31

Я слышал, что лет в тридцать пять-тридцать семь в жизни многих настает переломный момент, когда вдруг меняется род занятий, место жительства, а порой и семейное положение. Похоже, такой момент наступил для меня раньше. Наверное, недаром в школе я считал себя вундеркиндом.

Вот уже неделю я всерьез подумываю, чтобы уехать из Питера. В смысле, не попутешествовать, а насовсем. Собрать вещи, погрузить их в Яго и двинуть в Европу. Австрия, Германия, Бельгия — куда-нибудь туда, чтобы поближе к моему нордическому темпераменту. Дать себе пару недель, чтобы оглядеться, после арендовать жилье. Начать жизнь с нового листа. Меня тут, как выясняется, ничего особо и не держит, а с друзьями и родителями можно отношения и на расстоянии поддерживать. С последними вообще идеальный вариант.

Последние полторы недели я провел в затворничестве. По утрам ездил в спортзал, а после садился работать. Домработница глаза вытаращила, когда увидела количество упаковки от еды из доставки. Несколько раз звонил Лелик, дважды — Богдан, но заслышав мой не слишком расположенный к общению голос, предпочитали быстро свернуть разговор. Однажды набрала Ярослава, но я не взял трубку. Не намеренно, а потому что был в душе. Правда, перезванивать не стал.

Телефонное напоминание о дне рождении Сойки, пришедшее этим утром, лишь подкрепляет мою идею о переезде. Как бы странно ни звучало, но мне тошно жить с ним в одном городе. И вдвойне тошно, что приходится делить с ним друзей. Никто не обязан вставать на мою сторону — мозгами я это прекрасно понимаю, но упрямо отказываюсь принимать. Поэтому я и не могу пока разговаривать с Леликом. С Дисом понятно — он всегда и во всем придерживается нейтралитета, а Лелик — мой лучший друг, и к нему мои требования выше. Что тоже неправильно, конечно, но так уж вышло.

Два раза подряд Сойка отмечал день рождения в загородном доме родителей, так что с большой вероятностью повторит. В прошлом году я был там с Женей. Помню, пока мы трахались, она не переставала сокрушаться, что скрипит кровать и нас могут услышать. Будто мы единственная пара, кто занимается этим вне дома, и утром все станут показывать на нас пальцем.

Кстати, если Ярослава до сих пор не рассталась с девственностью, то день рождения Сойки — отличный способ это сделать. И на подарок тратиться не нужно, и вечер получится незабываемым.

Удивительно, что я все еще об этом думаю. Включись уже, холодный рацио, и вытащи меня из этого дерьма. Я слишком надолго в нем застрял.

В пять вечера я заставляю себя закрыть ноутбук, запихнуть коробку с недоеденной паэльей в мусорку и выйти из дома. Шум пятничного города непривычно режет уши, а солнце слепит глаза. Опустив солнцезащитные очки, я сажусь за руль припаркованного во дворе Яги и еду в ближайший кинотеатр. На какой сеанс — разберусь на месте. Сейчас мне просто необходимо отвлечься от мыслей о том, как мои друзья едут поздравлять этого мудака.

Запасшись попкорном и энергетиком, я занимаю места «для поцелуев» и в течение целого часа прилежно смотрю в экран. В анонсе был указан жанр «триллер/драма», но происходящее на экране никак не располагает ни погрустить вместе с актерами, ни покрыться мурашками. Скучно и неправдоподобно — таково мое резюме к середине кинопоказа. Сам виноват. Нужно было тщательнее выбирать.

Завопивший в кармане телефон заставляет пару, сидящую на ряд ниже, обернуться и осуждающе покачать головой. Извинившись ради формальности (а кто не забывал выключить телефон в кино?) я прикладываю трубку к уху:

— У тебя что-то срочное? Я немного занят.

— Чем занят-то? — спрашивает Лелик. — Я тут в центре без дела маюсь.

