Глава 47 – Автопилот

Рафаэль

Честно?

Я не помнил, как жил последующие несколько месяцев. Просто это как-то происходило и все. Да, время критически замедлилось, минуты тянулись муторно, долго, заставляя задыхаться от боли, тоски и отчаяния, которые с каждым днем душили меня все сильнее.

Хотелось просто лечь и сдохнуть.

Но тело продолжало свое жалкое существование, ломая кости изнутри и накачивая вены ядом.

Я забросил спорт. Я забил на друзей. Я погрузился в состояние какого-то гнетущего и жуткого анабиоза, где нет красок, где пахнет гарью, где стыло и темно. И я совсем один.

Спустя примерно месяц мать пригласила в дом мозгоправа по мою грешную душу, который, в общем-то, ничем не помог. Он задавал мне какие-то глупые вопросы, а я смотрел на него и молчал, выжидая лишь одного: когда же ему надоест и он наконец-то свалит из моего разрушенного до основания мира куда-нибудь подальше.

Конечно, мать на этом не остановилась. Все бегала вокруг меня, как неугомонная, заламывая руки и причитая о том, как ей тяжело видеть меня таким.

Ей тяжело, видели ли...

Смешно, да?

Но я не стал утруждаться в пояснениях и обсуждениях. Я просто смотрел на Розу Львовну пустым взглядом и понимал, что все люди вот такие — чего-то вечно хотят до усрачки, а потом пинцетом рвут себе на жопе волосы, будучи недовольными тем, что их желания исполнились, но не так, как им было нужно.

Нет, ну серьезно? Мать же хотела, чтобы Алина Бойко исчезла из моей жизни навсегда? Ну так получи и распишись. А от побочных эффектов никто, увы и ах, не застрахован.

— Это просто ужасно, Рафаэль. Ужасно, слышишь?

— Слышу, — кивал я, глядя в окна на низко нависшие над землей тучи. Значит, скоро будет дождь — хорошо. Я в последнее время как-то стал недолюбливать солнце.

— Вы не дети, а сплошное разочарование! Адриана совсем забросила Академию, связалась с этим Мельником, так еще и в Москву собралась, поступать в театральный. А ты?

— Не беспокойся, мам, я в театральный не собираюсь, — пожал я плечами и прикрыл в изнеможении глаза.

Устал. От боли устал. От несмолкаемого крика собственного разбитого вдребезги сердца. От чувств, которые с каждым днем требовали дозу любимого человека, а я не мог им ничего дать. И себе! И каждый день снова и снова внутренне умирал, гнил и разлагался, чтобы на рассвете вновь пройти очередной круг ада.

— Смешно тебе? — все бушевала мать. — Ты как поступать вообще собираешься? На учебу забил, на будущее свое тоже. И из-за кого? Из-за какой-то...

— Только посмей, и это будет наш последний разговор — вот тебе мое слово, — предостерегающе заткнул я мать и посмотрел на нее, как на пустое место, а затем усмехнулся совсем невесело и покачал головой. — На что ты рассчитываешь? Нет, серьезно? Ты искренне веришь, что если продолжишь сыпать оскорблениями в адрес Алины, то что-то сможешь изменить в моей голове и сердце? Раз и магия? Тебе сколько лет, мам, что ты веришь в чудеса?

— Много, чтобы понять, что ты теряешь драгоценное время на ерунду, сын. Пройдет месяц, да даже пусть и год, и ты поймешь, что все было пустое, бессмысленное.

— Отлично, — кивнул я, ловя болезненный спазм за ребрами, — встретимся через год и посмеёмся. А пока я вот такой — разбитый. Понятно? И улыбаться только потому, что тебе вдруг приспичило, я не собираюсь.

— Дурак! — рявкнула мать, но я ничего ей не ответил и продолжил свое нехитрое занятие — бесконечное созерцание вида за окном. Нет, конечно, родительница что-то еще предъявляла мне, топала ногами и сотрясала воздух, но спустя минут двадцать выдохлась и наконец-то ушла.

