Глава 40 – Обнаженные чувства

Алина

— Даже не верится, что конец февраля, да? — завалился рядом со мной в гамак Рафаэль, закидывая руки за голову и жмурясь под теплыми, солнечными лучами. — Термометр показывает восемнадцать выше нуля.

Вчера я думала, что не засну, так была вымотана, но стоило мне только присесть с парнем на диван, как я ушла на глубину сразу и безнадежно. А проснулась уже в своей постели, жалея о том, что совсем не помню, как Рафаэль переносил меня.

Сегодня же наступил новый день. Яркий. Солнечный. Наполненный спокойствием на фоне душевной боли. Но я гнала ее прочь и не желала, чтобы она прорастала сорняком у меня за ребрами.

— Значит, скоро будут заморозки, — выдохнула я, украдкой разглядывая бесконечно любимые черты лица парня: небольшой шрам на лбу, пирсинг, кусочек татуировки, выглядывающей из-под ворота футболки и сбитые костяшки пальцев, которыми он наглаживал свой подбородок.

У Рафаэля были такие красивые руки. Совсем не мальчишеские. С длинными, ухоженными ногтевыми пластинами. Словно бы парень занимался не плаванием, а музыкой. Хотя что-то в этом было, он ведь виртуально отыгрывал на чужих душах. Вот коснулся и моей.

— Почему ты так решила? — прищурившись, повернул ко мне голову Аммо и посмотрел прямо в глаза.

— Закон жизни, Рафаэль. Этот мир всегда дает нам чуточку больше тепла, обманывая и заставляя терять бдительность, прежде чем обрушиться с непогодой.

— Ты знаешь свой психологический возраст?

— Нет.

— Хм, думаю где-то в районе сорока пяти или даже пятидесяти.

— О, я не удивлена, — улыбнулась я, — но точно помню, как последнюю неделю перед тем, как меня бросить, мать была необычайно со мной мила и нежна. Сказки перед сном вдруг читать начала, по голове гладила, зацеловывала и даже сводила в цирк. Считай, что откупалась.

— Лучше бы била?

— Знаешь, да, — кивнула я, — мне бы так было легче ее отпустить и понять реальное положение вещей. А так я еще долго винила одного лишь Гюнтера в том, что он забрал у меня мою любимую маму, не понимая, что это именно она меня бросила. А теперь я одного не могу постичь: зачем меня надо было рожать, если я была ей с самого начала не нужна?

— Наполеон, ты не туда свернула.

— Почему?

— Потому что есть люди, а есть инфантилы. Так вот, твои мама и папа как раз-таки из второй категории.

— Но...

— Я тебе сейчас расскажу одну реальную историю. У моего очень хорошего друга есть старший брат. И вот встретил он как-то девушку. Еще погулять с ней не успел вдоволь, а родители уже присели на уши, мол, женись скорее, дева из хорошей семьи, надо брать. Он и взял. Потом снова родственники насели: наследников пора бы завести. Ну он и давай свою жену упрашивать, чтобы поскорее залетела и родила. Так и появился на свет его сын. Только вот никто не думал о том, что папа — сам еще ребенок, так как ни одного по-настоящему своего поступка под сраку лет он так и не совершил, все за него мама с папой решали или другие взрослые, пока мальчик в носу ковырялся. И знаешь, что он по итогу сделал?

— Что?

— Он решил, что новая игрушка, то бишь его новорожденный ребенок, ему не нравится. С ним, оказывается, не прикольно. Да и помогать никто особо не торопится. А дите по ночам кричит, спать не дает, внимания требует. И этот человек просто взял и ушел из семьи.

— Как?

— Ножками, Наполеон. Сказал, что не готов к взрослой жизни. И не потому, что человек плохой, а потому что ребенок еще совсем, который не в состоянии нести ответственность за свои поступки. Тело взрослого мужика вроде бы, а внутри тугосеря сидит, которая ждет, что мамка с папкой за него дела сделают и все проблемы решат.

— Ладно, с отцом все понятно. Но при чем тут моя мать?

