Глава 36 – Истлевшее прошлое

Рафаэль

— Я во второй тур прошла, представляешь? — подпрыгивала на месте, Алина, пока я с беззаботной улыбкой на губах пытался надышаться ее образом.

— Я в тебе даже не сомневался, Моя Прелесть.

— Боже, а я до сих пор не могу в это поверить, Рафаэль! — не обращая внимания на то, как я к ней обратился, Бойко легко, почти не касаясь пола ступнями, закружилась по комнате моего номера, в который я ее все-таки смог на третий день пребывания в столице затащить. За окном прилично похолодало, и я не мог позволить ей и дальше бродить по улицам в ее куцых курточках и ботинках.

Просто так она бы подарки от меня не приняла. Я знал. Но сейчас, типа как по случаю, можно было рискнуть.

— Можно тебя поздравить, да? — откинулся я на кровати, лениво скользя взглядом по ее телу, облаченному в простое шерстяное платье.

— Можно? Нужно! — остановилась она и зажмурилась, прикрывая лицо ладошками.

— Позади тебя коробка. Это подарок.

— Ого! А что там? — сквозь пальцы глянула она меня.

— Открывай и узнаешь.

— Ладно, — рванула она к подаркам, но распаковав первый, сделала шаг назад и сурово на меня посмотрела.

— Зачем?

— Чтобы тебе было тепло, — пожал я одним плечом.

— Надо надеть и выложить в сеть, да? Чтобы Антон увидел?

— Надо просто надеть, Наполеон, — жестко надавил я на нее. — Потому что иначе мы в Третьяковку не попадаем.

— Вот черт, — закусила она губу, но все же накинула на плечи подбитое мехом пальто цвета голубиного крыла и обула высокие кожаные сапоги с широкой голяшкой.

— Тебе идет, — сунул руки я в свой пуховик и подошел к ней ближе, натягивая на ее голову шерстяную шапку с крупной вязкой и протягивая меховые варежки.

— И куда мне все это добро потом девать? — оглядела она себя и с сомнением на меня посмотрела. — Дома же не пригодится. Тепло же...

А я погнал от себя мысль, что совсем скоро надо будет кроить нашу жизнь под ее балетную карьеру, потому что я не планировал расставаться с этой девушкой надолго. А до тех пор она должна это понять. Мы — вместе до самого конца, чтобы было не страшно уходить, когда наше время подойдет к концу. Где за чертой мы будем ждать друг друга, чтобы отправиться дальше.

Вот так ее любил.

— Пошли, — оставил я без ответа вопрос Бойко, переплетая наши пальцы и таща девушку к выходу. А дальше из отеля на улицу, где вовсю щипал щеки, не свойственный для конца зимы, столичный мороз. Несколько метров до каршеринга, а затем в путь, заполняя эфир таким нужным мне общением: обсуждением любимых книг, фильмов, планов на жизнь. Прошлое, покрытое пеплом, трогать было страшно.

А на вопрос про Прохорова Алина привычно уже вздыхала и говорила, что ничего не происходит, но ей кажется, что еще чуть-чуть и дело сдвинется с мертвой точки. Я же все мечтал, что однажды на мой вопрос про этого парня Бойко просто отмахнется и наконец-то скажет, что все в прошлом, а она сама сняла розовые очки.

И увидела меня...

Так и пролетели еще несколько дней, где мы обязательно встречались хотя бы на пару часов. Увидеть ее, получить дозу и дальше можно на подсосе жить до следующей встречи, на которую сама Алина всегда приходила с горящими глазами и румянцем на лице, а я фантазировал себе, что это было отражение ее ответных чувств, робость и простая радость быть рядом со мной.

В третий тур Алина также прошла без каких-либо трудностей. Просто исполнила свой номер, полный страсти и огня, а затем расплакалась, словно маленькая девочка, когда ей объявили, что она идет дальше.

Прохоров не прошел. Но Бойко поздравить подрулил, когда я обнимал ее дрожащее от радости тельце прямо после объявления результатов в холле Большого театра. А она вздрогнула, но, пока этот слизень выговаривал дежурные фразы, смотрела на него неотрывно, до боли сжимая мою руку.

И кувалдой, до жалкого кровавого следа, разбивая мое сердце. Потому что в эти моменты она вся была с ним, а я словно распался на атомы или разлетелся пеплом по ветру. Да и после, когда Прохоров закончил со своим монологом, Алина еще долго была молчаливой и отвечала мне односложно и сухо.

