35

— Извини, у меня совершенно нет на это времени, — теряя терпение, цежу я трубку на очередное требование отца «обслужить» своими айти-навыками одного из его влиятельных друзей.

— Хорошо прикидываться занятым, когда не нужно зарабатывать на жилье. Не забывай, кому ты обязан всем, что имеешь. Двести квадратов с ремонтом на тебя не просто с неба упали.

— И высшее образование тоже. Помню. И если бы твои сперматозоиды не были бы столь милосердны, я бы вообще не появился на свет. Что нужно, чтобы не от меня отстал, скажи, а? Вернуть тебе ключи от квартиры и все деньги, что ты на меня потратил, начиная со дня моего рождения? Дай задание своему помощнику — пусть высчитает эту сумму. Готов выплачивать тебе частями в обмен на то, чтобы ты оставил меня в покое.

Не дожидаясь его ответного рычания, я сбрасываю вызов и со злостью швыряю телефон на консоль. Хотя бы раз он позвонил мне просто так, без претензий. Хотя бы раз не пытался указать мне, какое я ничтожество в сравнении с его мироточащим ликом. Возраст вполне позволяет ему стать отцом во второй раз. Почему бы ему не обзавестись еще одним ребенком, раз первый, по его мнению, настолько не удался?

Звонок ожидаемо раздается повторно (отец любит, чтобы последнее слово осталось за ним), и когда я хватаю телефон с намерением прорычать, что дальнейшего разговора не будет, в трубке раздается звонкий голос Ярославы:

— Привет! Как твое настроение?

Я хочу ответить, что настроение отвратительное, хотя бы потому, что меня угораздило родиться с известной питерской фамилией на букву «В», но сдерживаюсь и просто интересуюсь, какие у нее планы. Услышав, что вечер Ярослава планирует провести дома перед телевизором, говорю, что заеду. Да, это сейчас именно то, что нужно. Простые разговоры и ее улыбка, напоминающая о том, что далеко не всем хорошим в своей жизни я обязан своему отцу.

— Ты какой-то не такой сегодня, — поставив передо мной чашку с кофе, Ярослава озабоченно оглядывает мое лицо. Два подаренных мной букета занимают собой почти полстола, и хотя я еще пару дней назад предложил ей избавиться от несвежих ирисов, она, кажется, не намерена к этому прислушиваться. Я оплатил ее поездку в Питер, помогал с переездом, но именно цветы, кажется, растопили ее сердце. Второму букету, белым альстромериям, она радовалась ничуть не меньше, чем первому, и снова пустила слезу.

Я отмахиваюсь: мол, не бери в голову, но Ярослава не отстает. Садится напротив и начинает сверлить меня своими пронзительными ореховыми глазами.

— Хватит, а, — отшучиваюсь я. — А то твой вкусный кофе со сгущенкой в меня не залезет.

— Говори, — совсем нешутливо требует она. — Вижу же, что ты кислый. Когда выговоришься — всегда легче становится.

— Вряд ли в моем случае это сработает. Выговариваться стоит, когда хочешь получить совет, а в ситуации смоим отцом советы вряд ли помогут. Тут либо сбегать в другую страну и менять фамилию, либо мириться с тем, что родителей не выбирают.

— Так ты из-за папы своего расстроился? Он у тебя, конечно, строгий, но что поделать… Так проявляет свою любовь.

— Любовь? — ядовито усмехаюсь я. — Очевидно, мы с тобой понимаем ее по-разному. Если любовь — это системно давить и напоминать о том, что объект твоей любви — абсолютное ничтожество, выживающее в мире лишь благодаря твоим деньгам и влиянию, то да, безусловно, мой отец меня любит.

— Он любит тебя, как умеет, — тихо отвечает Ярослава. — Может быть, его так же в детстве родители мучили и другой любви он не знал.

Так и не отпив кофе, я ставлю чашку на стол и в течение нескольких секунд разглядываю светло-коричневую пену, собравшуюся на поверхности. Все мое существо восстает против такого оправдания поведения отца. Мучили его, и потому он мучает меня? Где справедливость?

— Мои родители тоже любили меня, как умели, — так же тихо продолжает Ярослава. — Поэтому я на них не злюсь. Вот, представь, что у тебя нет руки, а кто-то требует, чтобы ты цирковые фокусы показывал… Что этому человеку делать? Он старается, мячик подбрасывает, а большего не может. Моя мама меня любила… Я видела по фотографиям, которые баба Лида мне показывала. Такая она счастливая, когда на руках меня держит… И папа с ней рядом, тоже счастливый. Они меня воспитывали, пока могли… Все, что могли отдали, понимаешь? Большего просто не могли, потому что… Я не знаю, почему… Может быть, у них тоже было всего по кусочку сердца… Но я точно знаю, что они любили меня и были рядом, пока могли.

— Для чего ты их оправдываешь? — не без раздражения спрашиваю я, но Ярослава тут же меня обрывает.

— Я их не оправдываю. И просто знаю, что так оно и есть. Если бы мои папа и мама могли любить меня больше, они бы никуда не исчезли. И твой папа тебя любит, как умеет, а ты на него за это злишься. Ему самому любви не хватило, а ты еще и злишься на него в ответ.

— Слушай, ну я ведь тоже человек…

— Да, и очень хороший, — снова перебивает она. — И все благодаря ему и твоей маме, хотя они мне на том ужине вообще не понравились. Получается, они все правильно сделали. Если ты таким классным вырос.

Такую Ярославу я еще не видел. Твердо уверенную в том, что она говорит, и готовую разбить в пух и прах любой мой аргумент. Обычно я чувствую себя с ней немного «сверху», если можно так сказать — все же я старше, опытнее и образованнее, но сейчас «сверху» определенно оказалась она.

— И что же ты мне делать предлагаешь? — спрашиваю я, желая услышать ее рекомендацию по гармонизации детско-родительских отношений в семье Волынских.

Ярослава пожимает плечами.

— Не знаю. Могу сказать только то, что делала бы я, если бы мама с папой были где-то рядом. Приезжала бы к ним как можно чаще и обнимала… — Ее глаза начинают сверкать от влаги, голос натянут и дрожит. — Ты даже представить не можешь, Алан, какое это огромное счастье — иметь семью.