Глава 50 – Прививка от одиночества

Алина

Сентябрь в этом году не переставал удивлять меня снова и снова своим непостоянством. Еще вчера он хлестал по щекам холодным ветром и дождем, а сегодня вновь вернул в столицу лето. Яркое, безоблачное небо ослепляло, тут и там летала паутина, и птицы пели так громко, что почти заглушали бесконечный рокот мегаполиса. А я очень скучала по хмурому Питеру, по его брутальной суровости и бесконечным узким улочкам, в которых притаилась история. Здесь, в Москве, до блеска вылизанной и удобной, я все еще ощущала себя чужой и не могла привыкнуть к этому кипучему ритму и к людям, которые словно заводные механизмы спешили по своим делам, не замечая ничего вокруг.

Но я старалась жить. Точнее, заставляла себя делать это. В редкие выходные шла в кино и покупала билет на самый позитивный фильм, который только был в прокате. Или шла в магазин и что-то там покупала для себя, пытаясь быть обычной девчонкой, такой же, как и все.

Вот и сегодня, я насильно притащила себя в парк Новодевичьи пруды, чтобы покормить уток и надышаться последними теплыми деньками в этом году. А еще пыталась поймать хотя бы мизерное вдохновение, чтобы худо-бедно реанимировать свои социальные сети, которые я совсем забросила после смерти Ирины Алексеевны. Но ни на что новое сил у меня не хватало, так и публиковала какие-то старые фотографии, рассказывая своим подписчикам о придуманных мной повседневных хлопотах. Обязательно счастливых. Обязательно без упоминания, что пришлось покинуть Питер и переехать в столицу, потому что ожидаемо посыпались бы закономерные вопросы, а мне снова стало бы бесконечно больно.

Я бы ни за что не разменяла один город на другой, если бы не хотела убежать от своего горя. Слишком сильного и слишком личного, чтобы выставлять его на всеобщее обозрение. Так и жила, подавая свою пустую жизнь под соусом из ничего не значащих фактов. И комментарии закрыла, чтобы лишний раз люди не спрашивали то, о чем отвечать совсем не хотелось. Вот — этот белый шум, все, что я могу вам дать. На большее нет, ни сил, ни желания.

— Девушка, здравствуйте, — услышала я зычный мужской голос и вздрогнула, открываясь от бесплодного созерцания водной глади.

— Да? — вскинула я глаза и увидела перед собой парня примерно моих лет или может чуть постарше.

Крепкий, высокий, темноволосый, с резкими, но не отталкивающими чертами лица и добрыми карими глазами, которые смотрела на меня одновременно печально и с отчаянием.

— Это вам, — протянул он мне букет, а я машинально его приняла отработанным за годы выступлений на подмостках движением.

— Мне? — спустя секунду удивленно вскинула я брови.

— Да, — кивнул он, а затем сделал шаг назад и скривился, будто бы пытался держать лицо, за фасадом которого скрывалась боль разбитого сердца.

— Они очень красивые, — посмотрела я на нежные бутоны и добавила, — зря она не пришла.

— Она пришла, — пожал тот плечами, — но цветы не приняла.

Я не нашлась что ответить, а незнакомец и не ждал от меня больше ничего. Только развернулся и пошагал прочь, натягивая на голову капюшон своего худи. И вся его фигура говорила о том, что он раздавлен, что ему больно и обидно. Что это конец, и никто не позволит переиграть вот этот жизненный спектакль по новой. Потому что в нем не было репетиций, стерва-судьба была слишком притязательным зрителем, чтобы давать человеку возможность хотя бы раз попробовать ошибиться.

Нет, эта жестокая тварь радовалась и хлопала в ладоши, когда мы запинались и падали. И злилась, когда все шло гладко, коварно придумывая, как подставит подножку в самом неожиданном месте.

Я выучила ее кровожадную натуру наизусть.

Настроение окончательно испортилось от вида этой несчастного, разбитого незнакомца, а потому я посчитала, что хватит с меня прудов с утками. И, подхватив букет, я двинула в сторону метро. Но какого же было мое удивление, когда я вошла в вагон, села на свободное место, а рядом со мной оказался все тот же парень в капюшоне с грустными глазами.

Мы посмотрели на друг друга удивленно, а затем мне кивнули и произнесли:

— Максим.

— Алина, — ответила я, и мы снова замолчали, но ненадолго, потому что вдруг парень подался ближе и с затаенной горечью произнес, кивая на букет, который лежал у меня на коленях.

— Встречались с десятого класса, первая любовь и все дела. Я думал, ей на Новый год сделаю предложение, а она сегодня порвала со мной.

