Глава 11 – Беда не приходит одна

Алина

— Бойко? — я слышу за спиной жесткий, громоподобный голос и вздрагиваю. Это мой педагог и наставник — Ирина Алексеевна Гофман. И по ее интонациям я четко понимаю, что она чем-то категорически недовольна, а значит сейчас мне качественно вынесут мозги.

— Я, — поворачиваюсь к женщине, задирая голову и становясь в шестую позицию.

— Что это за синяки у тебя на бедрах?

Ни один мускул не дрогнул на моем лице. Взгляд, как был уверенным в себе, так и остался, и только сердце в груди жалобно завыло. Ему до сих пор было больно и обидно.

— Я упала, Ирина Алексеевна.

— Я дура, по-твоему? — припечатала она мне в лоб, а я сглотнула судорожно.

— Нет.

— Кто бил?

— Никто.

— Кто, я спрашиваю!? — она, маленькая и хрупкая, наседает на меня, словно бы Годзилла. Но и я тертый калач. Жизнь научила врать технично, виртуозно. Так, что и комар носа не подточит.

— Я правда упала. Мы с ребятами на выходных ходили на картингах кататься, а я с управлением не справилась и с трассы вылетела. Бедром вот немного воткнулась в ограждения из покрышек.

— Славно ты болтаешь, Бойко. Только я в жизнь не поверю, что ты села в какой-то там картинг, учитывая то, как ты рвалась заполучить роль Авроры и сколько сил для этого приложила.

— Ирина Алексеевна..., — перевела я на нее глаза и облизнулась, но продолжить мне мое откровенное вранье не дали.

— На подмостки с такими уродливыми ногами я тебя не пущу. В «Спящей Красавице» тебя заменит Элеонора Тихорецкая.

— Нет! — отчаянно вырвалось из меня. И, кажется, даже зубы досадливо скрипнули.

— Да, милая моя. Будет тебе наука о том, что мне врать непозволительно!

А мне как сказать правду? Как вывалить ее на человека, который во всем был для меня примером и образцом для подражания. Сильная. Смелая. Целеустремленная. Расскажи я ей реальное положение дел, и она будет смотреть на меня, как на жалкую размазню. Ведь Гофман всегда твердила нам, что мы сами кузнецы своего счастья. А уж если у нас чего-то нет, то мы просто недостаточно этого хотим. И точка.

Но ведь отцов не выбирают...

— Я их загримирую, под трико не будет видно, — выдвинула я свой последний аргумент, но педагог была неумолима.

— Я все сказала. Но еще добавлю — еще раз увижу, что ты «катаешься на картингах» и поездка в Москву тоже встанет для тебя под большой вопрос. Ты это уяснила?

— Да, — едва ли слышно просипела я.

— Не слышу, Бойко?

— Да, Ирина Алексеевна, — уже громче отрапортовала я.

— Смотри мне, Алина.

И ушла, гордо расправив плечи, а я рухнула на скамью и разрыдалась, прижимая ладони к пылающему лицу. Обида душила меня изнутри. Но что я могла? Разве что только раздеться и снова броситься в душ, под ледяные капли, чтобы хоть сколько-нибудь усмирить рвущиеся из меня эмоции. И уж не знаю, как долго я так простояла. Может вечность, может всего несколько минут, но даже стучащие от холода зубы не могли утихомирить огонь в моей душе.

— Бойко? — услышала я за спиной голос лучшей подруги и последний раз всхлипнула. А затем сама себе кивнула и повернулась к Адриане. Накинула на плечи халат и двинула прочь из душевой, но девушка, как клещ вцепилась в меня и не планировала останавливаться на достигнутом. — Что случилось?

— Потом, — отмахнулась я.

— Сейчас! — рявкнула Аммо. — Тихорецкая целый спектакль устроила на перемене. Все уже осведомлены, что тебя сняли с роли Авроры в «Спящей красавице». Эта дура завистливая распускает по курсу, как всегда в своем репертуаре, сущую грязь. Но я хочу знать истинную причину. За что?

— За это, — указала я на свои ягодицы и бедра, покрытые безобразными фиолетовыми пятнами.

