48

Звонок лечащего врача Ярославы, раздавшийся посреди рабочего дня в среду, застает меня врасплох. Глядя на танцующие на экране имя и отчество, я успеваю испытать и острую панику и концентрированную надежду. Очнулась? Уже три с лишним недели прошло. Пора.

— Добрый день, Алан Георгиевич, — звучит знакомый басовитый голос. — Я буду у себя еще пару часов. Сможете подъехать?

— Смогу, — резко вставая, я захлопываю крышку ноутбука. — Через двадцать минут.

Когда я оказываюсь за рулем Яго, руки все еще немного подрагивают. Каждый день я просыпаюсь с мыслью о хороших новостях. Что именно тогда, когда я совсем этого не ожидаю(а это бывает крайне редко) раздастся вот такой звонок и на том конце провода скажут «Поздравляю, ваша девушка очнулась. Можете приезжать». Правда сдается мне, что этот звонок был совсем не об этом. О чем именно хочет переговорить заведующий отделением я не имею ни малейшего понятия, но о плохом запрещаю себе думать в любом случае. У Ярославы нет других вариантов, кроме как очнуться полностью здоровой. В этом я себя убедил.

На вопрос, где могу найти Дмитрия Олеговича, санитарка неожиданно покидает свой пост и провожает меня к нему в кабинет. За три недели ежедневного больничного паломничества я не удостоился этой чести ни разу, что немного настораживает. Усилием воли отпихиваю от себя любую негативную мысль. Даже если не сегодня, рано или поздно она проснется здоровой. По-другому не может быть. Точка.

— Проходите, — мельком на меня взглянув, заведующий вновь углубляется в разложенные перед ним бумаги.

Мне ничего не остается, кроме как занять стоящий возле стены стул. Впрочем, долго ждать не приходится. Уже минут через десять он снимает свои до странности громоздкие очки и, тщательно помассировав переносицу, сосредотачивает все свое внимание на мне.

— Я вас пригласил, потому что решил, что пришло время обсудить состояние Ярославы. У нас было довольно длительное окно для наблюдения его в динамике, и на сегодняшний день я вынужден честно признать, что позитивных подвижек нет.

Тут он поднимает руку, будто хочет заранее пресечь любые мои возражения, хотя возражать я и не собирался. В голове громко барабанит спасительная фраза, призванная перечеркнуть любую паршивую новость из тех, которые мужик напротив собирается преподнести. Рано или поздно она очнется здоровой. По-другому не может быть.

— Я говорю это не для того, чтобы вы отчаивались и потеряли надежду, а потому что считаю необходимым заранее подготовить семью пациентов к возможному негативному исходу, — не затыкается он. — Черепно-мозговая травма — вещь непредсказуемая, и, увы, не все зависит от нас, врачей. Имеет значение любая мелочь: глубина, локализация…

— Вы сказали об отсутствии позитивных подвигов, — перебиваю я его, глядя на дергающиеся стрелки часов, висящих над его головой. — Но ведь и негативных изменений тоже нет?

Врач смотрит на меня как на умственно отсталого, заполучившего в руки кубик Рубика.

— Длительная кома так или иначе подразумевает негативные изменений, в особенности когда ее причиной стала черепно-мозговая травма. Снижается работа всех органов и систем организма, наступает атрофия мышц, ухудшается циркуляция крови, угасают рефлексы. Даже в случае если сознание вернется к Ярославе, вам следует быть готовым к тому, что она не будет такой, как раньше. Хотя мы не можем прогнозировать все возможные последствия, травму она получила серьезную. Возможны нарушения функции речи, проблемы с концентрацией и обработкой информации и много чего еще. Повторюсь, я не преследую цели вас запугать. Я всего лишь хочу, чтобы вы имели достоверную картину вероятных последствий.

— Я вас понял, — медленно выговариваю я, как если бы у него, а не у Ярославы могли возникнуть проблемы с обработкой поступающей информации. — Это все, что вы хотели сказать?

— Да, это все.

Кивнув, я поднимаюсь со стула и покидаю его кабинет. Тело будто одеревенело и переставлять ноги получается с трудом. Чушь собачья, — упрямо твердит внутренний голос. — Пошел ты, хренов неуч. Ярослава очнется здоровой. Не будет у нее никаких проблем с речью и прочей ерунды. Ты просто ни черта о ней не знаешь. Понятия не имеешь, какая она сильная, что заслуживает только самого лучшего. Должна же быть справедливость в этом мире. Должна. Она обязательно очнется и будет полностью здоровой.

