Глава 10

– Хр-р… Хр-р…

«Красный» дергался на брусчатке и почему-то держался не за причинное место, а за горло. И хрипел. Страшно так.

Я бросился к журналисту, перевернул его на спину. Парень начал синеть. Етить-колотить! Да он подавился жвачкой. Каратист хренов… Я попытался залезть пальцами в рот Полу, но без толку. Что же делать? Вроде прием первой помощи какой-то был для поперхнувшихся. Бить по спине? Нет, не то. А что же? Я перевернул журналиста обратно на живот, просунул и сцепил руки под диафрагмой.

– Разве спарринг не закончен? – К нам подошел Левин, за ним подтянулись гости. – Ему плохо?

– Он подавился. Сейчас сдохнет от удушья.

– Хр-р…

– Вызову скорую! – Левин бросился в дом.

– Не успеют.

Я нажал под диафрагмой кулаком, еще раз. Пол сильно дернулся, выплюнул жвачку. Втянул со стоном в себя воздух. Потом встал на карачки, еще раз вдохнул. Всё. Будет жить.

– Ю а факинг, идиот… – я пнул от злости встающего на ноги журналиста по пятой точке.

Рэд покачнулся, попытался поймать равновесие, пара шагов и… долбодятел падает в бассейн. Рыбкой. Громкой всплеск, пузыри.

Такого шоу гости Левина еще не видели. Открыли рты, замерли.

– Черт!! Он же сейчас потонет… – Я не раздеваясь нырнул в бассейн, схватил барахтающегося Рэда за шкирку, дернул к бортику.

Тут уже подключились гости, в десять рук нас вытянули обратно.

– Завтра об этом вся Москва будет судачить, – себе под нос пробормотал прибежавший обратно Виктор-Луи и уже нам, громче сказал: – Пойдемте, найду, во что вам переодеться.

Покачивающегося Рэда подхватили его коллеги, увели в ванную. Я отряхнулся и, шлепая, поднялся на второй этаж. Провел пальцами по клавишам пианино. Нет, кучеряво живет Левин. Можно, можно устроиться и в Союзе при сильном желании и везении. Оказывать властям важные услуги, ни в чем не знать отказа.

– Ефремова уехала домой… – ко мне поднялся Виктор с халатом в руках. Точно таким же, который был на нем. – На, переодевайся, он чистый.

– С чего бы это? Такое шоу устроили.

– Сказала, что такой пошлости с драками и пьянством она не ожидала. Да не так уж мы много и выпили… – Левин забрал у меня мокрую одежду, открыл дверь балкона. На нем были протянуты обычные советские веревки для сушки. – Имей в виду. Эта Китти…

– Да она страшная, как крокодил… Что ты! Я к ней на пушечный выстрел не подойду.

– Я о другом. Она травку где-то достала. Предлагает всем.

– Вот дура. Ее же вышлют на хрен за такое…

– Не вышлют. Она позитивно настроена к СССР, объективно пишет. Ты, кстати, знаешь, что в отделе пропаганды ведут учет публикаций каждого аккредитованного в Союзе журналиста?..

Левин развесил мои вещи, закрыл балкон.

– Не знаю, но догадываюсь. Как там Красный? Жив?

– Плохо ему. Яйца болят, горло саднит. Но просил не вызывать скорую. Это же сразу в сводки попадает. Особенно когда иностранца забирают. Сейчас налью ему «Метаксы». Мне из Греции бутылочку привезли – прямо лечебная амброзия.

– Ага, одно лечим, другое калечим.

– Слушай, ты ему специально зарядил по шарам?

– Ага. Пусть почувствует разницу между карате-балетом и обычной дракой. Резко поумнеет, вот увидишь.

– Ладно, посмотрим… – Луи тяжело вздохнул. – Завтра, к бабке не ходи, на Лубянку или в ЦК дернут, объяснительную писать. Тут половина гостей стучат. Имей, кстати, в виду.

