшись, начинает вбирать глазами черты моего лица. Неуверенно улыбается, но быстро берет себя в руки и внезапно решительным жестом протягивает мне через стол ладонь: – Ольга. «У отца был ребёнок. Дочь…» – Арсен, – говорю я, пожимая ее длинные гибкие пальцы, которые чуть-чуть подрагивают в моей руке. – Ар… рсен? – выговаривает Ольга, вглядываясь в меня. В ее глазах мелькает вопрос, но она мило смеется и откидывается на спинку стула. Она хорошо владеет собой и, даже если удивлена нашим с ней внешним сходстом, то старается никак этого не показывать. – О нет, у вас сложное имя, я его не запомню. – Она кивает на вход: – Мое имя проще. Как название… там, на вы-вес-ке. «Нет, у вас русское имя». – Так что будет синьор? – женщина наклоняется ко мне, обдав легким ароматом цветочных духов, снова цепляясь взглядом за черты моего лица, и в ее глазах опять появляется тот же вопрос: «Кто ты?» А я повторяю на русском то, что сказал Франческо: – Чай. Простой. Черный. – О! Хорошо, – Ольга снова зовет кого-то из официантов, поворачиваясь ко мне тонким профилем, и ее темные вьющиеся волосы мягко льются у нее по спине. Она очень красива, дочь моего отца. И я понимаю, что поразило меня в ней, помимо нашего внешнего сходства. Это простота и уверенность, какая бывает лишь у людей, которых очень любили в детстве. А еще у нее обаяние и энергия моего отца, которую я уловил еще тогда, когда смотрел на его фотографию. И я скрещиваю свои руки, словно пытаюсь обнять себя, и смотрю за окно, где стоит старый город, а под белым мостом плывет Большой Канал. Отсюда десять минуты ходьбы до моей гостиницы. Официанты приносят чай и стеклянную пагоду с маленькими пирожными. Я вопросительно смотрю на Ольгу: я этого не заказывал. – Пробуйте, – смеется она и подносит к губам свою чашку, которую, с любопытством поглядывая то на нее, то на меня, передал ей Франческо. «Пирожные по рецепту отца…» – Это по рецепту папа, – будто подслушав мои мысли, говорит Ольга, делая в слове «папа» ударение на последнем слоге. – Папы, – машинально поправляю я. – О да. Па-пы, – взгляд Ольги туманится и становится грустым. И мне уже отчаянно хочется сказать ей, кто я такой и зачем я сюда пришел, но она медленно произносит: – Папа умер шесть лет назад. – Умер? – Я замечаю, как в моих руках дрогнула чашка. Ольга кивает. Мы молчим. Я снова смотрю в окно, и в горле растекается горечь. Я не успел. Я опоздал на шесть лет. И никто из нас уже не скажет друг другу самые простые и правильные слова: «Я скучал по тебе» и «Я ждал тебя». Нас разделили люди, которых тоже давно уже нет, как нет страны, в которой встретились мои родители, как нет и сестры моей матери, сгоревшей от рака в июне. Судьба, поставившая кордон, и время, которое лечит, отделили меня от отца, и мы уже никогда не увидим друг друга. И я думаю о том, что самое страшное слово в любом языке, это все-таки никогда. Синоним безысходности. И, видимо, я произношу это вслух, потому что Ольга кивает: – Папа тоже так говорил. – О чем? – я смотрю на нее. Она хмурится, отворачивается. – Я вас обидел? – не понимаю я. – Нет, не то… Просто… ищу фразу. Вы мне напоминаете… Нет, не так. Я точно вас не знаю, и в то же время я знаю, что вы здесь словно не в первый раз. – Расскажите мне об отце, – неожиданно даже для себя самого прошу у нее я. И только потом в мою голову приходит мысль: «Что ты сказал ей сейчас? Зачем? Вы же чужие друг другу». – Извините. Спасибо за чай. Я рассчитаюсь, – достаю из кармана банковскую карту, поднимаю руку, чтобы махнуть официантам, но Ольга уверенным жестом кладет на стол ладонь. Смуглая кожа, точеные пальцы, а на среднем – золотое кольцо с прозрачным серым камнем. И я отвожу глаза, потому что это тоже причиняет мне боль. – Подождите. Не надо уходить, – Ольга глядит на меня. – Странно, мы с вами незнакомы, но почему-то мне кажется, что я могу… что я скажу вам то, о чем я подумала. Только не сер-ди-тесь, даже если это покажется вам… странно. – Мотнув головой, Ольга, пряча кольцо, складывает руки в замок на уровне губ, изучая меня. – Мои мысли… Совсем незадолго до смерти папа попросил меня сделать… одну вещь. Он попросил меня, когда его уже не будет, то съездить в Россию, в Москву и навестить там одну меморила… могилу. И привезти с нее горсть земли и положить её к нему. И я выполнила его просьбу. Там был такой белый памятник… седой, как папина голова, он за год до того, как ушел, мучительно болел, – Ольга закрывает глаза и качает головой, – это было больно… И там в Москве была похоронена… женщина. И я даже запомнила ее имя. И фамилию, – она наклоняется ко мне: – Скажите, а как ваша? – Сечин, – помедлив, говорю я. – Се-чин? – она повторяет это, словно прислушиваясь к