Я и сам не помню, как дохожу до ее палаты, как толкаю дверь и оседаю на пол рядом с ее койкой. Меня штормит. Все три с половиной недели, не считая первых дней, я не позволял себе падать духом и думать о плохом. Ждал ее, как ждут близких из дальней поездки: скучал, но был твердо уверен, что скоро она ко мне вернется, живая и невредимая. Это помогало просыпаться каждое утро в нормальном настроении, завтракать, общаться с людьми и полноценно работать. Но мужику в белом халате и нелепых очках с толстенными стеклами удалось пошатнуть мою веру. Защитная броня оптимизма треснула, и теперь отчаяние беспрепятственно сочится в кровь. Потому что есть шанс, что он прав.

Не знаю, сколько времени я провожу, сидя на полу возле Ярославы, пока меня не окликает вошедшая санитарка. Она сочувственно сообщает, что мне придется выйти, так как ей необходимо «провести процедуры». Процедуры, как я знаю, это обработка кожи раствором от пролежней, замена катетера для мочи, постановка зонда, через который в желудок Ярославы поступает питательная смесь, не позволяющая умереть от истощения.

— Спасибо, что заботитесь о ней, — говорю я, остановившись в дверях. Знаю, что это ее работа, но все же.

Одарив меня вежливой улыбкой, женщина откидывает простыню с ног Ярославы. Сейчас они походят на безжизненные тростинки.

Я закрываю дверь и плетусь к дерматиновой скамейке, стоящей вдоль стены. Ехать домой нет ни сил, ни желания. Работать тоже. Оказывается, мой трехнедельный оптимизм был не более, чем напускной бравадой. Разговор в кабинете заведующего меня размазал. Спасительная фраза, которую я повторял себе все это время, рассыпалась на слоги, слоги развалились на буквы, и их больше не собрать воедино. Теперь в голове крутится другое. Что, если она больше никогда не очнется? Или очнется инвалидом, не способным застегнуть пуговицы? Как моя жизнерадостная Ярослава с этим справится? И как смогу справиться я, зная, что не защитил, когда должен был?

Прислонившись к стене затылком, я закрываю глаза. Если в жизни каждого приходит момент, когда он достигает дна — то сегодня я достиг своего. Злиться, бодриться, убеждать себя в том, что нельзя отчаиваться и следует двигаться дальше — на все это совершенно нет сил. И оно, конечно, пройдет, если не сегодня, так завтра, если не завтра, то через месяц или через год, но пока так. Я с головой погрузился в беспросветный серый вакуум, который никогда не поменяет своих депрессивных красок и куда не просочится ни один солнечный луч. Потому что лучом была Ярослава.

А потом я вдруг вижу ее. Звонкий, словно перелив колокольчиков, смех щекочет ушную раковину, а сияние ореховых глаз наполняет тело знакомым ощущением эйфории. Ярослава стоит от меня на расстоянии вытянутой руки. Такая родная и такая красивая. Самое совершенное существо на земле. Настоящий ангел.

— Иди ко мне, не бойся, — она игриво манит меня пальцем. — Хочу, чтобы ты меня обнял. А ты хочешь?

Я хочу. Больше всего на свете. В ее объятиях — спасение. Я знаю, как она пахнет, какое мягкое тепло излучает ее тело — и это лучшее из всего, что может существовать.

— Я тебя люблю. — Слова отчего-то даются мне с трудом, будто в горле застряла металлическая штуковина, мешающая говорить. — Подойди ко мне, пожалуйста. Только сейчас. Дальше я поведу тебя сам.

Она выглядит обиженной и разочарованной, даже роняет руки.

— Почему? — спрашивает жалобно. — Ты не хочешь меня обнимать? Пойдем туда вместе. — Она кивает себе за плечо, откуда струится холодное серебристое сияние. — Я хочу быть с тобой всегда. Меня все бросили. Все до единого. — В ее глазах появляются слезы. — Не бросай и ты.