— В кино. А что, Сойка день рождения не празднует?

— Празднует, как в прошлом году, за городом. Я не поехал. Так, по телефону поздравил.

Крепче стиснув трубку, я смотрю перед собой. В груди немного тесно становится, а потом наоборот отпускает. Не поехал, чтобы в городе без дела маяться. Как там, в меме было? Мой пиздюк.

— Давай в «Маттео» минут через двадцать. Фильм все равно говно.

— Давай. — Голос Лелика заметно веселеет. — Дина, кстати, от меня сегодня съехала.

— Ты рад?

В трубке раздается заливистый смех, от которого я сам начинаю улыбаться. Я, оказывается, сильно по нему соскучился.

— Не то слово, бро. На радостях готов набухаться.

Отсидев пару часов с Леликом в баре и в одностороннем порядке перемыв кости Дине (она, оказывается, изрезала половину вещей Лелика после того, как он вернулся с покера в четвертом часу ночи), я возвращаюсь домой. Настроение если не на пятерку, то до четверки дотянет точно, что подтверждает возникшая мысль о преждевременности миграции. День рождения Сойки мы не обсуждали, но, как я понял, Алик, Богдан и остальные, включая Ярославу, сейчас находятся там. Хотя после звонка Лелика этот факт меня уже не так сильно трогает. Достаточно и того, что, по крайней мере, один человек полностью на моей стороне.

Выйдя на балкон, я по обыкновению оглядываю вечернюю панораму и выбиваю из пачки сигарету. Курю по одной перед сном. Успокаивает нервы и придает значимости моменту. Если еще музыку включить в стиле R.E.M или Radiohead, то можно совсем проникнуться.

Высосав весь дым подчистую, я не спеша разминаю окурок в пепельнице, но прерываюсь от странного звука, донесшегося из глубины квартиры. Будто в дверь позвонили. Но на часах начало одиннадцатого, и в списке моих знакомых нет ни единого человека, кто мог бы заявиться без приглашения.

Приоткрыв балкон, я прислушиваюсь и выясняю, что мне не показалось. Звонок повторяется. Ощущая странное онемение в плечах, я выхожу в прихожую и смотрю в камеру видеоглазка. Моя первая реакция — нахмуриться и отступить. Потому что я не понимаю… Вторая и куда более мужская — щелкнуть выключателем и дважды провернуть замок. Не знаю, как и откуда она взялась, да еще и в такой час, но нужно ее впустить.

— Привет, — не слишком любезно выдаю я первым. — Чему обязан?

Говорю и осекаюсь. Уж слишком потерянной и раздавленной она выглядит.

— Я не смогла… — жалобно произносит она, стискивая плечи руками. — Не смогла… Села в такси и уехала.

В левой половине груди странно булькает. Я моментально хочу отойти в сторону, чтобы ее впустить, но держусь из последних сил, крепко сжимая дверную ручку. Потому что… Ну какого хера? Сколько можно вестись на эту слипшуюся кашу в ее голове?

— Бросила своего парня в его день рождения? — переспрашиваю я, нарочно не пытаясь маскировать сарказм.

— Да… — Ее подбородок начинает дрожать. — Я такая идиотина — это просто капец… Наворотила дел и понятия не имею, что теперь делать. Артем хороший… Но я просто не смогла…

— Что не смогла-то? — рявкаю я и, на секунду забыв о контроле, отступаю, освобождая ей путь в квартиру. В ушах фонит. Ни один человек в мире, даже мой отец, не способен довести меня до такого состояния. Ярослава настоящий профи в жонглировании эмоциями.

Она мешкает секунду, после чего в один шаг переступает порог. Смотрит снизу вверх глазищами, подернутыми стеклянной поволокой, будто вот-вот заплачет. В голубом трикотажном костюме и резиновых шлепках. Прямиком с дачи.

— Говори, что тебе нужно, — требую я. — Или вызывай такси и вали, откуда приехала.

