Глава 46 – Надежды больше нет

Алина

— Алечка, а ты чего тут делаешь, да еще и с сумкой? — я резко повернулась на голос Гофман и потерянно уставилась на пожилую женщину, которая все еще твердой для своего возраста и уверенной походкой направлялась ко мне, пока я потерянно сидела на остановке в ожидании автобуса.

И я было уже собиралась выдать очередную ложь про то, что каким-то невероятным чудом успела доехать до дома и по-быстрому собраться, но все это дерьмо больше не лезло из меня. Я только что выпотрошила себя перед Прохоровым, и, если честно, мне было проще жить горькой правдой, а не вечно прикрываться приторно сладким обманом.

Я, желая зашторить неприглядную сторону своей жизни, словно бы все больше сама тонула в этих нечистотах. И мне надоело прятаться. Я, в конце концов, не виновата, что у меня такие родители. Их, как известно, не выбирают.

А вот за саму себя я была в ответе и больше врать не хотела и не планировала более этого делать.

— Отец не в больнице, Ирина Алексеевна. Я солгала вам, — пожимая плечами, выдала я, но стыдливого взгляда не отвела, смотрела ровно, в ожидании упрека со стороны уважаемого мной педагога, да только его не последовало.

Гофман, чуть охая, но с достоинством опустилась рядом со мной на скамейку остановки, кивнула и на выдохе произнесла.

— Знаю. А еще знаю, что такое гордость, Алечка, и как больно, когда ее ранят, особенно близкие люди. Потому-то и смолчала. Если для тебя легче так, то пусть твой отец болеет, а не за решеткой прохлаждается. А мне и разницы нет.

— Как вы узнали?

— Не могла до тебя дозвониться, когда предложения из театров сыпаться начали, вот и отыскала номер твоего отца. А там уж меня просветили добрые люди, что именно произошло.

Я ничего добавлять сюда не стала. Возможно, что наставница была в курсе, что случилось в тот день, а нет, так пусть спрашивает, но я сама весь этот мутный ил поднимать со дна своей памяти не очень-то горела желанием. Но мне определенно стало легче оттого, что больше не приходилось выдумывать небылицы, почему у меня в сумке сменное белье лишь на пару дней, почему отец не приедет в аэропорт, чтобы проводить меня в добрый путь, почему не звонит и не пишет, интересуясь жизнью единственной дочери.

Так и сидели мы с Ириной Алексеевной молча на остановке, каждая думая о своем, пока не подъехал нужный автобус, в который мы вместе и зашли. Заняли место, оплатили проезд и также безмолвно добрались до нужного адреса. А там уж я и закончилась. Задыхалась, пока пили чай. Умирала снова и снова, пока приходилось делать вид, что все хорошо, и принимать участие в скорых сборах.

И только невыносимую бесконечность спустя, когда мне выделили отдельную комнату, чтобы немного передохнуть, я сорвалась и окончательно расклеилась. Дала волю слезам и плакала так горько, что все тело объяло жгучим пламенем. Крутило всю. Мутило. Штормило. Наизнанку выворачивало.

И хотелось остаться здесь, в этом городе — рядом с парнем, которому я была не нужна, только бы дышать с ним одним воздухом и тем оставаться на плаву. А вдали, ну как я выживу? Ну как, когда за ребрами то и дело глохнет потрёпанная мышца?

Такая влюбленная.

И такая никому не нужная.

— Из-за мальчика своего мокроту развела, да? — услышала все-таки мои рыдания в подушку Ирина Алексеевна. Села на краешек кровати и принялась поглаживать меня по голове.

— Да, — едва ли смогла я произнести истерзанным в хлам голосом.

— Что между вами случилось?

— Между нами ничего и не было никогда, — сжала я рукой горло, пытаясь хоть как-то удержать мучительную боль внутри себя, но она рвалась из меня, душила и в то же время, словно бы укутывала в непроницаемый кокон.

— Ну, тогда и нечего слезы лить.

— Легко сказать, — лопотала я, словно безумная.

— Ну, раз так, то поплачь, Алечка, поплачь. Говорят, помогает, — в ее голосе не было слышно и капли жалости. И слава богу! Начни она меня сейчас утешать в полную силу, и я бы окончательно сломалась.

— Нет. Врут!

— Тогда просто терпи. Терпи, моя хорошая. Это сейчас тебе все кажется покрытым мраком, но однажды для тебя наступит новый день, и ты поймешь, что все сделала правильно. Приоритеты — вот что главное. А чувства? А чувства потухнут и вспыхнут вновь, только уже к другому мальчику, который будет еще лучше прежнего. Вот увидишь, так и будет. И останется только посмеяться над своей прошедшей любовью и удивиться тому, что там нашлось такого необычного, что сердце дрогнуло.