— Притом что девочкам тоже с рождения рассказывают сказки про белого бычка: ребеночек — счастье, муж — свет в окне. Вот она и рвется туда, будучи совсем ни к чему не готовой, в ожидании розовых пони и радужных единорогов. А то, что семья и дети — это тяжелый, ежедневный труд говорить у нас не принято.

— Ну да, — грустно выдохнула я, — главное же демография, а то, как потом все эти дети живут и что чувствуют, всем насрать.

— Да не это по своей сути важно. Ведь можно и в любящей семье чувствовать себя несчастным. Тут в другом дело, пойми. Каждый сам за себя, Наполеон. Ты можешь до конца жизни носить внутри себя обиду на непутевых родителей, которым ты оказалась не нужна. А можешь просто принять тот факт, что тебе не повезло и постараться для своих детей и самой себя быть лучше. Этот мир на самом деле очень прост, хоть и объясняет элементарное жестокими методами.

— Предлагаешь мне всех понять и простить?

— Да боже упаси! — рассмеялся Аммо, блеснув серебряной штангой, которая была вставлена в его язык. — Ты же после затяжной ангины не бежишь первым делом объедаться мороженым?

— Вот так просто?

— Да, Наполеон. Я же говорю — все просто. Думай о себе! И никогда не давай второй шанс тому, кто никогда и не имел права на ошибку.

А дальше разговоры плавно съехала на более простые темы, но я все лежала и крутила в голове и так, и эдак то, что мне сказал Рафаэль. И вдруг душе стало действительно легче нести вот этот груз обиды и чувства собственной ненужности. Потому что я же на самом деле не была виновата в том, что сделали мои родители. Одна бросила, второй попытался продать за бутылку.

Ну и что?

Нельзя обвинять себя в том, что я какая-то не такая: недостаточно умная, красивая, талантливая. И именно потому они поступили со мной так гадко. Нет! Проблема в них — во взрослых, которые так и не выросли. Это они виноваты. Не я!

Какой бы удобный ребенок ни был, если родителям он не нужен, они найдут за что испортить ему жизнь.

Все действительно просто.

— Что с ним будет? — неожиданно и невпопад спросила я парня.

— Посадят.

— Надолго?

— За тот объем наркоты, что при нем нашли: минимум — три при содействии, максимум — десять.

— Почему мне все равно, Рафаэль? — прошептала я, прислушиваясь к своему мерно стучащему сердцу.

— Потому что у всего есть предел, и это был твой.

— Я смогу вернуться домой?

— Пока лучше не надо.

— И что же мне делать? — нахмурилась я.

— Я все решу.

Спрашивать, почему и зачем, я не стала, уж слишком приятна мне была эта забота.

Остаток времени за городом мы вот так просто валялись без дела в гамаке, гуляли, катались на велосипеде и на лодке по безмятежной глади озера. А следующим утром вернулись в город, направляясь не к моей квартире и не к дому Рафаэля, а к набережной, где остановились у элитной многоэтажки, а затем поднялись на девятый этаж и вошли в квартиру под номером семьдесят семь. Внутри навязчиво пахло чистящими средствами, но я почти не обратила на это внимания, так как вопросительно смотрела на Аммо, который не давал никаких комментариев.

— Где мы? — не выдержала я затянувшегося молчания.

— Это моя квартира.

— И почему ты привез меня сюда?

— Потому что твой отец, Наполеон, связался не просто с дворовой шпаной, а с барыгами, которые сейчас по его милости потеряли кучу бабла. Как думаешь, с кого они в таком случае придут спрашивать этот долг?

— Ты серьезно сейчас? Мы ведь не в девяностые живем и не в бандитском Петербурге, — криво улыбнулась я.

— То есть ты мне не веришь?

— Нет, но...

— Отлично! Проверять будем? И как долго, м-м? Дождемся, когда ты станешь слезно плакаться мне в жилетку после того, как тебя еле живую и порванную во всех местах вытащат из какого-нибудь клоповника?

— Хорошо, — подняла я руки вверх, капитулируя, — но кто тебе сказал, что эти нелюди не найдут меня здесь? Кто защитит, когда они нагрянут и на этот порог?

— Я.

— Что?

— То! Будем жить вместе, Наполеон...