— Но ты же сказала, что упала.

— Гофман поняла, что я вру.

— Но, Алин...

— Мне ее жалость не нужна, — задрала я нос выше. — Ничья жалость не нужна. Понимаешь?

Я надеялась, что вырвусь из этого порочного круга. Поеду в Москву, примелькаюсь, покажу себя. Поступлю в Академию русского балета в Санкт-Петербурге. Получу предложение поработать в Большом или в Мариинке. Вот какими были мои мечты. Но все надежды, что они исполнятся, рушатся словно карточный домик.

Еще вчера утром я радовалась подаренной анонимной посылке, в которой обнаружила пуанты по размеру и балетную пачку. И хотела бы верить, что это от мамы. Так сильно хотела, что убедила себя в том, что это именно она, хоть и с почти двухнедельным опозданием, но все же поздравила меня с совершеннолетием. От всего сердца и с настоящим подарком, а не как отец, взяв в руки ремень просто за то, что я недосолила суп. И да, я просто сияла от счастья, беспечно позабыв замазать синяки на бедрах.

И вот каков итог: сегодня мир перевернулся с ног на голову.

— Я думала, мы подруги, — обиженно протянула Адриана в ответ на мои ультимативные слова. Но моя боль была сильнее. И мне казалось, что у нее нет права обижаться на меня за то, что я не хочу рассказывать о том, что родной отец более не утруждает себя бить меня так, чтобы не было видно его жестокость.

Ведь я уже не была ребенком. А значит, система более не защищала меня. И его не наказывала. Ну а что, взрослая девка, могла бы просто уйти и жить отдельно, да? В этом мире все проблемы решаются по щелчку пальцев, когда на них безразлично смотрят люди со стороны.

Никто не гулял в моих ботинках даже пяти метров. Да и от жалости толку мало. Ну типа как «крепись, девочка». Ок, спасибо! Вы мне очень помогли.

— Мы подруги, — кивнула я.

— Ладно, — хмыкнула подруга.

— Ладно.

Остаток дня я проходила сама не своя. Не пила. Не ела. В раздевалке уловила обрывки пущенных про меня Тихорецкой сплетен. Мне приписали хромоту, артрит и даже страшный вывих. Не балетный класс, а серпентарий.

И какого же было мое удивление, когда в этом аду на земле неожиданно с широкой улыбкой ко мне подошел Прохоров. Его глаза сияли, лицо разрумянилось и словно бы лучилось бурным восторгом. А я смотрела на него и наполнялась этими бурлящими эмоциями.

А затем вдруг решила, что должна сказать ему все. Признаться в своих чувствах, а дальше уж будь что будет. Возможно, он даст мне надежду. Малюсенькую. Крохотную. Из которой вырастет что-то большее, чем целое ничего. Жалкая френдзона.

— Алинка! — сжал он своими сильными пальцами мои плечи, а затем и вовсе схватил в объятия и закружил на месте. А я, уткнувшись в его рубашку, вдруг подумала о том, что его парфюм излишне резок и сладок. Но какая на то разница, если он рядом, верно?

— Тош, ты чего? — рассмеялась я.

— Блин, мне надо тебе срочно кое-что рассказать! Немедленно, иначе меня просто разорвет!

— Не нужно, — покачала я головой, — ты мне еще живой пригодишься, Прохоров. И да, я тоже хотела с тобой поговорить.

Первый шаг по тонкому льду был сделан, и по моему телу прошла нервная дрожь. Господи, дай мне сил!

— Вот и чудесно, — последний раз стиснул он меня в своих руках и отпустил, чему я невероятно огорчилась. — Тогда после занятий давай встретимся в нашей кофейне?

— Вдвоем? — облизнулась я, разглядывая его губы и мечтая узнать, каковы они на вкус.

— Да. Только ты и я, Алинка, — рассмеялся парень, потрепал меня по макушке и подмигнул. А затем скрылся в коридоре кишащим учащимися.

А мне даже дурно стало от того огромного выброса адреналина, что поступила в кровь и мгновенно меня размазала. Тело загудело. В голове зашумело. Во рту пересохло.