– Да я и сам отпишусь по тебе, – хохотнул я, хлопнул рукой по плечу Левина. – Да не бледней ты так, Витя, пошутил я. Слышал анекдот? В тюремной камере сидельцы спрашивают друг друга: за что сидишь? Первый говорит: рассказал политический анекдот. А ты? Второй: я слушал политический анекдот. Спрашивают третьего: а ты? Тот: за лень! Вся камера в непонятках, просят пояснить. «Да был на вечеринке. Один рассказал политический анекдот. Иду домой и думаю: сейчас, что ли, донести или завтра утром? Ладно, думаю, завтра утром успеется. Ночью забрали!»

Левин не засмеялся. Даже не улыбнулся. Видать, и вправду сидел он на киче и постукивал. Как говорится, не рассказывай в доме повешенного о веревке.

– Ладно, пойдем, курнем шмали. Будет хоть о чем в отчетах писать кураторам.

Тут Витя хотя бы криво улыбнулся:

– Я тебя предупредил!

Без кислого лица Ефремовой-Юхневский веселье пошло поживее. Ко мне выстроилась очередь с просьбой приспустить рукав халата – народ разглядывал Арни, просили телефончик кольщика. Отделывался шуткой о секретной экспериментальной лаборатории. Интересно, когда у Шварца начнется карьера в Голливуде, вспомнят ли об этой татухе? Вполне могут появиться вопросы. Все-таки на пол-лица Терминатор очень похож на актера. Но сейчас он, кажется, известен пока только любителям немецкой порнухи.

Пришел бледный Пол. Волосы торчком, веко дергается. Помялся в сторонке, потом все-таки подошел, поблагодарил за спасение. Посыпались вопросы, что за прием я использовал для откачки журналиста.

– Честно сказать, не помню название – на занятиях по военной медицине показывали, – отговорился я.

– Вы не против, если я напишу о нем в газете? – в разговор влезла Китти. К этому моменту мы уже с Полом распивали мировую.

– Конечно, не против. Напишите, что это подарок советских медиков.

– Как называется метод? – В Китти проснулся окончательно журналист, она достала из сумочки блокнот.

– Пусть будет красный метод, – я подмигнул Полу. Тот потер грудь, засмеялся. Вот же лось! Получил по яйцам, поперхнулся жвачкой, занырнул в бассейн и хоть бы что. Прямо хоть бери его в «Гром».

Мы еще выпили, я посмотрел на часы. Надо звонить жене, предупреждать. Китти тем временем зарисовала способ захвата задыхающегося, показала мне. Потом попросила продемонстрировать на ней. Я отказался. Гости начали пробовать друг на друге, и тут, наконец, подали шашлык. Виктор вынес еще несколько бутылок вина, в основном грузинского. Была еще водка и шампанское. Хлопнули пробки, брызги полетели в толпу.

За поеданием шашлыка кто-то из американцев спросил, почему предложение о приеме алкоголя в России сопровождается пощелкиванием пальцем по горлу. К моему удивлению, Луи знал ответ и рассказал целую историю:

– Самое высокое историческое здание Санкт-Петербурга – Петропавловский собор с его шпилем – было очень трудно ремонтировать. Для подъема мастеров на высоту сто с лишним метров приходилось возводить дорогостоящие леса. В 1830 году буря повредила ангела на шпиле, чуть не оторвав ему крыло. Царю Николаю Первому жалко было тратить десять тысяч рублей только на возведение лесов, и он пообещал щедро отблагодарить того, кто справится без них. Ситуацию спас 27-летний ярославский кровельщик Петр Телушкин, который пообещал добраться до ангела без лишних конструкций. Он ничего не требовал за работу, попросив лишь обеспечить его всеми необходимыми для ремонта материалами. В середине октября верхолаз быстро добрался внутри шпиля по стропилам до верхнего слухового люка. Оставалось преодолеть еще около тридцати метров.

– Постой-ка! – остановил я рассказ Левина. – Откуда ты знаешь такие подробности?

– Я же журналист, – обиделся Луи. – Писал статью для журнала «Трезвость и здоровье»!

– А, раз так… Ну и что там дальше?