себе. – Нет, не то. Там была другая. Папа никогда и ничего об этом не говорил ни мне, ни моей маме. Но вы… внешность… почти, как я. Как он. И я… я подумала, – впервые с момента разговора Ольга пристально глядит мне в лицо, – я подумала, что вдруг вы… и мой папа. И папа и та женщина, которая… тоже Ольга. Как это кольцо, которое папа носил, всю жизнь, не снимая, а перед смертью отдал мне. Вы меня понимаете? Она так и не решилась закончить фразу. И я опускаю глаза на чашку, рассматривая ее хрупкий ободок. – Но я, видимо, ошиблась. Нет, вы не тот, не то, – Ольга вздыхает. – Простите. – Она улыбается и встает. – Простите, синьор. Это… было неловко. Просто я вдруг подумала, лучше спросить сразу, глаза в глаза, а не играть с вами… Просто для меня это был тяжесть… такой мысль. И разговор о папе. Нет, ничего не надо платить. Просто заходите к нам еще раз. Как-нибудь. Я буду рада. Она отворачивается и быстро идет по проходу. «Когда-нибудь», – глядя ей вслед, мысленно говорю я. И моя сводная сестра, словно услышав меня, оборачивается и улыбается. И я наконец понимаю, что мучило меня, когда я сюда шел. Это было предчувствие – как простейшее понимание, что пусть я лучше запомню отца таким, каким он был на той фотографии – отчаянным и юным, глубоко и искренне любившим мою мать и пронесшим эту любовь через всю свою жизнь, назвавшим дочь от другой женщины ее именем, но так и ничего не сказавшим ей о той любви, чтобы не нарушать ее покой и безмятежное счастье, чем умудренным опытом стариком с горькими и отчаянно молодыми глазами. А из глубины соседнего зала, где в последний раз мелькнуло голубое платье женщины, слышится голос девочки: – Мама! – и что-то еще по-итальянски, произнесенное этой девочкой, которую я не вижу, а потом мягкий голос моей сестры, выговаривающей ей и вдруг позвавшей ее: – Ольга. Имя, которое никогда не сгорит, как и та любовь… Я сдвигаю со лба на нос солнцезащитные очки. Оставив на столе пару купюр, встаю и выхожу на улицу. Горечи нет. Есть только боль и щемящая грусть. Но мой слух уже погружается в голоса людей, в звон колокола на церки Сан Марко, в воркотню мечущихся по узорным плиткам мостовой голубей, а мои глаза ищут ту, которую я люблю. Она сидит под полосатым зонтиком уличного кафе и, обхватив тонкими пальцами чашку, задумчиво пьет свой кофе. Белые, выцветшие на солнце волосы, загорелое плечо, просвечивающее под тонкой майкой, и ясные серые глаза, которые пытаются прочитать по моему лицу то, что я сейчас чувствую. Когда до нее остается пара шагов, она, украдкой вздохнув, отодвигает чашку, встает, подходит ко мне и застывает, обвив меня руками за талию. – Пойдем, – предлагаю я и кручу головой. – А где Данила? – На мосту, – кивок на Сан Риальто, – снова зайцев рисует. – Тогда пошли к «зайцу», – обнимаю ее. И Саша, приноравливаясь к моим шагам, кладет голову мне на плечо… Между тем весенняя трасса Москвы уже выводит меня на Рублевку, к зданию ЗАГСа, где три года назад мы камерно расписались с Сашей, а потом отгуляли свадьбу в кафе «Успенское» с Данилой, с ее родителями, с семьей Андрея и парой ее друзей из «Останкино», и куда смущенно, с горой тюльпанов в итоге нагрянули Михайловна и мои ординаторы. Я так и не стал менять ни фамилию, ни свой паспорт, ведь документы ничего не говорят о судьбе человека. Да, она есть, но свою судьбу мы все-таки творим сами. Парковка у дома, подъезд, квартира. На пороге, поставив одну стопу босой ноги на другую, стоит моя Саша. – Привет. А ты чего здесь? – Привет. – Поцелуй в губы. – На входе домофон сработал, и я тебе дверь открыла, – отвечает она, но на губах у нее играет загадочная улыбка. Потом Саша спохватывается: – А где «заяц»? – А он в кино пошел, а потом в аптеку зайдет, тебе за витаминами… Да, – захожу в прихожую, – слушай, там у меня в сумке подарки для Маши. – Ух ты! А от кого? – Сашка, не трогаясь с места, продолжает с той же загадочностью смотреть на меня, но прислушивается к тому, что происходит в комнате. – От Андрея с Аленой. – А как там Карина? – А Карина, – стаскиваю кроссовки, – гоняет чаи с Вероникой. У Карины завтра со мной первая операция на открытом сердце. – А, ясно, – с пониманием кивает Саша. А я вдруг слышу: – Па-па. Медленно распрямляюсь, ошеломленно смотрю на Сашу: «Это то, о чем я подумал?» А она смеется: – Слышишь? Это Машино первое слово. Я все ждала, что она меня назовет, но она упрямая, – и Сашка, махнув длинным пепельным хвостом, исчезает в комнате, откуда уже отчетливо разносится: – Папа! И, Сашино: – Да, Машенька, да, твой папа домой пришёл. Сейчас он к тебе подойдет. И я на секунду закрываю глаза: «Мама, ты меня слышишь? Теперь всё сбылось». Моя сероглазая дочь Маша, Мария Сечина… Всё было хорошо».