А мне хотелось впервые в жизни встряхнуть ее хорошенько и спросить:

— Какого черта, Наполеон? Ты ведь не нужна ему. Разве не видишь? А я тут, потому что без тебя в моей жизни уже не может наступить завтра...

Но я молчал. Тонул, захлебывался своим отчаянием, но упорно хватался, как за морскую пену, за призрачную надежду на гребаное чудо.

— Значит, теперь будет Черный Лебедь? — вырвал я ее из мыслей, которые все еще крутились вокруг Прохорова.

— Да, — вяло кивнула она, — Ирина Алексеевна настояла, чтобы я свой коронный номер исполнила в самом конце, хотя я и не верила, что пройду дальше первого тура. Сам посуди, столько претендентов со всего мира, многие с регалиями. А я? Так, пшик...

— Никогда так про себя не говори, Бойко. Ты — целая вселенная.

— Для кого? — хмыкнула она с недоверием.

«Для меня», — произнес я, но только в своей голове.

Чертов трус!

— Отпразднуем?

— Можно, — кивнула она тут же, — Гофман отпустила, ведь следующий прогон только завтра ближе к обеду.

— Тогда гуляем, — приобнял я ее и чмокнул в висок.

— И куда поедем?

— Сюрприз, — подмигнул я ей, а сам пожирал ее лицо взглядом, пытаясь поймать хотя бы одну обнадеживающую эмоцию. И не мог, так сильно запутался в своих страхах остаться ни с чем. На финишной прямой это особенно чувствуется: сердце навынос, в голове шум, мысли словно крысы бегут с тонущего корабля.

Спустя тридцать минут, уже когда город утонул в вечерней мгле, мы поднялись на двадцатый этаж и вышли на крышу, где под прозрачными сферами можно было в тепле и за вкусным ужином любоваться никогда не спящей Москвой.

— Вау, — без конца шептала Алинка, оглядываясь по сторонам и поднося чуть продрогшие пальцы к веселому огню, вырывающемуся из напольного биокамина.

— Нравится?

— Спрашиваешь еще! - разделась она и уселась на огромные мягкие баблы, служившие здесь местом для сидения вместо стульев.

Спустя еще полтора часа, когда с едой было покончено, а второй чайник ягодного чая почти опустел, телефон Алины ожил, и она нахмурилась, читая входящее сообщение.

— Это Ирина Алексеевна, — кривовато улыбнулась мне Бойко, — волнуется за меня и спрашивает, когда я вернусь.

— Ну прям настоящая грозная мать, — пошутил я, но тут же чуть не откусил себе язык, видя, как в моменте темнеет лицо Алины, а сама она отворачивается, проводя ладонью по губам и подбородку. Такой характерный жест, за которым скрыто столько боли, что ее хватило бы на целый мир.

— Прости, Наполеон, — подался я к ней ближе и укутал в свои объятия, целуя светлую макушку.

— Ничего, все нормально, — прошептала она сбитым голосом, уткнувшись мне в грудь носом и вцепившись в футболку пальчиками. Словно мы плыли по штормящему океану, а был единственным, кто мог удержать ее на плаву.

Минуты бежали сквозь нас и мимо, тихие и наполненные близостью. Под куполом все еще трещал огонь, а за ним кружились снежинки, закрывая обзор на Кремль и храм Христа Спасителя. Мы полулежали на баблах, укутанные в пледы, и молчали. Я уже решил было, что тема исчерпана и больше не подымется, но Алина вдруг заговорила, осторожно подбирая слова, раскачанным обидой на весь этот мир, голосом. И непониманием, почему в жизни так происходит. Так — когда ты перестаешь быть нужным тому, кто должен был любить тебя больше жизни.

Маме...

— Она была балериной, как и я. Ей пророчили большое будущее: пластичность, выворотность, прыгучесть — у нее было все, чтобы стать примой. Но она ей не стала, потому что встретила моего отца, влюбилась без памяти, забеременела и сошла с дистанции в гонке за свое место под солнцем. Но быстро вспыхнувшие чувства также быстро угасли, будто бы их и не было никогда. А я первые пару лет своей жизни провела с бабушками, пока они еще были живы. Когда мне было четыре, родители развелись. Маму не устраивал тот уровень жизни, который ей давал отец. А я была всю дорогу виновата в том, что разрушила чужую мечту. Лишние килограммы, потерянное время, невозможность меня куда-то сплавить — я была балластом. Прицепом, который мешал моей матери разогнаться и дотянуться до звезды. Отцу я была тоже мимо кассы. Не ребенок, а пинг-понг какой-то...