Это правда было очень больно. Рафаэль ведь даже не понимал, насколько сильно ранил мое влюбленное в него сердце. Он, возможно, искренне пытался мне помочь, как настоящий мужчина, не в силах оставить девушку в трудной жизненной ситуации.

А мне реветь охота!

Потому что он дарил мне призрачную надежду, которая заранее была обречена на смерть. Останься я с ним в этих стенах, и каждый новый день был бы адской пыткой.

А что, если...?

А вдруг...?

Ну же, пожалуйста! Посмотри на меня, я ведь так тебя люблю...

И скорее всего, в один прекрасный момент Рафаэль все-таки увидел бы в моих глазах, смотрящих на него, весь этот бездонный океан чувств и испытал банальную жалость, которая добила бы меня окончательно. Но сейчас я предпочитала не возражать ему. Смысл? Такой, как Аммо, не потерпит сопротивления там, где он уже давно все решил.

Он ведь мне так и сказал.

— Будешь до пенсии со мной возиться? — спросила я и отвела глаза в сторону, не в силах на него смотреть. Я вечно там что-то искала, хоть какие-то ответные эмоции. Хотя бы крошки, но так и не находила. И каждый раз это становилось все мучительнее.

— Если надо, то буду.

— Ладно, — кивнула я и разулась, — будем надеяться, что Антон все-таки воспылает ко мне безграничной любовью, а затем взвалит на свои плечи бремя заботы о непутевой Алине Бойко.

— Наполеон, слушай..., — я не дала ему закончить и прошла на кухню-гостиную, критически осматривая лаконично обставленное пространство, где не было ничего лишнего: гарнитур, стол, угловой диван, пара кресел и стеллаж для книги.

Видно было невооруженным взглядом, что эта квартира очень долго пустовала.

— У тебя тут есть чай?

— Сомнительно, — на обреченном выдохе ответил парень, — в этой квартире никто не жил последние лет десять уж точно. Я попросил клининг навести здесь чистоту и включить холодильник, но о еде как-то не подумал. Прости.

Он прошел к кухонному гарнитуру и открыл одну из створок, за которой находилась искомая техника. И да, совершенно пустая.

— Сходим в магазин сами или закажем доставку?

— Сами, — кивнула я.

— Тогда идем, — Рафаэль вновь вернулся в прихожую. Я за ним.

Молча спустились в лифте. Вышли во внутренний двор, где на большой детской площадке веселилась мелкота под зорким глазом своих мам. Смеялись. Носились туда-сюда, а я так им завидовала, вот этой их беззаботной суете, где не нужно принимать болезненных решений, делать выбор и отрывать от сердца любимых людей. В их жизни было все просто: они не считали калории и могли себе позволить спать в обед целых два часа.

— Почему ты улыбаешься? — спросил меня Аммо.

— Вновь захотелось вернуться в детство. Знаешь, тогда было совсем нестрашно переночевать в будке у дворовой собаки или на дереве в шалаше, которые из говна и палок соорудили соседские мальчишки.

— Тебе и сейчас нечего бояться, — пребывая на своей беспечной волне и пожав плечами, ответил парень, а у меня за ребрами все рухнуло. Ну, разумеется, ведь его жизнь всегда была словно сахарная вата, а в мою вечно кто-то подсыпал битое стекло.

Сытому голодного не понять...

— Конечно, — не видя смысла раскручивать эту тему, кивнула я и побрела дальше, не разбирая дороги.

— Может быть, попьем чай где-то в заведении, а не дома?

— Можно...

— А потом пойдем в парк или на набережную. Ты как?

— Не возражаю...

— А вечером завалимся в какой-нибудь кинотеатр и обожремся попкорном.

— Слишком много углеводов для меня.

— Ну, хорошо, я обожрусь, — потрепал меня по голове и прижал к себе Рафаэль, а я пропустила судорожный вздох. Остановилась резко посреди дороги и прижалась к нему так тесно, как только было возможно.

Дышала им.

Запоминала, каково это — ощущать под пальцами тепло его сильного тела.

Любила...

— Спасибо тебе, — едва ли не срываясь в плач, прошептала я.

