30

Не знаю, как так вышло, но после этой встречи в баре, я понял, что мне могу на нее по-настоящему злиться. Раздражаться при упоминании подарков от Сойки, чувствовать нытье в груди, когда она на меня смотрит, и мучиться немым вопросом «Какого хрена ты наделала?» могу, а злиться никак. У меня нет этому логичного объяснения. Ну, кроме того, что я половая тряпка, готовая всех простить и оправдать. Она выглядела такой маленькой и такой растерянной, что я просто не справился. Запихнул ей в руку те сотки, которыми она собиралась расплатиться за чай, и отвез домой. Даже обнять себя разрешил на прощанье. Если бы Георгий Волынский был свидетелем этой сцены, наверняка бы затребовал у матери тест на отцовство.

Кстати, в тот день я понял одну вещь: единственный человек, на которого я по-настоящему злюсь всю свою сознательную жизнь — это отец. Чувство это стабильно, никуда не уходит и лишь крепнет от встречи к встрече. Так что, может, не такая я и тряпка. Ну, или у него имеются особые таланты.

Так или иначе, эта встреча сняла вопросы о будущих пересечениях с ней в компании. Лелик по-прежнему дружен с Сойкой, я с ним вроде тоже помирился, так что причин избегать друг друга нет. Не то, чтобы видеть его и Ярославу вместе будет доставлять мне удовольствие, но, по крайней мере, пропала нужда составлять график встреч с друзьями.

Этим вопросом я и задаюсь, паркуясь возле развлекательного центра, где наша компания встречается для игры в боулинг: придут ли Сойка с Ярославой? Лелика я намеренно не спрашивал, кого он сегодня позвал. Я бы пришел в любом случае, так что, какая разница?

— Ты снова без Дины? — я киваю на стол, за которым, уставившись в телефон, сидит Алик.

— Ну, — немного виновато отвечает Лелик. — Мы с утра опять в пух и прах разругались. Я в итоге ей денег на карту кинул, чтобы потусила с подружками. Да и самому заодно отдохнуть.

Я трясусь от смеха. Если вдруг становится грустно от неудач в личной жизни, я вспоминаю лучшего друга, и меня отпускает. Год промучиться с проблемными отношениями, с трудом разорвать их и спустя время впереться в них снова, чтобы за деньги выкупать возможность побыть одному.

— Кстати, хотел сказать…

— Я уже сам вижу, — перебиваю я, заметив в дверях боулинга знакомую долговязую фигуру Сойки. Ярослава заходит следом. Приехала с работы, судя по строгому черно-белому виду.

— Ты просто сказал, что у вас с ней все в порядке… — начинает оправдываться он,

— У нас с ней все в порядке, — улыбнувшись, я хлопаю Лелика по плечу. — Выдыхай, бобер.

Тотчас же заулыбавшись в ответ, он тянется ко мне бутылкой, чтобы чокнуться.

— Давай надерем им задницы, что ли.

Действительно. Хоть какое-то успокоение.

К его чести, Сойка подходит ко мне сам и по-приятельски жмет руку. Ничто не указывает на то, что между нами когда-то был конфликт. Может быть, Ярослава действительно помогла ему закрыть гештальт отверженного и тем самым вернула к нормальности. Может быть, плюшевый медведь — это не банальное клише, а подарок от сердца?

Ярослава приветливо машет мне рукой, спрашивает, как дела, улыбается. Я непроизвольно слежу за тем, как они ведут себя друг с другом. Обычно. Дистанции не соблюдают, но и прилюдно не целуются и за руки не держатся. И на этом спасибо. Не знаю, как бы отреагировала моя психика, запихни Артем ей язык в рот.

В боулинг Ярослава играет из рук вон плохо, да и Сойка не особенно ей помогает — обычно он за партию минимум три страйка выбивает, а тут — никак.

— Ей удар нужно поставить, — не выдержав, говорю я ему, когда Ярослава уходит на соседнюю дорожку за шаром. — Пусть попробует кидать не восьмеркой, а девяткой.

— А тебе бы хотелось ее поучить, да? — оскалившись, выплевывает он. — Да не срослось. Печалька. Не для тебя одного планета крутится, депутатский сынок.

Онемев от негодования, я смотрю в его скривившуюся рожу и на автомате перевожу взгляд на ничего не подозревающую Ярославу, выискивающую нужный шар. Мысли со скрипом тянутся одна за другой. То есть…? Рукопожатия и предложение мира были не более, чем спектаклем? И плюшевый медведь тоже? Он с ней просто для того, чтобы отомстить мне?

— Алан! — весело окликает меня Лелик. — Второго страйка подряд у меня не вышло. Твоя очередь.

Я даже не могу к нему повернуться — настолько ошарашен услышанным.