— Алина, — поднял я на себя ее лицо, но глаза Бойко были абсолютно сухими, словно бы она давно уже выплакала все свои слезы.

— Когда мне исполнилось семь, мама встретила новую любовь. Его звали Гюнтер, и он больно щипал меня, когда никто не видел просто потому, что я ему не нравилась. А мать орала на меня всякий раз, когда я этого немца не называла папой.

— Зачем?

— Ну, по всей видимости, ей было это нужно, — пожала плечами Алина. — Как бы то ни было, но года не прошло, как мать засобиралась в лучшую жизнь, так как Гюнтер предложил ей переехать вместе с ним в Германию. Что ж, я тоже представляла себе, как все это будет, даже раздумывала, что из вещей я заберу с собой в другую страну. А потом...

Я тихо выругался и еще сильнее стиснул Алину в своих руках, пытаясь хоть как-то уменьшить ее боль. Но в ее пустом, совершенно безжизненном голосе слышал только безграничную усталость и смирение перед уродливой реальностью. Это било по нервам больше всего.

— За день до отъезда, когда чемоданы стояли уже в прихожей, а билеты в один конец были куплены, мама наказала мне пойти к отцу и попрощаться с ним. Я сделал, как мне велели. Пришла в ту квартиру, где мы до сих пор живем, но отец только сухо мне кивнул и продолжил смотреть телевизор. Как и договаривались, я пробыла у отца до утра, а после оделась, поцеловала его все еще спящего в небритую щеку и вышла за дверь, торопливо припустив в сторону дома. Зашла в подъезд, поднялась на четвертый этаж и постучала в дверь, в ожидании, что мама откроет мне и похвалит за то, что я пришла вовремя. Но мама не открыла. Я стучала бесконечно долго, пинала дверь и била в нее кулаками. И не знаю, сколько бы это все продолжалось, если бы на лестничную площадку не вышла наша соседка. Хмурая и заспанная, она передала мне сложенный вдвое лист, небрежно вырванный из блокнота, развернулась и ушла.

— Что там было написано, Наполеон? — охрипшим голосом прокаркал я.

— Немного. Всего лишь: «живи с папой, мы уехали».

Смачное, наполненное гневом матерное слово вырвалось из меня против моей воли, но я не мог принять то, что в этом мире живут вот такие бесчувственные мрази. Возможно, красивые, но абсолютно гнилые внутри. И теперь я понимал, почему Алина в свое время потянулась к Прохорову. Да потому что она не видела в своей жизни нормальных людей, которые бы ценили и любили ее.

Отец, не в состоянии быть мужиком, заложил ее подарок. Мать предала и бросила. Обменяла дочь на очередного любовника. Не женщина — человеческая самка.

— Вот я и живу…, — прошептала Алина, тяжело вздыхая.

А я ментально прописал себе увесистую оплеуху. Да уж, мне со своими скелетами даже показываться на ее глаза стыдно. На фоне пережитого этой хрупкой девчонкой, я просто сопливый пацан, который плачется по сломанной игрушке...

— Она... ну, это женщина, которая тебя родила, — слово «мама» в отношении этой твари я использовать просто был не в силах, — вообще дает о себе знать?

— Нет, — пожала плечами Алина. — Я воображаю, что это из-за стыда.

Кривая улыбка пробежала по лицу Бойко, а я поразился тому, как она осталась при всех вводных спокойной, уравновешенной девочкой, которая имеет силы просто жить дальше, несмотря на подобное предательство от самых родных на этом свете людей.

— Ее лишили прав на тебя?

— Да, лишили. Вот так интересно получается, что мама у меня как бы есть, но в то же время ее нет, — безучастно потянула она и прикрыла глаза, погружаясь, скорее всего, в какие-то свои воспоминания.

— Как ты с этим справилась?

Алина же долго молчала, и я уж было подумал, что она так и оставит мой вопрос без ответа, но спустя несколько минут она все же заговорила.

— Мне страшно вспоминать то время, Рафаэль. Не передать словами, какую боль, обиду и непонимание я испытала тогда, когда поняла, что мамы больше нет и она никогда не появится. И это не какой-то злой рок ее у меня забрал, несчастный случай или страшное происшествие. Но ужаснее всего было то, что это было ее абсолютно обдуманное и взвешенное решение. Она ведь сама захотела от меня избавиться, потому что я стояла на пути к ее счастью. На то, что мое счастье в то время было только рядом с ней, ей было плевать. Ведь какой бы дерьмовой матерью она ни была, я любила ее. Если бы она вернулась через год, я бы простила ее. И через два. И через пять, наверное, тоже...