— Не за что, Наполеон, — упершись подбородком в мою макушку, ответил Рафаэль, нежно поглаживая меня по спине.

— Без тебя я бы не справилась.

Без тебя я не справлюсь...

На это Аммо ничего не ответил, только стоял так бесконечно долго, обнимая меня и поглаживая, пока я окончательно не пришла в себя внешне, но совершенно расклеившись внутренне. И только господь бог знал, что бы я прямо сейчас отдала за один лишь поцелуй с этим парнем.

Последний...

Вот только попросить сама так и не решилась. Лишь кивнула вяло, выпуталась из его рук и потопала дальше, переживая такую внутреннюю бурю, что у меня кружилась голова и все мысли разбегались в стороны. Аммо что-то жизнерадостно болтал, а я лишь кивала в ответ на его слова и продолжала внутренне умирать.

После чая с хрустящими круассанами и долгой прогулки вдоль набережной мы нагуляли зверский аппетит. Зашли еще куда-то и что-то съели, но я уже не ощущала вкуса пищи и ничего вокруг себя не замечала. Мир сузился лишь до одного человека — парня, которому я была не нужна и в жизни которого всегда буду лишней.

Но сегодня у меня еще было. И обнаженные чувства требовали выхода, нашептывая мне лживо о том, что завтра не наступит никогда...

А я и рада была обмануться.

После позднего ужина мы все-таки свернули в парк аттракционов. Дошли до колеса обозрения, и Рафаэль купил билет сразу на пять кругов, а еще мороженое. Мы ведь совсем никуда не торопились.

И вот уже кабинка взмыла вверх. Я же, потерявшись в закрытом пространстве, схватилась за телефон, делая для своей памяти несколько селфи, замечая, что заряда батареи осталось совсем мало, и гаджет уже перешел в режим энергосбережения. Но значения этому не придала, обещая себе, что поставлю мобильный на зарядку сразу же, как только мы вернемся домой.

А тем временем город уже стремительно накрывал вечерний сумрак. Загорелись яркие огни набережной, неоновая реклама билбордов и бесконечных отелей, что один за одним ютились вдоль береговой линии. И в конце первого круга все окончательно потонуло во тьме, пока мы с Рафаэлем так и продолжали сидеть в своей кабинке.

Парень строил планы на следующую неделю. И жизнь. Говорил, что собирается поехать поступать в Москву, наперекор желанию матери видеть его в Краснодаре, а затем и идущим по ее стопам. Я же только кивала и не знала, что сказать. А что тут скажешь, когда сердце рвется на части и рыдает, точно понимая, что уже завтра мы расстанемся навсегда?

Боже, дай мне сил сделать все так, как я должна...

— Ты это видел? — вздрогнула я на последнем круге, замечая, как небо над морем неожиданно прорезала вспышка молнии.

— Кажется, дождь начинается, — голосом Пяточка проговорил Рафаэль, и я рассмеялась.

— Сколько нам бежать до дома?

— Минут десять, — пожал плечами Аммо и хмыкнул. — Ну ничего, мы такси возьмём.

— Пока мы спустимся на землю в этой консервной банке, уже все машины разберут.

— Да еще ведь даже не ливануло...

И как раз на этих его словах первая капля разбилась о крышу нашей стеклянной кабинки. А за ней в вторая. Третья...

— Черт!

Когда вышли на улицу, уже вовсю шпарил дождь, люди поспешно бежали из парка, а мы за ними. Температура воздуха резко упала на несколько градусов, и теперь из наших ртов валил пар, когда мы, смеясь, перебирали ногами по мокрым мостовым.

И бежали, бежали...

— Мы заболеем и умрем, — пыталась перекричать я грохот грома в низвергающихся небесах.

— Зато в один день, Наполеон!

И снова смех застрял в горле. А затем и слезы полились по щекам. Жгучие. Соленые. Горькие. Слава богу, что Аммо их не видел, а я гнала во всю силу и задыхалась, беззвучно оплакивая свои разбитые мечты и безответную любовь.

— Надо было оставаться за городом, — наконец-то добравшись до квартиры промокшими до нитки, выдал Рафаэль, — там была, хотя бы была фурако, а тут один лишь душ, да и то, наверное, придется ждать несколько минут, чтобы холодная вода сбежала.