Она медлит, кусая губу и, когда я намереваюсь пойти за телефоном, чтобы привести свою угрозу в исполнение, вдруг крепко обвивает руками мою шею.

Остолбенев, я ловлю подбородком ее учащенное дыхание.

— Я просто не смогла. Не получается у меня так… Без любви. Понимаешь?

Ее губы прижимаются к моим так отчаянно и жадно, словно я — ее единственный источник кислорода. Она даже не целует меня, а, кусая, просит и умоляет.

Шум в ушах усиливается одновременно с грохотом сердца. Это прикол какой-то? Потому что я не понимаю. Ни того, что она делает, ни ее слов.

— Я кто такой, по-твоему? — хриплю я, отодвигая ее от себя. — Жилетка безотказная?

Во мне борются два чувства: злость, которую я в себе намеренно растравляю, и желание послать все на хрен и дать ей то, за чем она пришла. Первое, к счастью, пока побеждает.

Она мотает головой. Таких сияющих глаз я не видел больше ни у кого.

— Самый лучший. Я таких нигде не встречала.

А я нигде не встречал таких непроходимых дур, о чем незамедлительно говорю вслух. Пусть знает.

— Мне сейчас очень плохо, — шепчет она, никак не отреагировав на мою очередную грубость. — Может стать еще хуже или наоборот… Сейчас от тебя зависит…

— Не надо перекладывать ответственность… — начинаю я и обрываюсь, потому что она снова впивается в мой рот.

Погасив желание прижать ее к себе, я безвольно опускаю руки вдоль тела и сжимаю кулаки. Я себя не на иркутской помойке нашел и тем более не стану подбирать за Сойкой. Правда, стоять так становится сложнее, когда Ярослава нащупывает в пуговицы на моей рубашке и начинает их расстегивать.

— Займись со мной сексом… Не отталкивай. Я пришла, потому что ты должен стать моим первым.

Сердце будто расстроилось: барабанит одновременно в грудной клетке, в паху и висках. То есть, она не занималась этим с Сойкой? Это она имела в виду, когда говорила, что не смогла?

Ее теплые пальцы забираются мне под рубашку, ощупывают кожу, спускаясь к животу. Праведный гнев во мне проигрывает, как и всегда, уступая место всему остальному.

— Дура ты, Яся. — Я нарочно называю ее так, как она не любит, перед тем, как толкнуть к стене и навалиться всем телом.

Хочу уже ее поцеловать. И трахнуть тоже. И так два с лишним месяца вел себя как евнух. Хочет, чтобы я был первым — я стану. Сколько можно играть в хорошего парня и думать за нее?

Она будто только этого ждала: издает полувсхлип-полустон и впивается ногтями мне в плечи. Я чувствую все ее тело так, как если бы на нас обоих совсем не было одежды: небольшую упругую грудь, плоский живот, горячие бедра, ноги. И, конечно, ее рот. Он у нее влажный, а язык двигается так нагло и требовательно, что в паху моментально каменеет.

«С Сойкой целоваться научилась», — язвит внутренний голос, на что я говорю ему заткнуться. Я ее трахнуть собираюсь, а на ее опыт и прочее мне наплевать.

Заткнув подбородком ее губы (чтобы поняла, кто будет главным), я нащупываю ткань ее футболки и, зажав в кулаке, дергаю вверх. Ее грудь оказывается под моей рукой. Не церемонясь, я катаю в пальцах ее соски: они твердые, напряженные. Удивительно, что я до сих пор помню их сладковато-теплый вкус, как будто мы только что сидели на том гостиничном диване, где я изо всех сил пытался оставаться джентльменом. Гребаный идиот.