Я остался там, где и был — на дне.

Следующий грандиозный скандал с Розой Львовной случился уже после окончания школы.

Признаться, я даже не помнил, как сдал экзамены и получил аттестат. Эти детали просто прошли мимо меня и стерлись из памяти. На выпускной я тупо не пошел, зависнув на пару с зеленым змеем на своем утесе до самого утра. А затем подал документы не в столичный вуз, хотя мог, и предложения были выгодные даже без вступительных экзаменов.

Но я не нашел в себе силы сделать это. Представлял, что буду на тысячи километров ближе к Ней и всего просто через мясорубку перекручивало. Страх. Боль. Тоска. Я тупо боялся, что наломаю дров, сорвусь и снова вываляю свое израненное сердце в дерме.

Укатил в Краснодар.

И вот тут у матери окончательно пригорело.

Она бушевала, грозилась лишить меня средств к существованию и наследства. Пыталась запугать еще какими-то карами небесными, но я стоял на своем жестко: я остаюсь в регионе и точка. Я просто не переживу еще один раз, если встречу Алину с другим.

Сойду с ума.

Слечу с катушек.

Себя потеряю окончательно.

Нет, лучше буду тихо скулить тут и возможно однажды, спустя вечность или чуть больше, я научусь дышать заново. И, видя ее во сне, не скукожусь от муки, а улыбнусь, радуясь, что у нее там, в ее новой жизни без меня, все хорошо.

А пока так — по горящим углям.

С матерью мы не общались ровно год. Я не приезжал домой, она не искала со мной встреч и не настаивала на общении, а мне было вообще-то все равно и ничего не надо. Я учился, но без особого фанатизма. Зато продал квартиру в родном городе и купил чуть поменьше и пафоснее, но уже в Краснодаре, а на остаток и собственные накопления арендовал помещение и открыл свой первый спортзал, просто потому что на тот момент спорт был единственным, в чем я отлично соображал и был подкован. А тот неожиданно дал нехилый выхлоп, хотя я вообще не напрягался. Просто искал хоть какую-то отдушину, чтобы чисто визуально выглядеть нормальным парнем. Таким, как все.

Не уверен, что получилось, но дело мое удивительным образом перло как на дрожжах. Возможно, этому способствовали еще в свое время раскрученные социальные сети. Но и я на месте не стоял. На базе клуба открыл первый протеиновый бар, что сразу стало настоящей бомбой среди качков. А спустя полтора года неожиданно понял, что мне срочно нужен дополнительный бухгалтер, так как новые точки в городе вблизи спортивных и фитнес-центров росли как грибы после дождя.

Но, несмотря на все это, я продолжал гнить заживо.

Вишенкой на торте и хоть сколько-нибудь отдушиной для меня стало открытие обычного кафе прямо напротив института с названием «Моя прелесть», где коронным напитком был конечно же авторский чай с персиком.

Да. Я все еще болел ею — девочкой, которая пришла, разнесла меня в щепки и навсегда оставила.

Но лечиться я уже даже не пробовал. Просто перешел на паллиатив и покорно ждал, когда же наконец отмучаюсь. Потому что ничего не приносило радости.

Ничего!

Ни бабки, ни девушки, ни путешествия, ни даже экстрим. Я забивал свое тело татуировками, дабы иглой хоть ненадолго заглушить душевный вой и вопли обезумевшего сердца, но и это было напрасно. Периодически правда становилось еще хуже, когда я не выдерживал и все-таки лез в сеть, чтобы найти там образ Бойко. Слишком скучал. Слишком она до сих пор была мне позарез необходима.