— Короче, я восьмерку не нашла и поэтому взяла девятку, — доносится расстроенный голос Ярославы.

Похабно мне подмигнув, Сойка идет ей навстречу.

— Девяткой тоже будет нормально, Ясь. Давай-ка я помогу тебе удар поставить.

Оставшийся вечер идет, как говорят в народе, по одному месту. Лелик недовольно бурчит, что я разучился играть, но что поделать, если шары — это последнее, о чем я могу сейчас думать. Глядя на соседнюю дорожку, где Сойка по моему дебильному совету учит Ярославу правильно бросать, намеренно прижимаясь к ней пахом, я испытываю желание убивать.

— Да что с тобой? — взвивается Лелик, когда я выбиваю всего три кегли из десяти. — На тебя пиво безалкогольное так подействовало? Мы, блин, так всем проиграем.

— Он с ней, чтобы мне отомстить, — сам того не ожидая, выдаю я. — Сойка.

Лелик переводит непонимающий взгляд с меня на обжимающуюся по соседству парочку.

— Да ладно? С чего ты взял?

— Он дал понять. Разговаривал со мной как полный мудак.

На лице друга проступает скепсис, и в этот момент он раздражает как никогда в жизни. Сомневается в моих словах, предпочитая верить этому уроду? Серьезно?

— Слушай, я видел их… Не похоже, чтобы он с ней только ради этого. То есть он к ней как-то нежно, что ли. Сойка конечно не ангел, но и не полный ублюдок.

— А то, что он прилюдно над ней издевался, тебя не убедило? — зло выплевываю я и на эмоциях отворачиваюсь. — Ладно, проехали.

— Нет, ну все может быть, конечно… — неуверенно добавляет Лелик, очевидно смущенный моей неожиданной агрессией.

Выдернув шар, я не глядя швыряю его по дорожке, и едва не сбиваю фрейм. По венам струится самая настоящая ярость. Мысленно я снова и снова бью Сойку в пах, а когда он оседает на землю, продолжаю молотить ногами. За все, что мне пришлось пережить по его милости и, само собой, за нее. Ублюдок. Ничего святого. Она же наивная, как ребенок. Одна в чужом городе, сирота, потерявшая последнего близкого человека.

Я берусь за второй шар, но передумав, возвращаю его обратно, и сорвавшись с места, решительно иду к соседней дорожке.

— Ты! — рявкаю, тыча пальцем в обернувшегося Сойку. — Пойдем поговорим.

Боковое зрение цепляет расширившиеся глаза Ярославы. Она в этот момент шнуровала ботинок. Уже третий мордобой в моей жизни будет на ее совести. Не ангел она, а самое настоящее проклятие. Хотя бы потому, что я никак не могу перестать ее спасать.

— Для чего? — Сойка делает удивленное лицо, вновь переходя на тон отличника.

— А то ты не знаешь.

— Что случилось? — Ярослава выпрыгивает между нами, как черт из табакерки. Ее сияющие испугом глаза почти меня слепят. — Алан… Что случилось?

— Парень твой мудила, вот что случилось, — чеканю я, ощущая на себе взгляды всех присутствующих. Только основательно расшатанное состояние могло сподвигнуть меня на оскорбления без каких-либо обоснований. Да и как тут обоснуешь? Если только рожу Сойки сфотографировать в тот момент, когда он все это говорил.

— Не надо, пожалуйста, — умоляюще бормочет она, упершись в меня руками. — Не ссорьтесь.

Пульс барабанит так, будто я минимум сотню раз отжался. Сойка стоит как ни в чем не бывало, с той же фальшивой растерянностью на лице: мол, не пойму, что это с ним.

— Сука… — цежу я сквозь зубы.

— Алан! — взрывается Ярослава. — Хватит его обзывать…

— Друг, ну ты чего? — это уже Лелик. Как сговорились, херовы миротворцы. Будто я здесь один агрессивный дебил.

Отступив, смотрю на нее. Побледнела, но полна решимости его защищать. Какой мне еще знак нужен, чтобы перестать лезть в ее жизнь? Сказал же себе: она уже совершеннолетняя. Нравится ей быть орудием мести — пусть будет. Она же мазохистка, как выяснил. Может быть, для нее отношения без любви — особый вид наслаждения? А я, кажется, по-настоящему устал.

— Ничего-ничего. Все в порядке. — Усмехнувшись, я поднимаю руки в пораженческом жесте и, ни на кого не глядя, возвращаюсь за стол.

Выкладываю пятитысячную купюру — чтобы хватило для оплаты пива и дорожки, засовываю телефон в карман и молча бреду к выходу. Никто ни о чем не спрашивает, не окликает — напротив, стоит гробовая тишина. Оно и к лучшему. Состояние такое, что сейчас я мог отпинать даже Лелика.