— А сейчас?

— А сейчас я поняла, что она не вернется. И прощать некого, потому что это уже не мама, а всего лишь посторонняя для меня тетка, которая пропустила мимо себя всю мою жизнь. И я не обязана взваливать на свои плечи ответственность за то, чтобы все это дерьмо исправить. Не я принимала решение подарить мне жизнь, но я в ответе за то, чтобы не допустить более в нее предателей.

— И это правильно, — кивнул я. — Хотя из каждого рта послышится в случае чего: это же твоя мама, надо найти в себе силы и простить, понять, дать ей еще один шанс, бла-бла-бла...

— У нее был шанс, Рафаэль. Но ребенок — это ведь не котенок, которого можно выбросить из своей жизни, а потом пойти и отмолить все свои грехи в церкви. Бог, возможно, и простит, а я нет.

— Знаешь, говорят, что все, что ни делается, все к лучшему. Так вот, не сочти меня жестоким, но я считаю, что кто-то, там на небесах, оберегает тебя, а потому просто избавил твою жизнь от этого монстра. Рядом с ней...

— Да, я знаю. Я слишком много раз это слышала от тех, кто в курсе всей этой грязной истории. Но я не яблочко и не апельсинка, Рафаэль.

— Ты — Наполеон, — улыбнулся я тепло и потрепал ее макушку, прижимая девчонку к себе сильнее и радуясь, как сопливый дуралей, что она поделилась со мной этой внутренней болью. Доверие — лишь первый шаг на пути к друг другу. Надеюсь, что и я смогу ответить ей тем же.

— Уродливый скелет, да? — усмехнулась она.

— У каждого человека он есть, Алина.

— Даже у тебя?

— Даже у меня.

— Вот черт, — прыснула она и покачала головой, — а я думала, что ты идеальный.

— Хэй, смотри не влюбись, — соединяя наши лбы и носы, произнес я, накачивая всего себя запахом и теплом этой необыкновенной девушки.

— Как я могу? — захихикала она. — Мы же лучшие друзья.

— Да, лучшие..., — проскрипел я, в моменте растеряв весь внутренний свет. Осталась только саднящая надежда и разъедающее душу отчаяние, что все у нас так и забуксует на зыбучем этапе френдзоны.

Мы какое-то время молча смотрели на столбы света в темном мареве потонувшего во тьме мегаполиса, а затем меня прорвало. Просто, потому что я чувствовал — эта девушка сможет меня понять.

— Моя мать упекла отца в тюрьму на долгие пятнадцать лет.

— Я знаю, — шепчет Алина после краткого молчания, — Адриана как-то упоминала об этом, просто чтобы поддержать меня тогда, когда становилось слишком тяжело.

— Она говорила за что?

— За наркоту.

— Нет, Наполеон. За предательство.

— Что он сделал? — поднимает она на меня свои голубые омуты и топит в них.

— Врал.

Это так тяжело на самом деле говорить то, о чем предпочитаешь молчать, а еще в чем испачкан сам, хоть и не в этом ключе. Вот только ложь не имеет радужной окраски, она черная и безобразная, как мантия смерти и никому не несет ничего хорошего. Разве что только временно обманывает, словно дьявол, беря в плату душу.

— История покрыта мраком, и я не все знаю, но главная проблема состояла в том, что отец женился на нашей матери лишь потому, что она была завидной невестой и дочерью очень состоятельных людей, приближенных к власти и большим деньгам. Человек, породивший меня, умел раздаривать иллюзии направо и налево, говорил красиво и культивировал в душе своей жертвы беспредельное чувство нужности и исключительности для него. На последнее человек подсаживается очень быстро как на стимулятор. А на контрасте прошлого это ослепляет. Так случилось и с моей матерью, которую за годы брака эмоционально доили, требуя в ответ лишь деньги. Много денег, Алина.

— Я не понимаю...

— Мой отец втесался в доверие родителям своей жены. Стал им практически сыном. Обогатился за их счет так, что деньгами можно было топить камин. А потом все рухнуло в одночасье. Одна лишь неправильно выбранная им женщина, мстительная и жадная, спалила ширму, за которой пряталась уродливая правда о том, кто на самом деле есть Альберт Аммо.

— Боже...