Хотя кого я обманываю? Я маниакально следил за жизнью Алины. Один раз даже купил билет на ее спектакль, но приехать так и не решился, а после пил несколько дней, ругая себя за трусость. Но остановиться не мог, так и наблюдал со стороны, как Бойко из обычной балерины превратилась в настоящую приму, на аккаунт которой было подписано уже несколько сотен тысяч человек. Она блистала на сцене Мариинского, улыбалась на камеру и выглядела абсолютно счастливой.

А я был совершенно пуст. Так и пролетело больше трех лет, но они не изменили ровным счетом ничего.

Я любил.

Люблю.

И буду любить ее всегда.

Так я и дышал пеплом, пока в один прекрасный вечер, зависая в клубе, в поисках очередного ничего не значащего знакомства, не пересекся со своим прошлым.

Глаза в глаза и где-то за ребрами завозилась совесть. Странное для меня чувство, но да, как оказалось, и мне оно не чуждо. И сразу услужливо всплыло в памяти лицо девочки, которой я воткнул нож в спину. И перекошенная от предательства физиономия лучшего друга, когда он понял, что все рухнуло.

Теперь я знал, что он чувствовал тогда.

Так же, как и то, что Вероника Истомина не предавала Ярослава Басова. У меня было три с половиной года, чтобы детально выведать про нее все. И я даже пробовал подойти к ней в институте, в котором мы, кстати, вместе учились, чтобы хоть как-то извиниться за свой поступок. Но как такое простить?

Поэтому...

Теперь у меня была лишь одна попытка, чтобы снова стать гребаным Джокером, но заставить этих двоих переиграть свою историю, потому что иначе это был бы дохлый номер.

Улыбнулся и попер...

По правде говоря, я переживал за целостность и сохранность своих зубов. Честно? Если бы я не тупо оказался ненужным, а меня некогда именно насильно и столь грязно разлучили с моим Наполеоном так, как однажды я сам раскидал Ярика и его Нику, то точно бы в мясо раскрошил челюсть того, кто это сделал.

Но Басову, как и любому оскорбленному в лучших чувствах мужику, было тяжело признаться в том, что его как следует отпинали по яйцам. Да и показать мне, что он вышел из этого сражения без ран и ссадин, Ярославу было жизненно необходимо.

Шутки ли — больше трех лет прошло.

Но я знал, что у бывшего лучшего друга ничего не перегорело. Мне достаточно было один раз поймать его взгляд в мерцающем огнями стробоскопа ночном клубе, чтобы понять — Басов любит свою монашку еще больше, чем это было в школьные годы.

А смысл в чем? В том, что я жалел о содеянном? Или может быть в том, что как раз таки НЕ жалел? Потому что тот прошлый Ярик был эгоистичен, самонадеян и слеп. И скорее всего, больше любил не свою Истому, а самого себя. Потому что главное было одно: чтобы я не наворотил и какого дерьма не навалил в эту их историю любви, окончательный приговор вынес все равно Басов.

Я знал, как именно он добивал свою Нику, только чтобы спасти собственную гордость.

Он даже шанса ей не оставил.

Так в чем я, по сути, виноват? В том, что дал ему повод занести над шеей любимой девушки лезвие гильотины? Ах, какой я нехороший, правда? Нет, вся соль в том, что Королева на шахматной доске вдруг сама пожелала стать пешкой.

Вот и все.

Но теперь все встало на свои места. В этой партии было два варианта: забыть все или понять, что ничего не изменилось, а только трансформировалось во что-то большее и самое главное — настоящее. В любовь! Я теперь я точно знал, что это случилось. Я видел такое же отчаяние и пустоту каждый день в собственных глазах, когда смотрелся в зеркало. Тоже увидел и во взгляде Ярослава.

И я был обязан все исправить. Кто, если не я?

Что же до Истоминой и предоставлении и ей медвежьей услуги? Да хрен там! Она из зашуганной тихони превратилась просто в первоклассную красотку, но продолжала отшивать всех и каждого, кто осмеливался к ней подвалить, с завидной регулярностью. А уж желающих было хоть отбавляй.