— Все! Там нашлось все! — жарко выдохнула я.

— Это тебе сейчас так кажется, Алечка. Просто кажется...

— Я не смогу без него. Уже не могу, понимаете? — рвалась я на части изнутри и сходила с ума от отчаяния.

— Понимаю, милая. Понимаю. В молодости все чувствуется так остро, на грани. И кажется, что любовь — это все, что нам нужно. Но дело в том, что эмоции далеко не главное, а пресловутая поговорка — с милым рай и в шалаше — лишь бред глупеньких экзальтированных барышень, которые уже совсем скоро начинают горько жалеть о том, что думали сердцем, а не трезвой головой.

Перед глазами тут же промелькнул образ моей матери, которая по такому же сценарию выбрала отца, а потом бросила и его, и плод их общей любви — меня — на произвол судьбы, а сама ушилась строить жизнь заново, без обременения и ненужной ответственности.

Отрезвило ли это меня?

Нет! Стало только еще хуже!

— Я так люблю его, — простонала я, не в силах более носить эти чувства в себе, — так сильно, что мне становится страшно. Просто до икоты страшно завтрашнего дня, в котором больше не будет Рафаэля. Никогда не будет, боже!

— Пойми же, милая, этот мир несправедлив и никогда не дает нам все и сразу. Бери то, что сможешь проглотить, а потом и остальное само в руки приплывет. А разменяешь молодость и возможности на ерунду и останешься с носом.

— Приплывет? — как ото сна отряхнулась я и подняла заплаканные глаза на Гофман.

— Обязательно, — кивнула женщина, — если человек твой, то он неизбежно будет рядом. И ничто не сможет вас разлучить: ни время, ни обстоятельства, ни люди. Любовь всегда побеждает, если взаимна.

— А как узнать, что она взаимна?

— Никак, — со сквозящей грустью отвела от меня глаза Ирина Алексеевна и вздохнула, — только время все рассудит и расставит по своим местам. Так как надо. И так как мы того заслуживаем.

Заслуживаем...

Конечно, слова наставницы меня не успокоили, но заставили задуматься. Я всю ночь не смогла сомкнуть глаз и все крутила в голове разные мысли, но главной билась у меня в измученной душе только одна: я должна рискнуть, должна рассказать Рафаэлю о своих чувствах и робкой надежде на то, что могу быть ему хоть сколько-нибудь интересна, что еще есть шанс получить что-то большее, чем жалкое ничего. А если и нет, то хотя бы не отдаляться друг от друга настолько, чтобы задохнуться от боли, а остаться хотя бы в какой-то мере друзьями, если это возможно...

За спрос ведь не бьют, верно? А я не виновата в том, что мое сердце забилось для него одного, сводя с ума разум и наполняя чувствами душу.

Я должна была хоть что-то сделать, выторговать у судьбы малюсенький шанс на счастье, а не сидеть сложа руки, наблюдая, как рушатся мои мечты, не оставляя мне ровным счетом ничего, чтобы выжить.

Хотя на что я надеюсь, глупая?

Наслушалась старую женщину, навоображала себе невероятное, настроила воздушных замков, а все ради чего? Ради того, чтобы еще раз пережить смерть и остаться лишь условно живой? Ради того, чтобы сойти с ума от отчаяния?

Дура! Господи, какая же я дура набитая и наивная до безобразия!

Но я решилась. Едва ли рассвет озарил комнату, в которой я провела мучительную ночь, я встала и зарядила в ноль разряженный телефон. А затем, собравшись с силами и духом, дрожащими пальцами набрала номер Рафаэля, который уже давным-давно стоял в избранном.

А потом снова и снова жала на кнопки, не веря в то, что неизменно доносилось из трубки:

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, позвоните позднее».

Жгучие слезы вновь навернулись на глаза, но я прогнала от себя мысль, что это все из-за меня, дабы не слушать докучливые речи девочки, которая возомнила о себе невесть что. Ну, было и было, а то, что я себе нафантазировала, так это мои проблемы, верно?

Да только решимость сказать правду уже горела в груди и остудить ее было нечем!

Я села за письменный стол, на котором отыскалась ручка и чистые листы бумаги, а затем начала строчить, рассказывая своему-не-своему мальчику о том, как беззаветно любилась в него. Мне было жизненно необходимо выплеснуть эти чувства, а иначе я ими попросту бы захлебнулась и пошла на дно.

«Знаешь, когда это случилось, Рафаэль?