— У него была вторая семья. Двое детей. И еще парочка постоянных любовниц. Мать не простила никого. Не смогла. Она годами жила во лжи и единственное, к чему стремилась — отмыться от всего этого дерьма. Хитрая и до ужаса хладнокровная, она забрала у него все, что он выкрал обманным путем, а потом подставила. Я так думаю. Так думает и Адриана. И что самое страшное, она не делает из этого большой тайны, иначе бы не смогла удовлетворить поруганную гордость.

— Это... ужасно по своей сути, но... справедливо.

— Я тоже так думаю. И мне не стыдно.

— А разве есть за что? — вопросительно приподняла брови Бойко. — Почему одному человеку можно все, а другому нужно все время чистить перья?

— Потому что каждый в нашем обществе стремится примерить белое пальто, не пройдя и шага в чужих ботинках.

— Все мы носим маски, Рафаэль.

— И даже ты? — провел я костяшками пальцев по ее раскрасневшейся щеке.

— И даже я. И даже ты...

Я же только усмехнулся, отвел взгляд и тяжело вздохнул. Не хотел я быть, как мой никудышний старик, но, видимо, не просто так молва судачит о яблоках, которые все-таки нет-нет, да падают недалеко от своей яблони. Так и я не понимал, как начать будущее, о котором мечтал, чтобы потом не было мучительно стыдно.

Вот только сегодня думать обо всех этих проблемах категорически не хотелось. Я сидел рядом с любимой девушкой, сжимал ее в своих руках, вдыхал персиковый запах ее волос и был максимально счастлив. Как приговоренный к смерти заключенный, которому разрешили выйти перед казнью на берег моря и проводить закат, утопая в его теплых песках под рокот неспешных волн.

Не хватало только одного — поцелуя.

Мои губы были так рядом, щекотали тонкую кожу ее шеи, вели невесомо по линии подбородка, чуть прихватывали мочку маленького уха и снова крались ближе к ее рту. Но напасть все не решались. Как я объясню этот поступок? Каждый гребаный раз это становилось все сложнее.

Практика?

К черту! Лучше нее это не делал никто!

Вот я уже почти рядом. Робею, как мальчишка. По касательной прохожусь вдоль кончиков ее губ и ловлю убийственный удар в сердце. Распирает! Я под завязку накачан любовью, и мне бы хоть немного поделиться этими чувствами с ней.

С той, без которой уже не хочется ничего...

А она замирает. Чуть ведет головой в мою сторону. Я ловлю вдохом ее короткий, рваный выдох. И наши губы бьет током, когда они наконец-то соприкасаются. Что-то внутри меня тут же детонирует. И Бойко, тихо пискнув оттого, как сильно я прижал ее к себе, подается ближе. Буквально впечатывается и сразу раскрывает рот, жадно принимая меня в себя.

Наши языки путаются друг с другом, закачивая в нас эйфорию. И нет сил тормозить, потому что этот поцелуй слишком быстро соскальзывает из категории невинного в почти развратную пропасть, где пальчики Наполеона до легкой боли вцепляются в волосы на моем затылке, а я сам подгребаю ее под задницу и усаживаю на себя, игнорируя напрочь тот факт, что выдаю свое состояние с головой.

Но мне уже никуда не деться.

Я ее люблю. Я ее хочу. Я ее получу.

Без шансов.

— Алина...

И тихий стон мне в ответ, когда она волной подается ко мне. Наверное, я бы скончался от эйфории прямо здесь и сейчас, если бы тишину купола на очередном танце наших губ и языков, не прервал громкий рев рингтона.

— Это Гофман, — как ошпаренная соскочила с меня Бойко, дрожащими руками пытаясь выудить телефон из складок пледа и хоть как-то принять входящий.

А я умер.

Смотрел на то, как она стыдливо отводит от меня глаза и обещает своему наставнику вернуться в отель в самые короткие сроки. Сейчас. Не потом, когда мы еще раз захлебнемся друг другом. После разговора засобиралась суетливо и, не глядя мне более в глаза, попросила зафиналить вечер.

Вот и все...

Спустя полчаса я проводил ее до номера, а потом еще примерно час сидел в коридоре перед ее дверью, не понимая, куда идти и что дальше делать. Пока ко мне не вышла седовласая Ирина Алексеевна.

— Вам пора домой, молодой человек. Завтра смотр в девять утра, если вы собираетесь там быть.

— Собираюсь, — кивнул я и поднялся на ноги, а затем, словно паяный, побрел к себе, чувствуя, что скоро у меня заберут Мою Прелесть.

Либо это будет чертов Прохоров.

Либо столица, которая не сможет, как и я, пройти мимо такой очевидной красоты...