— Причина? — спросила я, понимая, что человеку элементарно необходимо выговориться.

— Да черт ее знает. Сказала, что дело не во мне, а в ней.

— Банальность обидела?

— Скорее неожиданность. Вчера ведь все было хорошо, а сегодня все рухнуло, как будто бы ничего и не было.

— А попытаться вернуть?

— Я попытался. Она сказала, что не нужно рвать друг другу сердце и пробовать реанимировать то, что давно умерло. Она любит другого. Не меня.

— Зато честно.

— А разве это честно? — горько усмехнулся парень. — Еще вчера она говорила, что жизни без меня не видит, а сегодня феерично переобулась в воздухе. Значит, лгала. Значит, слова ее ничего не значат. А любовь ведь не уходит и не приходит за один день. Но врать-то зачем?

— Из жалости, — задохнулась я от застарелой боли и зажмурилась, отворачиваясь, не в силах просто так пропустить мимо себя воспоминания единственной ночи, где до меня снизошли и подарили счастье просто потому, что я вызвала острый приступ банального сочувствия.

— Знакомо, да? — как-то в моменте понял новый знакомый всю мою сердечную катастрофу, а я не нашлась с тем, чтобы соврать, как это всегда бывало.

— Да, — кивнула, до боли прикусывая щеку изнутри.

— И давно?

— Больше трех лет прошло, — пожала я плечами, ощущая, как качающая кровь мышца за ребрами затроила и заскулила оттого, что я посмела щедро посыпать ее раны солью горьких воспоминаний.

— Вот черт, — покачал головой парень, — для меня это неутешительный прогноз.

— Любовь — это в принципе больно.

— Рано или поздно, но так будет, да. Теперь я это понимаю.

И мы синхронно тяжело вздохнули, каждый погружаясь в свои невеселые мысли. А затем я вздрогнула и подскочила на ноги, понимая, что за разговорами и раздумьями прозевала свою остановку.

— Вот черт! — но не обратила внимания, что парень последовал за мной, а уже на выходе из метро пошел рядом, правда, выдерживая небольшую дистанцию.

— Я не сталкер, просто это правда моя остановка, — развел он руками, замечая мой удивленный взгляд. А я лишь кивнула и пошагала дальше.

Но уже спустя пару минут мы вновь начали говорить. Просто потому, что было странно оттого, что мы шли рядом, но молчали.

— Как ее звали?

— Маша. А твоего?

— Рафаэль, — пожала я плечами.

— Уф, сколько пафоса в этом имени, — скривился парень, а я улыбнулась.

— Он был простым и родным настолько, насколько это вообще возможно.

— А моя, наоборот — все равно, что царица египетская. Хоть и Маша.

И мы почему-то легко рассмеялись на эту несмешную шутку, а затем принялись молотить языками обо всем подряд, словим синдром «попутчика», когда не стесняешься выплеснуть постороннему человеку то, что накопилось в груди, резонно думая, что это знакомство скоро себя изживет. Вот только у нас получилось иначе.

Мы с этим парнем были мистически похожи. К обоюдной неразделенной любви добавилось еще и то, что отец Макса всего лишь год назад скоропостижно ушел из жизни — оторвался тромб — сел в кресло после работы и умер. Может быть, именно поэтому всего через месяц мы уже были не разлей вода, а через полтора я знала всю его компанию, которая всем составом как-то завалилась ко мне на спектакль «Ромео и Джульетта», где и задарила меня цветами.

Новый друг стал моей прививкой от одиночества.

И, знаете, потихоньку, но мы оба как-то начали выздоравливать. Макс помогал мне отбиваться от настойчивого внимания объявившейся из ниоткуда матери, а я просто поддерживала парня изо всех сил, видя, как он мучается от все еще пылающих чувств к своей роковой Марии. Я ее даже увидела однажды: красивая, конечно, стройная, в глазах лед и холод. Мимо такой девушки просто так не пройдешь, а обязательно обернешься и запомнишь.

А вот Рафаэля я Максу не показала. Не смогла. Я до состояния животного ужаса боялась зайти к Аммо на страницу в сети и увидеть, что он безусловно счастлив. С другой.

Я бы этого уже не пережила.

Сломалась бы.

А дальше только по инерции: есть, пить, танцевать и плакать.

Нет уж, я почти научилась дышать заново. Почти ожила. Почти приспособилась без насилия над собственным телом улыбаться. Почти перестала рыдать по ночам в одинокой квартире, вспоминая о прошлом, дорогом, но минувшем навсегда.

А еще я почти поверила, что судьба перестала ставить над моей потрепанной душой свои жестокие опыты. Оказалось, что нет. Я была ее любимой марионеткой.