Тогда я еще сама не понимала, что именно испытывала к тебе, но сейчас, когда прошло время, до меня наконец-то дошло, когда же все-таки вспыхнула искра, которая заставила меня загореться. Ты и я, твоя машина. Помнишь? Я спросила о том, когда же будет наш первый поцелуй, а ты ответил, что сегодня, но так и не смог сделать этого. Я в тот вечер плакала в своей комнате, обижаясь, что ты не захотел прикасаться к моим губам. И на следующий день, вспоминая, как это почти произошло, меня било током и все тело горело, мечтая о большем и воображая, как бы это было.

А дальше бег в никуда, с одной лишь целью — быть к тебе ближе. Неосознанно, но уже неумолимо.

Когда день начинается и заканчивается мыслями о тебе.

Когда прошлое больше ничего не значит.

Когда возможность дышать полными легкими появляется только в твоем присутствии.

Но я еще гнала от себя осознание того, что полностью увязла в тебе, пока не очутилась в твоей комнате. Тогда-то пелена с моих глаз начала спадать. Но оно и не могло бы быть иначе, понимаешь? Слишком идеальная картинка получилась. Ты, запах моря, дыма и сладостей, полумрак и твои объятия, «Грязные танцы», которые я впервые пропустила мимо, сосредоточившись на том, как хорошо мне было в те мгновения.

Я не забуду их никогда, Рафаэль!

Тогда я первый раз откровенно залипла на твою улыбку, а еще по-настоящему расстроилась, что ты уезжаешь на соревнования и тебя не будет рядом аж целых несколько дней. Вот тогда-то у меня первый раз дрогнуло сердце, отказываясь биться, если рядом не будет тебя.

А потом случился мой первый поцелуй. С тобой! И я не могла бы мечтать о большем. И я не способна была бы представить, что-то лучше, что случилось тогда со мной. И всему виной был ты.

Ты...

Только ты один, Рафаэль!

Все, что происходило за пределами мира, который ты для меня создал, покрылось пеплом. Антон перестал иметь значение. Совершенно! Но я так боялась потерять тебя. Так страшилась того, что ты подумаешь обо мне плохо из-за моего отца и его отвратительного поступка, что не рискнула просить у тебя помощи. А сунулась за ней к Антону.

И нет, я не жалею, что сделала это, потому что теперь я знаю, насколько ты был прав, говоря про Прохорова о том, что он недостоин меня и твоей сестры. Тогда я убедилась в этом лично, поняв для себя, что человек, который притворялся моим другом, по сути, был плесенью, от которой давно надо было избавиться.

И я сделала это. Оборвала все контакты, прекратила любое общение, но опять же боялась тебе об этом сказать, потому что четко понимала одно: поведай я тебе о реальном положении дел с Антоном, и ты бы ушел, оставив меня ни с чем. И я рискнула врать, только бы наше общение не заканчивалось.

Я так низко пала, Рафаэль, но я не жалею о содеянном, потому что благодаря этой лжи мне есть о чем вспоминать.

Прости меня! Но не за то, что обманывала, а за то, что даже сейчас понимаю: если бы можно было отмотать время вспять, то я бы сделала это снова, потому что люблю тебя, Рафаэль.

Люблю... и мне не стыдно за это чувство! Как не стыдно за ночь, которую я провела с тобой. И я рада, черт возьми, что она у меня была. И пусть мои чувства были не взаимны, но я бы ни на что бы не променяла то время, когда была абсолютно счастлива.

С тобой!

А сейчас единственное, о чем я жалею — что ушла. И не смогла сказать тебе это все в глаза. Струсила. Да, позорно струсила, что ты посмеешься над моей любовью и скажешь, что просто пожалел глупую девчонку.

Но пусть так. Пусть!

Я не хочу навязываться, но надежда — штука упрямая и живучая. И я буду искренне верить в то, что это все не конец. Сегодня в час-десять по полудню я улетаю в Санкт-Петербург, но буду очень рада, если ты приедешь и пожелаешь мне счастливого пути. А если не найдешь для меня столько времени, то хотя бы, может, позвонишь или напишешь сообщение, чтобы пожелать мне счастливого пути? А я буду ждать.

Ну, вот и все.

Спасибо, что дочитал это письмо до конца.

С любовью и надеждой, что я все еще твой лучший друг, Наполеон Алина Бойко".

С колотящимся до тошноты сердцем я сложила листок в несколько раз, не решаясь перечитать написанное, дабы не растерять остатки смелости. Порыскала в столе и, на свое счастье, нашла в нем конверт, который тут же подписала критически трясущейся рукой.

Расплакалась снова, словив очередной приступ панической атаки, а затем вскинула голову и уставилась в безгранично голубое небо, на котором уже вовсю сияло утреннее солнце. А затем прошептала, сложив руки в молящем жесте:

— Боже, пожалуйста... прошу тебя, пусть он хоть что-то мне ответит. Хоть что-нибудь, умоляю!