И боль в ее глазах каждый раз с размаху била меня наотмашь.

Девчонка меня все еще ненавидела. Прошу не путать с: недолюбливала или была равнодушна. Вероника Истомина с огромным удовольствием выпотрошила бы меня, а затем молча наблюдала, как я подыхаю, не моргнув и глазом и не испытывая даже толики жалости к моей бренной душе.

В точности, как и я когда-то поступил с ней.

Но эта девочка была чертовым ангелом во плоти. Даже нашла в себе силы простить и подружиться с той, кто шла в авангарде тех, кто травил и издевался над ней в школе. И теперь пришла моя очередь, чтобы вернуть ей долг. И некогда лучшему другу тоже. Пусть и в очередной раз сделав пакость. Ну а кто не без греха, верно?

И началось кино...

Басов клюнул на мой крючок легко и непринужденно, а вот дальше оставалось лишь по максимуму прятаться в тени, ибо карающий взгляд Истоминой резал меня не хуже острого скальпеля. Она понимала все без излишних слов и пояснений и, наверное, думала, что это очередная жестокая игра, как это было в школе.

Но все равно неотвратимо тонула в своих чувствах, сдавая позиции одну за другой.

Я так им завидовал...

Несколько раз даже напивался вусмерть, так как просто сжирал себя изнутри. И рисовал, бесконечно рисовал свою любимую балерину, воскрешая из памяти ее тоненький образ, который даже по прошествии стольких лет так и не вытравился из моей памяти. Я помнил каждую ее родинку, глубину и сияние голубых глаз, запах персиков, бархатистость кожи и огонь ее тела, что лишь однажды я познал на вкус.

Никогда!

Ни до, ни после нее я не испытывал ничего даже близко похожего на тот нереальный кайф, что пережил с Бойко. Все, что я имел тогда, и все, чем довольствовался сейчас, было абсолютно пресным на вкус. Но я все равно не опускал руки, снова и снова пытаясь затереть воспоминания о девочке, которую до сих пор любил больше, чем самого себя.

А теперь я заполнял свою жизнь всем, чем только под руку попадалось, лишь бы ее забыть. Да только все никак не получилось.

Но эта осень, где я смог соединить вновь два влюбленных сердца, хоть немного, но согрела меня. Нет, за ребрами у меня не отболело, но мне стало реально легче дышать. Будто бы я наконец-то прокашлялся от гари и копоти своего сгоревшего до снования мира. И нет, это не было легко, но однажды я все-таки посмотрел в сияющие счастьем глаза Вероники Истоминой и влюбленную физиономию Ярослава Басова и понял, что все было не зря.

Хоть что-то я смог исправить в своей жизни.

Хоть кому-то помочь.

Хоть кому-то...

И не просто исправить, а заставить верить. Себе верить. И партнеру своему тоже. Раз сказал: люблю, то соответствуй. Раз пришел и подарил сердце, то не спрашивай, какой дорогой, потому что это совершенно неважно.

Черт, я такое дерьмо!

И мне впервые было физически тяжело ломать эти гребаные дрова. Но я это сделал, а затем с гордостью смотрел на содеянное — Ярик и Ника были вместе. И плевать им было на какого-то там мудака Рафаэля Аммо, который вечно лез в их жизнь и отборно гадил на их головы.

Хренов голубь.

Курлык...

Они снова были вместе, а я вновь остался один. В своем потухшем мире, где удовольствие от возвращенного сторицей долга быстро сошло на нет, осталась только приторная горечь на языке, да стук уставшего от этой пустой жизни сердца.

Пока однажды, где-то в середине декабря мне вдруг не позвонил он — мой некогда лучший друг, отношения с которым я думал, что уже окончательно разорвал в клочья, причем сам, подбавляя в топку их с Истоминой боевого огня все больше и больше керосина.

— Привет, Раф.