— П-плевать, — стуча зубами и дыша на замерзшие ладошки, едва ли выдавила я из себя, переступая через порог.

А затем охнула, потому как мои руки перехватил Рафаэль. И поднес их к губам, обдавая замерзшие пальчики своим внутренним жаром и глядя мне в глаза так пристально, что у меня не было ни единого шанса, чтобы не растаять.

Сердце дрогнуло.

В венах кровь из состояния ледяной крошки вскипела за одно лишь мгновение.

Позвоночник прошило молнией, что растеклась по всему телу гудящим, пьяным электричеством.

А легкие застопорились, потому что в следующую секунду Аммо резко подался ко мне и накрыл мои губы своими. Толкнулся языком внутрь сразу, с головой окуная меня в эйфорию. И принялся целовать так, что весь мир за пределами этой квартиры рассыпался пеплом.

Входная дверь где-то за моей спиной хлопнула.

Сильные руки подхватили под задницу и усадили меня на комод, стоящий у стены.

— Останови меня сейчас, Алина, — оторвавшись от меня лишь на мгновение, прохрипел Рафаэль, но я только отрицательно дернула головой.

А затем сама к нему потянулась.

К черту!

Где-то на подсознании еще выли тревожные сирены, а тоненький голосок увядающих сомнений нашептывал, что я обязательно и очень горько пожалею о содеянном. Что дарить собственную девственность тому, кто этой жертвы даже не заметит — из разряда самых больших жизненных ошибок.

Но мне было все равно! Фиолетово вообще!

Я любила! Вот что было главным!

Мое сердце билось. Здесь. Сейчас!

А завтра я буду умирать. Да! Но то будет завтра. Так что сегодня единственное, что мне было действительно нужно — это не жать на тормоза, а посильнее газануть, не пристегивая ремни. И на полнейшем адреналине залететь в свое персональное счастье.

Выкуси, судьба! Я с ним. Пусть и всего лишь единожды...

— Наполеон…, — раскаленные подушечки пальцев Рафаэля обожгли чувствительную кожу на ключицах и спустились ниже, подбирая подол моей толстовки. Резко стащили ее с меня через голову, откидывая уже ненужную тряпку в сторону и заставляя меня задохнуться от смущения.

Тонкая белая футболка облепила меня, как вторая кожа, не скрывая ни нижнего белья, ни очевидной реакции моего тела на то, что творил со мной Аммо. И мне бы сойти с ума, но я, кажется, уже это сделала, потому что от последней преграды между моей наготой и жгучими глазами Рафаэля я и сама помогала ему избавляться. А затем потянула руки к парню, стаскивая дрожащими ладонями тяжелую от влаги худи с его горящей кожи. И не могла перестать к нему прикасаться...

Это было безумие. Яркое. Концентрированное. Всепоглощающее. Когда нет возможности сдерживать стоны, а поцелуй словно бы распинает, разрывая тело каким-то грозовым электричеством. И мозги плавятся…

Да что там, я же фактически растеклась в ногах Рафаэля сахарным сиропом!

И теперь я вся была в его власти. Он терзал мой рот своими губами и зубами, накачивал собой. Брал! А я ему отдавалась, пока его руки продолжали скользить по мне и жечь там, где еще никто и никогда не был, кроме него одного. И вот уже огненные мурашки побежали от макушки и до пять, а желания, такие правильные, но запретные растравились до невозможности.

Страшно ли мне было? До безумия!

Но я бы ни за что не повернула обратно!

А потому я позволила расстегнуть пуговицу на своих джинсах, а вслед за ней и ширинку. А дальше сильные руки приподняли меня под задницу и буквально вытряхнули из мокрой ткани. И вот же, вроде бы всего несколько секунд назад я была полностью одета, а сейчас мои голые ноги обвивают поясницу Рафаэля, тело выгибается дугой, требуя усилить напор. Везде!

Металлическая бляшка его ремня обжигает холодом между ног, но я не трезвею. Нет! Кажется, только еще больше теряю рассудок. Шарю по его обнаженным плечам и торсу ладонями, запоминаю каждую впадинку и позволяя и дальше сталкивать меня в пропасть.