— Да… Да… — постанывает Ярослава, вытягивая шею. — Я постоянно вспоминала, как ты меня трогал. Еще… пожалуйста…

Этими словами она вызывает во мне почти животную агрессию. Потому что я до сих пор не понимаю ее мотивов: ни тех, по которым она начала встречаться с Сойкой, ни тех, по которым притащилась ко мне ночью. Хотя сейчас агрессия — это даже хорошо: она не дает возможности думать и беспокоиться за нее. Стонет она, покрайней мере, совсем не как девственница. То что нужно, правда ведь?

Выпустив ее грудь, я рывком расстёгиваю пуговицу на собственных джинсах и, поморщившись, выправляю эрекцию. Член стоит так, будто я год не трахался, сейчас ему тесно.

Ярослава, почувствовав это движение, открывает глаза и смотрит вниз. В повисшей тишине я слышу, как обрывается ее дыхание.

— Хочешь его поразглядывать? — саркастично интересуюсь я. Не могу так просто выключить защитную реакцию и разговаривать с ней нормально.

Она молчит и, кажется, все еще не дышит. Глубоко вздохнув, я снимаю ее правую руку со своей шеи и опускаю на член. Раз уж приехала трахаться — пусть принимает правила игры.

Несколько секунд она стоит не шевелясь, будто онемела от шока, затем слегка сжимает ладонь на головке и делает неловкое движение.

— Трогай сильнее, — не слишком деликатно подсказываю я, толкаясь ей в руку. — Он не рассыплется.

Нахмурившись, она усиливает давление и поднимает глаза на меня. Теперь в них читается вызов.

Так нормально, козел?

Не понравился ей мой тон.

Я удерживаю ее взгляд, пока она, ускоряясь, мне дрочит.

Да, коза, так отлично.

А как она хотела? Прибежать ко мне от Сойки, объявить о желании сделать меня своим первым и получить постель с лепестками роз? Вот уж хрен вам.

Правда, долго играть в гляделки не получается, потому что член с каждой секундой тяжелеет. Физиологию никуда не деть, и наш агрессивный зрительный контакт тоже не способствует расслаблению. Одернув ее руку, я одним движением стягиваю вниз ее детские голубые шорты и заново впиваюсь в ее рот.

— Уйти не надумала? — хриплю зло. — Может, с Сойкой получше будет?

— Такси больно дорогое, — неожиданно шипит она в ответ. — Придется трахаться с тобой.

Я даже непроизвольно отстраняюсь, чтобы разглядеть ее лицо и убедиться, что мне не показалось. Ярослава на меня разозлилась?

Я не ошибся. Ее щеки раскраснелись, глаза разгневанно сияют. Как в старые добрые времена, когда она была еще настоящей.

— Идиотка, — бормочу я и, обхватив ее задницу, обтянутую черными стрингами, подкидываю вверх.

Ярослава моментально обнимает меня ногами и, до хруста сдавив шею, утыкается в меня лбом. Ее дыхание быстрое, шумное, пахнет клубничной жвачкой и, как ни странно, моей туалетной водой.

— А ты дурилка, — говорит шепотом. — У тебя такой член здоровенный, что мне чуть-чуть страшно.

«Уж точно больше, чем у Сойки», — думаю я, но самодовольства при этом не испытываю. Во-первых, потому что девственница Ярослава едва ли эксперт по членам, а во-вторых, потому что с этой корягой я двадцать девять лет живу и к таким комментариям давно привык.

Задрав подбородок, я снова ее целую, пока вслепую прокладываю путь в спальню. Щекоча мое лицо волосами, Ярослава целует меня в ответ. Ее язык больше не пытается танцевать ламбаду меня во рту, двигаясь медленно, чувственно, почти робко. Атмосфера между нами кардинально сменилась. Если минуту назад мне хотелось ее унизить и раздавить, то сейчас мы скорее выглядим как влюбленная пара, собравшаяся заняться сексом при свечах. Я, похоже, все-таки тряпка. Несу на руках эту маленькую стерву, безжалостно отпинавшую мои душу и сердце, как высшую драгоценность. Правда, и она целует меня так, будто без оглядки влюблена.