Но небо лишь равнодушно смотрело на меня, а я решилась одеться и выйти из комнаты, крадучись добираясь до прихожей.

— Ты куда это собралась? — нахмурившись, спросила Гофман, выглянув бесшумно из кухни, чем почти до смерти меня напугала.

— Я скоро вернусь, Ирина Алексеевна.

— Ой ли?

— Обещаю.

— Только не дури, девочка. Не стоит он того, — я поняла, что наставница имеет в виду Рафаэля, но спорить не стала. Какой в том смысл? Она его не знала и искренне верила, что советует правильно.

А я искренне верила в то, что должна сделать то, что задумала. И через полчаса уже стояла перед высоким кованым забором семьи Аммо, но постучать или позвонить так и не решилась. Да и боялась дико наткнуться на Розу Львовну, уж она-то точно сделала бы все, чтобы мое письмо никогда не нашло своего адресата. Да и Адриане звонить было бесполезно, она практически переехала к Костику и по уши потонула в любви.

А тут я со своими откровениями.

А потому я сделала то единственное, что мне оставалось. Еще раз попробовала набрать Рафаэля, но снова наткнулась на безжизненный голос робота, говорящий мне о том, что абонент все еще не абонент.

Что ж...

Выбора нет.

Я шагнула к почтовому ящику, опустила туда свое письмо, а затем рванула прочь, не замечая, как смотрят мне вслед глаза парня, который был мне другом, а стал никем. И все верила, все ждала и надеялась, что мое признание сделает свое дело.

Что случится чудо!

Вот в аэропорт приехала Адриана с Костей, желая мне успехов, блестящих партий и уславливаясь не терять связь. Вот и Прохоров заявился, обнимая меня при Гофман и заявляя, что летит сначала в Питер на пару дней, а потом уже в Москву. Но я не посмела при наставнице устраивать сцен. Лишь наклонила голову и тихонько прошептала Антону, что если он не уберет от меня свои руки, то я за себя не ручаюсь.

Тот лишь хмыкнул, но уступил.

А я все продолжала крутить головой, с затаенной надеждой ожидая, что вот-вот случится невероятное и я увижу парня, ради которого хочется жить и дышать. И хотя я понимала, что письмо — это ведь не эсэмеска и до Аммо дойдет не так уж быстро, но все же не теряла надежды и продолжала ждать.

Пока не стало слишком поздно.

Пока самолет не взлетел в небо, оставляя мой родной город позади.

Пока холод столицы не обжег мои усталые, опухшие от непролитых слез веки. Вот тогда-то я и вывела свой телефон из авиарежима. Спустя всего пару секунд он завозился в моей руке, а я едва ли не упала в обморок, видя, кто именно мне написал.

Его имя, словно стрела, пронзило мое измученное сердечко, которое заколотилось с такой силой, что тело загудело, как высоковольтные провода. И по венам вместо крови побежал концентрированный адреналин, заставляя легкие работать на износ, качая кислород с такой силой, что становилось муторно.

Но какое же сладкое это было ощущение!

Надежда!

Любовь!

Радость!

Облегчение и благодарность богу за то, что он услышал мои мольбы.

— Спасибо! — прошептала я, а затем кликнула на сообщение, позволяя ему открыться в полном объеме.

И тут же нахмуриться оттого, что вместо букв передо мной была лишь звуковая дорожка.

— Голосовое? — прошептала я и поднесла трубку ближе к уху, чтобы услышать самый любимый голос на свете.

А в следующую минуту сгорела дотла. От меня остался только скукоженной остов и боль, сквозящая в каждой клеточке. Надежда умерла.

И Алина тоже...

Все рухнуло. Все зря. Все было напрасно....

На том проводе зазвучала лишь запись разговора Рафаэля и Антона, где последний признавался, что всегда был в курсе моих симпатий к его персоне. Ничего для меня нового, но в то же время закономерный итог, подводящий все мои надежды под эшафот.

Аммо все знал.

Черт возьми, он все знал с самого начала и молчал, видя, как я наивно позволяю над собой насмехаться. Но ему было плевать. Плевать, с каким человеком я хотела связаться. Он просто выполнял уговор. А теперь лишь кинул мне эту подачку, как собаке кость, только бы я не кинулась утешаться в объятиях некогда лучшего друга. И да, это была она — незамысловатая и ничем неприкрытая жалость.

— Лучше бы убил, чем так, — прошептала я, сглатывая прогорклый ком и стирая с глаз жгучие слезы. Потому что это была даже не точка, а пуля, выпущенная мне прямо в висок.

Хладнокровно. И человеком, которого я любила всем сердцем...