— Привет, Бас.

— Скучал по мне?

— Смертельно, — улыбнулся я и прикрыл глаза, терпеливо выжидая оглашения той причины, по которой мне позвонили.

— Ладно, опустим ненужные любезности.

— Опустим, — услужливо поддержал я.

— Я позвонил, чтобы хоть и запоздало, но сказать тебе спасибо.

— О, — тихо рассмеялся я, — дай угадаю за что. За то, что слил Истоминой за наш спор? Или за то, что перевел ей немного деньжат?

— Нам это было нужно, — я ушам своим не поверил. Да неужели до Басова дошел смысл моих поступков? Сомнительно, но окей...

— Да, навык разговора ртом развивается только после шоковой терапии, — не удержался я от издевки, слыша, как недовольно сопит в трубку бывший друг.

— Раф...

— М-м?

— Как ни крути, но я тебе должен за свое счастье.

— Сдачу оставь себе, — отмахнулся я, ловя острый приступ обжигающей зависти. Что уж тут? Я был обычным человеком и не мог ничего с собой поделать.

Я тоже хотел, чтобы меня любила та, к которой тянулось мое сердце. Чтобы я был ей нужен. Чтобы хоть однажды испытать вот это сладкое ощущение, когда чувства взаимны, а завтрашний день не страшен, потому что рядом есть ОНА.

— Ладно, как знаешь, но я по тебе правда скучаю, — прощаясь, произнес Басов, а меня наконец-то вставило.

— Я по тебе тоже, яхонтовый ты мой.

— Вау! Тогда, может, приедешь в гости, м-м? Порадуешь нас своей нашпигованной пирсингом физиономией?

— Не думаю, что Истома будет счастлива меня видеть.

— Истома наконец-то постигла чертоги твоего совершенно долбанутого разума.

— Какая честь, — снова рассмеялся я.

— А если серьезно, Рафаэль?

— Ну давай попробуем, — со вздохом согласился я на все, но то, что последовало дальше, никак услышать не ожидал.

— Ладно. Мы тут собираемся большой и развеселой компанией за город махнуть на Рождество: шашлыки, баня, горка, все дела. Приезжай в гости. Обещаю — будет весело.

— В Москву? — переспросил я вмиг охрипшим голосом.

— Ну да.

— Слушай..., — сердце забилось где-то, ни то в горле, ни то в пятках.

Москва...

Это же так близко от нее!

— Что? У тебя уже какие-то планы есть на эти дни?

— Нет, но...

— Тогда буду ждать тебя, Аммо.

— Я подумаю, Бас, — рубанул я и отбил звонок, пока мой разрушенный внутренний мир в штыки воспринимал это приглашение. Тело мелко трусило, а сознание накрывало панической атакой.

Ни хрена я не иду на поправку! Даже близко! Я одержим своим Наполеоном еще больше, чем три с половиной года тому назад. Меня же форменно ломает от одной мысли, что Алина тоже может быть в это время в Москве. А что? От Питера же рукой подать, да и вообще...

А-а-а!!!

Две недели меня разматывало как в адской центрифуге. Я ни о чем не мог думать, кроме как о том, что до одури хотел стать к ней ближе, но в то же время страшно боялся этого. Что я тогда сделаю? Бахнусь ей в ноги и выдам все как есть: что моя жизнь — абсолютная пустышка без нее?

Она же только посмеется и снова зашвырнет меня на девятый круг ада.

Но как бы мне ни было больно, муторно и страшно, я все же за сутки до назначенной встречи все-таки купил билет на самолет, а потом открыл мессенджер и написал Басову всего лишь два слова:

«Я приеду».

Ответ не заставил себя ждать. Адрес сбора и смайлик с сердечками вместо глаз.

А я улыбнулся и отправился собирать вещи в дорогу, еще даже не догадываясь, в какую жестокую игру решил сыграть со мной мой бывший лучший друг...