– Для подъема необходимо было опоясать шпиль веревкой. Этот Петр обвязался шнуром и вылез из окна, цепляясь кончиками пальцев за вертикальные швы. Перенося весь свой вес на одну руку и раскачиваясь над бездной, он второй рукой хватался за следующий шов… – Левин добавил в голос драматизма. – Такая акробатика повторялась несколько раз, пока Телушкин не обогнул весь шпиль, волоча за собой веревку. От напряжения у него из-под ногтей выступила кровь, но дело было сделано.

– Да ладно, вранье! Про кровь откуда стало известно?

– Ладно, это я придумал. Слушайте дальше. На следующий день Телушкин начал восхождение и к вечеру достиг верхушки шпиля. Теперь путь к фигуре ангела преградило казавшееся непреодолимым препятствие: шпиль заканчивался большим яблоком диаметром метра три. Телушкин сделал петли для ног, ослабил страховочную веревку и повис почти горизонтально земле, опираясь на поверхность шпиля лишь ступнями. Из такого положения он начал бросать вверх веревку, стараясь обвить ее вокруг крепления ангела. Не с первого раза, но ему удалось сделать это. Дальнейший подъем был делом техники. Телушкин превратился в петербургскую знаменитость. Художник Григорий Чернецов даже изобразил его на полотне «Парад на Марсовом поле в 1831 году» неподалеку от Пушкина, Крылова и Жуковского. Николай Первый наградил верхолаза пятью тысячами рублями, медалью «За усердие», и, хотя Петр отказывался, ссылаясь на собственную трезвость, особой грамотой, подателю которой в любом кабаке должны были наливать спиртное за счет казны.

– Ну все, пропал человек.

– Так и произошло, – кивнул Левин. – Кровельщик начал пить. Грамоту Петр потерял, тогда ему вручили кубок с соответствующей гравировкой. Герой посеял и этот кубок, но, по легенде, попросил вытатуировать себе под правой скулой клеймо, подтверждающее привилегию. Требуя бесплатную выпивку, он лихо щелкал в кабаках себя по шее. Это и породило знаменитый жест, означающий желание выпить.

Китти не поленилась записать и это, сказав:

– Думаю, американским читателям понравится и эта история.

Я покачал головой. Ну вот, иностранные писаки еще раз пройдутся по русскому пьянству. Тут за воротами бибикнула машина, а потом еще для верности сыграла сирена.

– Черт, это скорая приехала! – Левин начал выбираться из толпы.

– Дай им чирик и отпусти домой… – я посмотрел на Пола. Тот был уже розовенький, в госпитализации не было нужды. Если американца просто осмотрят, это попадет в бумаги скорой, а там уже и дальше.

* * *

Перекусив шашлыком, я засобирался домой. Эта пьянка может продолжаться еще долго, многочисленные знакомые Левина все прибывали и прибывали, кто-то уже полез нетрезвый в бассейн. Опять возобновились танцы под всякие «буги-вуги».

Пока переодевался на втором этаже в свое, полусухое, быстро посмотрел комнаты Левина на предмет прослушки. Все-таки надо использовать знания, полученные на учебе в ПГУ. По кругу, особое внимание осветительным приборам, телефону. И какой сюрприз. Аж два жучка. В лампе и трубке телефона. Никакой выдумки у контрразведки. Зато теперь они знают про травку Китти. Будет на чем прихватить американочку. Совсем берега потеряли…

Я спустился во двор – уйду по-английски, не прощаясь. У ворот меня поймал Пол Рэд.

– Эй, Ник, погоди минутку!

Журналист не выглядел агрессивным. Скорее задумчивым.

– Ну что тебе?

– Я слышал по своим каналам, что при ООН будет создан отряд специального назначения.

– Уже успели шифровку из Лэнгли[5] кинуть?

– Нет, нет! – Пол вскинул руки. – Я к этим ребятам отношения не имею. Новость сообщил Рейтер. Там была и твоя фамилия.

– Ну была и была. Мне пора идти.