Все, решено. Я это сделаю. Прямо сегодня вечером. Скажу Антону, что он мне небезразличен. А после попрошу всего лишь один шанс. Для себя. И для него тоже.

Надо ли говорить, что последний академический час я просто порхала? Да, именно так. И уже было все равно на то, что за спиной обо мне шушукается свита Тихорецкой, а Гофман хмурит брови и укоризненно качает головой. Думает, что я подбиваю к ней клинья, стараясь изменить ее решение снять меня с роли. А мне плевать! Пусть думает.

У меня тут прямо по курсу любовь!

Едва ли звенит звонок, как я вылетаю из балетного класса и как одержимая несусь в раздевалку. Там быстро снимаю с натруженного тела трико и припускаю в душ. Затем наскоро ополаскиваюсь и растираю ноющие мышцы застиранным махровым полотенцем. Оно неприятно колется, а по синякам и вовсе проходится, словно наждачная бумага. Но я почти не чувствую этого дискомфорта, потому что за ребрами у меня горит чистый свет, и он греет меня своими теплыми лучами, ласково кутая в объятия.

— Алинка, — одергивает меня Адриана, когда я уже покидаю душевую.

— М-м? — улыбаюсь я, просто потому, что не могу более этого не делать. Меня изнутри распирает надежда, а еще уверенность в том, что все будет хорошо.

Все ж таки Антон предложил мне первой поделиться какими-то своими радостями. Со мной! А не с Адрианой. Значит, возможно, он уже начал остывать к ней. А может, и вовсе разглядел что-то во мне. Что-то особенное.

Быстро скрестила пальцы на руках: да хоть бы!

— Ты целый день носишься, как угорелая стрекоза. А я хотела с тобой обсудить выходные, — пожала плечами Адриана.

— У меня спектакль в субботу. Я тебе говорила еще на прошлой неделе, — нетерпеливо постукивала я ногой, косясь на циферблат часов, висящих над входной дверью в женскую раздевалку.

— В массовке, да?

— Да. Но мне заплатят. Это самое важное.

— Вау! — хлопнула в ладоши подруга. — Но почему я этого не помню?

— Может, потому что, у Мельника день рождения в эту субботу? — хмыкнула я, ни капли, однако, не обижаясь на девушку.

— Кстати, об этом. Он пригласил почти весь курс в ночной клуб «Пятое Авеню». И я думала, что мы пойдем туда вместе. Ты смогла бы отпроситься у отца или улизнуть как-то?

— Послушай...

— Просто подумай об этом, ладно? Если решишься, то я заеду за тобой после спектакля.

— Хорошо, — кивнула я, избегая дальнейшей пустой полемики вокруг этого вопроса. — Я подумаю.

— Спасибо тебе, Алинка, — порывисто обняла меня девушка, — но мне пора бежать. Давай позже поболтаем или в сети, ок? Сегодня обещала маме прошвырнуться по магазинам.

— Завидую тебе, — словила я неожиданно острую вспышку грусти и зависти к Адриане, но тут же ее погасила. У нее была мама. А меня не было никого.

Но я решила отмахнуться от этих не приводящих ни к чему страданий. И кинулась одеваться и приводить себя в порядок. Для него — парня моей мечты. А тот уже отписался, что их группу сегодня отпустили пораньше и он уже успел переодеться и теперь ждет меня в нашем кафе.

Он: «Что тебе заказать?»

Я замялась, так как карманы мои были критически пусты. Отец больше не выделял мне те крохи на мелкие расходы, что было раньше. Теперь он считал, что я резко выросла и стала самостоятельной, а потому на свои нужды буду как-то зарабатывать сама. Хорошо, что нас кормили в Академии, а иначе я бы побила все рекорды на взвешивании.

Я: «Только воду, пожалуйста. Без газа».

Одевшись, уже на выходе, глянула на себя в зеркало и сникла. Адриана была эффектной шатенкой. Смоляные ресницы и брови вразлет — ничего и красить не надо, итак красавица. А я? Жалкая, тусклая моль. Волосы, словно паутина. Кожа белоснежная, без намека на здоровый загар. Неудивительно, что в начальных классах и позже жестокие дети дразнили меня Скорлупой.