Что это?

Почему меня как будто выкручивает наизнанку?

Почему я вся горю, но не хочу остывать! Мне словно бы жизненно необходимо было скорее разгореться еще сильнее. Вспыхнуть сверхновой и разлететься от взрыва на миллионы визжащих осколков.

— Раф! — простонала я в его губы, извиваясь и не понимая, чего хочу, зачем, почему и как именно.

Мне просто было нужно еще теснее прильнуть к нему. А иначе мой разум и сердце не выдержали бы этого невероятного напряжения!

Его ладони чуть сжали меня за шею и щеки. Аммо тихо зарычал и снова толкнулся мне между ног, вгоняя меня в уже какое-то дикое, животное оцепенение. Когда тело мелко трясет от непонятного «хочу!». Когда внутренности крутит, а в глазах темнеет. Когда легкие захлебываются от бега, а сердце качает кровь на износ.

— Сейчас...

Боже, да!

И вот меня подхватывают под задницу и куда-то несут, не переставая все время жарко и жадно целовать. А спустя несколько бесконечно долгих мгновений кладут на белоснежные простыни и заставляют смотреть...

Это не описать!

Это как маленькая смерть.

Как гроза! Как молния! Как сон!

Это любимый парень неспешно скидывает с себя последние ненужные нам тряпки, оставаясь передо мной абсолютно обнаженным. Делает шаг ближе, ведет костяшками пальцев по внутренней стороне моего бедра, лишь немного задевая трусики. А затем, не разрывая зрительного контакта, медленно их с меня стягивает, с едва заметной самоуверенной улыбкой на красивом лице.

Пока я стою в шаге от сердечного приступа из-за шквала эмоций. Это и страх! И восхищение! И банальная радости, что Аммо хочет меня!

— Ты такая красивая, Алина, — тянет он раскаленным шепотом, а меня пробирает на раз пламенной волной наслаждения.

Еще немного и от меня ничего не останется!

Я просто распадусь на атомы от чувств, которые даже неспособна описать, потому что все они за гранью! Но не успеваю сделать этого, так как Рафаэль снова набрасывается на меня, срывая с меня последнюю мокрую тряпку — мой лиф.

Что-то бессвязно шипит. Целует везде, где может дотянуться, и ласкает так, что у меня захлопываются глаза, а тело выгибается дугой, предоставляя ему полный доступ ко всему.

Бери же!

Все, я окончательно капитулировала и ни капельки об этом не жалела. Потому что я варилась в адском коктейле из наслаждения и кайфа, нетерпеливо постанывала и требовала еще! Высвеченная макушка неожиданно опустилась ниже, низ моего живота обварило крутым кипятком, а я прикусила губу до крови и почувствовала, как из глаз выступили слезы.

Одно лишь влажное прикосновение языка — и я жалобно всхлипнула!

А затем утонула, срываясь в экстаз такой силы, который, не знала, вынесу ли вообще. Но Рафаэль держал меня и не позволял сорваться в темноту. Терзал. Мучил. Жалил наслаждением.

— Боже! — буквально взвыла я, когда всего лишь через пару минут меня фактически разорвало на мелкие кусочки от экстаза. Не осталось ничего до. Померкло даже то, что должно было быть после.

Уцелели только мы. И одно маленькое глупое влюбленное сердце, которое было никому не нужно...

В сладком мареве бушующей эйфории я почти не слышала, как рвалась фольга от защиты. Пропустила мимо ушей и успокаивающий, сбитый хрипотцой, шепот, который заверял меня, что все будет хорошо, а боль быстро пройдет.

А я лишь сжала Аммо покрепче и ждала, когда же наконец-то стану принадлежать ему безраздельно. Хотя бы раз! Но так, чтобы помнить всю жизнь...

Толчок. Наш обоюдный стон. Мой, наполненный мукой. Его, раскачанный кайфом.

Вспышка боли опалила поясницу, но я ее почти не почувствовала. Я крепко обнимала своего мальчика с глазами цвета надежды и была счастлива, что это между нами все-таки случилось.

Я была с ним.

Остальное уже неважно...