– Ты не подумай, я умею быть благодарным. Как насчет пиара твоему отряду в «Вашингтон Пост»? Интервью, фоторепортаж? Нашу газету в первую очередь читают на Холме. Это у вас в Союзе – цензура и журналистов не ценят, а в Штатах – это четвертая власть. Как бы даже если не первая.

– На Холме?

– В Капитолии и Белом доме.

– Не откажусь… – я протянул руку «Красному». – Как у вас говорят? Дил?

– Я свои долги помню. – Пол крепко, до хруста пожал мне ладонь. Все-таки мощный парень. Здорово, что я его так быстро и главное без особых последствий уработал.

* * *

Когда вышел за ворота дачи Левина, передо мной во всей красе встал вопрос о том, как добираться в Москву. Я окликнул проходящую мимо женщину, узнал дорогу до станции электрички. Прямо по дороге, через леса – четверть часа быстрой ходьбы.

Пока шел, разглядывал местные дачи. Неплохо тут так устроились писатели – любит советская власть творцов пера и пишущей машинки. Почти все дома двухэтажные, с садом… У ворот стоят «Москвичи», пара «Волг». Последнее, наверное, у особо приближенных и обласканных.

Я дошел до какого-то трофейного старенького «мерса», в который лысый усатый мужчина, лет пятидесяти, загружал стопки книг. Одна из них не влезла в багажник, рассыпалась. Усатый матюгнулся, начал собирать. Я решил помочь – присел рядом, нагрузился пятком толстых книг. Перевалил их в багажник.

– Поженян, – коротко представился мужчина.

– Орлов. Николай.

– А я Григорий. Из военных?

– Как поняли?

– По выправке. А чего брюки мокрые? Под дождь попал?

– А был дождь? – я понял, что тему надо менять.

– В том-то и дело, что не было.

Мы дозагрузили книжки в машину, я повертел одну из них в руках с фамилией Григория. «Штормовые ночи».

– Писатель?

– Скорее поэт… – Поженян попинал шины «мерса». – Вот, решил часть библиотеки на квартиру отвезти. Тут уже в шкафах не помещается.

– И свои книжки тоже?

– Не иконы, чтобы на них молиться. – Григорий пожал плечами, кивнул на багажник. – Как в том анекдоте.

– Каком?

– Умирает старый профессор. Лежит на диванчике, в кабинете, у диванчика – его старый фронтовой друг. Профессор голову приподнимает, показывает на книжные полки, висящие над рабочим столом. «Это все, – говорит, – книги, которые я написал». И голову опять на подушки роняет. Собирается с силами, приподнимается опять, показывает на другую стену с книжными полками. «А это, – говорит, – книги моих учеников». И опять голову роняет. «А вот помню, – говорит, – как в 1942 году в одной деревушке я санинструкторшу уговорил, и ничего у меня с ней не получилось, потому что сено мягкое было и у нее в него зад проваливался». Приятель: «Ты это к чему?» Профессор: «Эх, все бы эти книги – да тогда ей под жопу…»

Мы посмеялись, Григорий вздохнул:

– Вот так и я. Пишу, пишу, а что толку? Ну вынесут эти книги передо мной на бархатной подушке. Может, в школах будут проходить. Но потом все одно забудут и сдадут в макулатуру.

Я попытался вспомнить фамилию Поженяна и не смог. Не шибко я большой ценитель советской литературы – разве что Стругацкие всплыли в памяти. Может, и правда забыли его.

– Песни надо писать или сценарии к фильмам, – сделал вывод я. – Они подольше живут.

– Пишу, – вздохнул Григорий, закрывая багажник. – Фильм «Жажда» не видел?

– Неа…

– А «Никогда»?

– Тоже нет.

– Ну вот видишь… Набегут толпы графоманов и все, забудут.

– Да уж… Тогда и правда, задница медсестры выигрывает… – хохотнул я. – Ладно, мне пора, электричка ждать не будет.

Поженян предложил подкинуть до Москвы, но я отказался. Мне надо было окончательно просохнуть. Мы попрощались, я потопал в лес. Надеюсь, на семейный ужин я не опоздаю – не хотелось бы познать прочность новых сковородок Яны.