Мне бы не помешала хоть капелька косметики: чуть подвести чересчур пухлые губы и немного подчеркнуть глаза тушью. Про румяна я даже не мечтаю.

Вот только такой роскоши у меня отродясь не было. Я как-то попросила у отца копеечку на все эти женские штучки и так огреблась, что потом еще неделю спина ныла, так он по ней приложился ладонью со всей дури.

Но ничего! Я верила, что однажды мой Антон меня и без дополнительных прикрас рассмотрит.

И вот она я, перешагнула порог нашего кафе и помахала Прохорову, который уже сидел за дальним столиком у окна. Цедил кофе из прозрачной стеклянной кружки. А заметив меня, тут же подскочил с места и засветился, словно новогодняя гирлянда.

— Тоша, — поплыла я к нему, не видя и не слыша ничего вокруг.

— Алинка, привет, — обнял он меня и снова закружил. Как сегодня днем, только на этот раз еще и рассмеялся так заразительно, что и я не могла сдержать восторга, дотрагиваясь пальчиками до перекатывающихся мышц на его спине.

Боже, как приятно!

Такой сильный. Такой... такой!!!

— Пошли, я взял тебе «Наполеон» и твой любимый ореховый латте. Придумала тут воду мне тоже — фи!

А я не пила кофе. Вообще, его не любила. Я ходила сюда с друзьями и всегда заказывала молочный коктейль, если в карманах что-то водилось. И торт никогда не брала, ограничиваясь вкуснейшим манговым эклером. Но говорить я об этом упущении парню, конечно же, не стала. Только поблагодарила сердечно, и вся углубилась в то, чтобы напитаться его образом.

— Алинка, я тебе сейчас что-то скажу, ты упадешь!

— Тош, — схватила я его за руку и в сердцах выпалила, — давай сначала я. Ладно? Пока смелости хватает.

— Да брось, — отмахнулся он.

— Нет, правда. Давай сначала я, — стиснула я под столом пальцы до онемения.

— Ладно, давай, — кивнул он, но на меня не смотрел даже. Сидел весь как на шарнирах, ожидая, когда же я вывалю ему все и он наконец-то займет эфир.

Но я уже решилась. И меня было не остановить.

— Тош, — закашлялась я и отпила из чашки ненавистного горького напитка. — Я давно собиралась тебе рассказать и вот наконец-то решилась. Но я хочу, чтобы ты знал, что я буду говорить это от чистого сердца.

— Угу...

— Тош, я...

О господи, как же сложно это все!

— Тоша, ты мне... очень...

Слова и эмоции душили меня. Мне хотелось сказать так много и все сразу. Выплеснуть на него цунами и ураган накопленных чувств. Но ничего не выходило. Я задыхалась будто бы.

Вот же черт!

— Алин, слушай, ну я так не могу! Давай ты пока с мыслями соберись, а я тебе о своем поведаю. Лады?

— Тош...

— Ничего не знаю, Бойко! У меня тут сектор «приз» на барабане, понимаешь? Я выиграл чертов джекпот! Я в дамках! Собрал гребаный фулл-хаус! И если я с кем-нибудь этим всем не поделюсь, то меня просто разорвет к чертовой бабушке! А ты мой лучший друг, Алинка. Неужели ты допустишь, чтобы меня хватил сердечный приступ от счастья?

— Конечно, нет, — покачала я головой, внутренне корчась от разочарования к самой себе.

— Вот именно! За что я тебя и люблю!

— И я тебя люблю, Тош, — произнесла я, впиваясь в глаза Прохорова так цепко, как только была способна. Но он меня даже не услышал.

— Держись крепче, Бойко! Я взрываю!

— Я готова, — кивнула и снова отхлебнула из чашки отвратительной горечи, пытаясь заглушить ту, душевную, что топила меня изнутри.

— Адриана Аммо предложила мне встречаться! Представляешь!?