Я хочу наплевать на все и пойти за ней. Она начинает плакать, и видеть это невыносимо. Какая мне разница, куда идти, если это означает быть вместе. Мы везде сможем быть счастливы.7d423c

Я собираюсь шагнуть к ней, но тело, как и язык, плохо слушается — ноги тяжелые, ступни — те и вовсе неподъемные. И знакомый назойливый голос в голове шепчет: «Тебе не нужно туда. И ей не нужно тоже».

— Ангел, я не могу. — Я с трудом отрываю руку от бедра и тяну к ней. — Пожалуйста, подойди ко мне. Пожалуйста. Клянусь, ты не пожалеешь. Доверься мне. Я тоже больше всего на свете хочу тебя обнять.

По ее щекам продолжают катиться слезы, губы дрожат так, будто она напугана до смерти. Моя рука, висящая в воздухе, весит тонну. Долго держать ее так я не смогу.

— Пожалуйста… — хриплю я, продираясь сквозь металлический барьер, сковавший горло. — Я люблю тебя больше всего на свете. Пойдем со мной… Так будет правильно.

Мне не удается выяснить, прислушалась ли она ко мне, потому что неожиданно начинаю терять зрение. Серебристое сияние меркнет, лицо Ангела становится все прозрачнее и прозрачнее, пока окончательно не сменяется безликим серым полотном. Одновременно с этим в барабанные перепонки ввинчивается оглушительный шум. Он нарастает с каждой секундой, вплетая голоса в свою беспорядочную какофонию.

— Дмитрия Олеговича позовите… Не знаю… Возможно, еще не уехал. Тонометр нужен… Да, в триста пятую…

Поморщившись от белесого свет, бьющего из-под потолка, я открываю глаза. Дверь в палату Ярославы распахнута, в нее одна за другой залетают санитарки.

Невидимая сила поднимает меня со скамейки, ноги, почти такие же непослушные и тяжелые, как в моем сне, с каждым сделанным шагом становятся все легче и легче.

— Подождите за дверью, пожалуйста, — огрызается женщина в голубой форме, суетящаяся возле койки. — Сейчас нельзя.

Смысл ее требования благополучно ускользает от моего сознания, потому что все мое внимание в этот момент сосредоточено на фигурке, сидящей на кровати. Голые ступни почти касаются пола, больничная сорочка соскользнула с тонкого плеча.

— Да, скажи, что пациентка очнулась, — командует кому-то та, что в голубом. — Проверяю рефлексы.

Мое сердце превращается в истерично-дергающийся сгусток и взмывает вверх. Теперь его биение ощущается в горле, в подбородке, в висках. Вот и ответ. Она прислушалась.

Кажется, Ярославу что-то спрашивают, потому что она несколько раз кивает. Затем ее взгляд перемещается поверх суетящихся рядом ней голов и находит меня. Чувство эйфории вливается в тело — такое же, как и в моем сне.

Сияние ореховых глаз такое же живое, как и раньше, даже ярче немного.

— Привет, — выговаривает Ярославы одними губами и улыбается. По ее щеке ползет одинокая слеза.

— Привет, — говорю я, боясь даже моргнуть, чтобы не потерять ее из вида. Никому не хочется проронить ни мгновения счастья «на пике».

Ее губы снова приходят в движение, и я читаю по ним «Прости».

— Молодой человек, выйдите из палаты! — раздается строгое рявканье. — Идет диагностика!

Следом звучит уже спокойнее:

— Первичные рефлексы в норме. Пульс и давление тоже.

— Выйдешь за меня замуж? — произношу я вслух. Совершенно неуместная в данной ситуации фраза звучит громко и уверенно.

— Вы слышите, что вам говорят? — орет уже другая медсестра, упираясь мне в грудь обеими руками. — Выйдите отсюда немедленно, иначе я позову охрану!

Я пячусь назад, ни на секунду не сводя с нее глаз. Вижу, как она смешно морщится, будто собирается чихнуть, и как вслед за еще одной вытекшей слезой, кивает.

Отчего-то в этот момент у меня нет сомнений, что никаких последствий, о которых предупреждал заведующий, не будет. Потому что все, что касается Ярославы, не подчиняется скучным земным законам. Ее появление в моей жизни с самого начала было настоящим чудом, которое и по сей день не заканчивается. Она очнулась совершенно здоровой, как я себе и говорил. Дальше остается лишь сделать ее самой счастливой. Точка.