— Что? — задохнулась я, стремительно вылетая из этой реальности, пока моя безответная любовь смотрел в мои глаза и счастливо улыбался.

Боже...ущипните меня!

Я заторможенно смотрела на сияющее лицо Прохорова. И кажется, окончательно свалилась в шок. Мое сердце почти перестало биться, легкие отказывались качать кислород, речевой аппарат стопорился не в силах ни то, чтобы складывать слова в предложения, а в принципе произносить какие-либо звуки.

Мой мир рухнул. Вот еще только секунду назад на небосклоне ярко сияла вожделенная надежда на светлое будущее. Такая близкая, что стоило протянуть руку и она станет моим шансом на все между мной и Антоном. А теперь? Его слова, словно ядерный взрыв, разнесли в щепки все.

Ничего больше не осталось. Только зияющая дыра.

— Отношения, Алинка! — тряс руками в воздухе Прохоров. — Я о таком и мечтать не смел, а тут она сама ко мне пришла. Сама! Адриана Аммо! Лучшая девушка во всем мире предложила мне гребаный рай!

— Вау, — кивнула я и со всей дури прикусила щеку изнутри, чтобы позорно не разреветься на его глазах.

Такого унижения я просто не переживу.

— Да, Бойко! Это реально вау!

— И..., — я подавилась своими разрушительными эмоциями, но уже через секунду смогла взять себя в руки, — и как давно это у вас?

Слезы рвались наружу с невероятной силой. Обида буквально душила меня, заставляя корчиться от муки. Лучшая подруга предложила встречаться парню, по которому сохло мое глупое сердце, но ни словом при этом со мной не обмолвилась.

Как это вообще?

Еще в начале недели она жужжала мне в уши о том, что Мельник принялся обхаживать на курсе очередную жертву, в который раз игнорируя то, что Адриана Аммо существует в этой вселенной. Охала, ахала, печально вздыхала. А теперь, что получается, спустя всего лишь пару дней волшебным образом переобулась?

— Ну..., — замялся Антон, а я себе в моменте нафантазировала такие жуткие картинки, в которых они уже распланировали всю свою будущую жизнь и решили пожениться после выпуска.

— Не тяни кота за хвост, Тош, — прохрипела я. — Ему ведь больно.

И словила ментальный удар под дых, ожидая новых зубодробительных откровений.

— Короче, — облизнулся Прохоров и криво улыбнулся, — вообще-то, встречаться мы начнем только в эту субботу. То есть завтра.

— Это как? — нахмурилась я, пытаясь свести все услышанное в одну логическую цепочку, но получалось у меня неважно.

— Тут такое дело. Ох, — сложил парень руки в замок, — ну, про дебильную влюбленность Адрианы в этого идиота Мельника ты уже знаешь. А уж сколько она пыталась его охмурить, так вообще говорить не стоит. Но! Теперь у нее родилась новая стратегия — она решила его привлечь безразличием. И помогать в этом деле ей буду я.

— И чему ты радуешься? — резонно спросила я, все еще пребывая в прогорклой прострации.

— Тому, что, пока Адриана будет корчить из себя запретный плод перед Мельником, я сам протяну к ней руки и покажу, чего на самом деле стою. Ведь сама посуди, у меня будут все козыри на руках: я смогу ее обнимать, целовать, говорить комплименты.

— Ты всегда мог это сделать, Тош, — опустила я глаза на свой нетронутый десерт.

— Это другое!

— Конечно, — покладисто дернула я головой, но парень будто бы не слышал меня и продолжал сыпать сырую землю на гроб моих убитых надежд и чаяний.

— В субботу у Мельника день рождения. Он всех пригласил в ночной клуб. И я не хотел туда идти, но потом ко мне подошла Адриана со своей просьбой, и я, конечно же, передумал. План такой. Она придет туда с тобой, вроде как просто на празднование, но на Костика этого доходяжного даже и не взглянет. А потом появлюсь я и стану пялиться на нее во все глаза. Ну, как всегда этого хотел. А потом приглашу на танец. И вот тогда мы первый раз с ней поцелуемся. Взасос, Алинка! По плану Адрианы Мельник это все увидит и наконец-то заметит ее, приревнует и попрет в наступление, отбивать ее у соперника. А по моему плану, я так накачаю ее собой, что она и думать про своего Костика забудет. Ну, чем не взрывная новость, Бойко!?

— Да, согласна. Меня знатно подорвало, — потянула я, а Прохоров нахмурился.

— Погоди, ты что, за меня не рада, что ли?

— Почему же, Тош? — пожала я плечами, приказывая себе улыбаться и корчить верную подругу без претензии на большее. — Очень рада. И за тебя. И за Адриану.

И за свой язык, который отказался ворочаться и произносить слова признания вот этому самому парню, который в очередной раз потоптался по моим невзаимным чувствам.

— Понимаю, — хохотнул тот, — все это так внезапно. Но я так невероятно счастлив, Бойко. Ты представь, что уже завтра я буду целовать мою Адриану, сжимать ее вот этими самими руками, — он покрутил перед моим лицом своими ладонями, — и сходит с ума от любви!

— Представляю...

— Я всю ночь сегодня не спал, все грезил тем, как это будет. Что она почувствует. Что сделаю я. Как именно я это сделаю. Господи, я чуть с ума не сошел. А потом всю ночь видел такие сны — просто закачаешься!

— Угу...

— И ты должна быть рядом, понимаешь? Ну, в этот вечер.

— Тош...

— Ничего не хочу слушать! Ты обязана быть рядом со мной. Ты ведь мой лучший друг. Мне нужна поддержка. Мне нужна ты, Алина.

— О боже...

— Я без тебя просто не справлюсь.

— Хорошо, я постараюсь, — обескровленными губами и в состоянии глубокой эмоциональной комы промямлила я, а через секунду поняла, что критически не вывожу это все.

Я поднялась из-за стола. Покачала головой и судорожно принялась искать повод, чтобы сбежать. К счастью, мозги Прохорова в конкретно это мгновение соображали лучшем, чем мои.

— Ты в уборную?

— Да. На минуту.

— Ок.

И я медленно, словно ленивец, потащилась в туалет, на ходу глотая слезы и не понимая, что же мне теперь делать. Я не смогу смотреть на этих двоих, на их близость, на их флирт и ничего не чувствовать. Я буду каждую минуту умирать рядом с ними.

В уборной я заперлась в одной из кабинок, плюхнулась на унитаз, отмотала на руки целую простыню туалетной бумаги, приложила ее к глазам и дала себе слабину.

Растрескалась.

Разбилась.

А спустя невыносимо горькие минуты собственноручно склеила себя по кусочкам. Вышла из кабинки, умылась ледяной водой и снова побрела к Прохорову, но уже не в радость, а как на плаху.

Шла и каждый шаг, будто по раскаленным углям.

А дойдя до конца, снова окунулась в какой-то фильм ужасов наяву. Ведь Прохоров на чем закончил, на том и продолжил. И понеслось... о том, как нужно продлить весь этот фарс с Мельником, чтобы он, Прохоров, успел бы объяснить и растолковать Адриане, что она выбрала не того парня. Что нужно организовать больше точек соприкосновения. Что необходимо пригласить ее на свидание, подарить цветы, написать ей стихи, поставить статусы в сети, что они теперь вместе.

Меня от всей этой ванили затошнило.

Но я все-таки смогла приказать себе абстрагироваться от его, жалящих до мяса, слов. Слушать, но не слышать. Не вникать. Не вариться в этом компоте из тотального равнодушия к моей персоне.

Лучшая подруга. Ха-ха...

Какая жестокая ирония судьбы.

Поверьте мне, френдзона — это как концлагерь для влюбленной души. Ее эксплуатируют до тех пор, пока она не истлеет и не умрет от горя и тоски. По несбыточному...

— Так ты придешь в клуб, Алинка? Ведь придешь, да?

— Приду, — шепотом соврала я и улыбнулась, думая, что отбилась от самых смертоносных стрел.

Но как же я ошибалась...

Беда не приходит одна.