Эпилог
Полтора года спустя
— Леш, хватит на шампанское налегать! — возмущенно шипит Лиля, дергая Лелика за рубашку. — Еще только два часа дня!
— Какая разница, сколько сейчас времени, когда имеется такой замечательный повод, — философски изрекает он, перекидывая руку с бокалом через ее плечо. — Мой лучший друг стал папой.
Пикировки этой пары неизменно вызывают у меня улыбку. Чего стоит дуэт их имен: Лелик и Лиля. Кстати, по характеру Лиля — копия его предыдущей скандальной пассии, так что сочувствовать Лелику больше не получается. Пора признать, что он явно кайфует от эмоциональных горок и перманетного выяснения отношений.
— Вот только попробуй меня сегодня бросить и удрать на свой покер. Домой не попадешь.
— Горлик, слышал? — весело комментирует прозвучавшую угрозу Лелик. — В покер сегодня без меня. Я домашний.
Мне не удается узнать, чем заканчивается разговор приятелей, потому что в этот момент в дверях кухни появляется Ярослава с нашей дочерью на руках. Я видел эту картину уже не раз, но сердце все равно трепетно замирает. Кто бы мог подумать: я — и папа. Пять дней назад мы с женой стали родителями самой прекрасной девочки весом три с половиной килограмма.
— Не спит? — шепотом спрашиваю я, подходя к ним.
— Нет, — Ярослава проводит пальцем по пушку волос на лбу Амелии и поднимает глаза. — Подержишь ее? Я по-быстрому что-нибудь в рот закину. Голодная — просто жуть.
— Подержу конечно, — соглашаюсь я, осторожно принимая ценную ношу. От ощущения тепла и нежного младенческого запаха в левой половине груди приятно вибрирует. Так наверное и должно быть. Крепнут отцовские чувства.
Глядя на меня серьезным серо-голубым взглядом, Амелия открывает и закрывает рот и сучит ножками.
— А ты смотришься, — в своей неулыбчивой манере изрекает Богдан. — Про второго еще не думали?
— Это к Ярославе вопрос. Я уже обо все подумал и готов.
— Не, надо подождать хотя бы годик или два, — незамедлительно бубнит жена, откусывая бутерброд. — Чтобы воспоминания о токсикозе и отекших ногах отпустили. Помнишь, как я неделю на одном свежевыжатом соке сидела?
Помню конечно. И как за апельсинами каждый день ни свет ни заря в супермаркет ездил, и как кроссовки ей зашнуровывал, и как утешал, когда во время просмотра фильма Ярослава вдруг ни с того ни с сего начинала плакать. В чем причина — не объясняла, но я все равно утешал. Веселое было время.
— А мы с Лешей в Куала-Лумпур собираемся через две недели, — сообщает повеселевшая Лиля. — В тот же отель, в который вы ездили.
— Блин, если на там все еще работает Хава, администратор, передавайте ей огромный привет от нас! — восторженно взвизгивает Ярослава. — Алан, ты помнишь ее? Она каждую смену угощала нас домашним печеньем, которое сама пекла. А когда я паспорт найти не могла, весь персонал на уши поставила!
Я все помню. Каждый день, прожитый рядом с ней, до сих пор воспринимаю как чудо. Воспитываю в себе способность ценить каждую минуту напоминанием о том, что когда-то я едва ее не потерял. Помогает. Умение испытывать благодарность за то, что имеешь, позволяет в полной мере быть счастливым. Как только начинаешь воспринимать счастье как должное — перестаешь его ощущать.
Спустя два часа наша импровизированная вечеринка в честь выписки Ярославы и Амелии подходит к завершению. Богдан прощается первым, за ним — остальные.
Лелик, передумавший быть домашним, задерживается дольше всех. Заперевшись в туалете, они почти полчаса спорят с Лилей, и в конце концов едут в покерный клуб вместе. Эти двое тоже учатся находить компромиссы.
— Ты как? — Я целую Ярославу в лоб. Амелия уснула, предоставив нам редкое и потому особенно ценное время наедине.
— Дома хорошо, — вздыхает она, прижимаясь ко мне плотнее. — Хотя до конца все равно еще не верится. Неделю назад нас было двое, а тут — бах! И живем втроем.
— Вчетвером, — поправляю я, кивая на Тотошку, мирно сопящего под столом.
Впрочем, неудивительно, что Ярослава о нем забыла. Последние два месяца опека над ним вновь полностью перешла ко мне. Возобновились наши утренние прогулки под дождем, стрижка когтей и мытье задницы — вставать рано и нагибаться Ярославе было все сложнее.
— Блин, я такая рассеянная стала… — виновато кривится она. — Тото, прости свою непутевую мамку. Я тебя всегда имею в виду.
— Посмотри на его умиротворенную морду. Он совсем не обиде.
Раздавшийся дверной звонок заставляет нас осуждающе переглянуться. Мол, кто посмел сотворить такое безрассудство?
— Я открою, — говорю я, быстро идя в прихожую.
Наверное, Лелик что-то забыл. Как забыл он новое правило этого дома: нарушившему сон грудничка полагается смертная казнь.
Но в мониторе видеоглазка я вижу совсем другого человека. С ним я не встречался больше года, а это конечно слишком мало, чтобы навсегда вычеркнуть из памяти его образ. За дверью моей квартиры стоит отец.
Дав себе пару секунд, я поворачиваю замок. Во-первых, есть возможность, что он позвонит снова и на этот раз точно разбудит Амелию, а во-вторых, рядом с ним стоит мать. С ней мы поддерживаем нормальные отношения, хотя и видимся мы не чаще, чем раз в месяц. Для нее это своеобразный способ соблюдать нейтралитет.
Распахнув дверь, я молча жду, когда кто-то из неожиданных гостей заговорит первым. Заговаривает конечно мама.
— Мы, надеюсь, не поздно? Ты говорил, что позвал гостей к двум, но раньше у меня не получилось.
Слышится топот босых ног и из-за спины раздается приветливый голос Ярославы:
— Ой, здравствуйте! Вы к нам, да? Проходите, пожалуйста.
На лице матери появляется облегчение, и она вопросительно смотрит на меня. Сделав над собой усилие, я отступаю, чтобы пропустить их внутрь. Он ведь прекрасно знал о том, что скоро станет дедом, но ни разу не позвонил.
Ярослава заговорщицки теребит мою руку. Мол, пожалуйста, веди себя нормально — я же тебя просила.
В свое время мы много говорили о том, что сделал мой отец. Как и ожидалось, Ярослава вновь проявила чудеса великодушия. Сказала, что раз с ней все хорошо, то и у меня нет причин не мириться с отцом, и что формально случившееся — не более, чем несчастный случай. Но я не мог ни простить, ни забыть. Слишком жива была в памяти картина окровавленной повязки и ее мертвенно-бледного лица. И едва ли я забуду, как ощущались те минуты, когда я поверил, что навсегда ее потерял.
— Это для Амелии, — говорит мама, протягивая мне небольшой бумажный пакет. — Сертификат в детский бутик… Просто не знала, что купить. Дети так быстро растут, а это всегда пригодится.
Я сдержанно киваю, потому что злюсь на нее за экспромт. Этот день — особенный для моей семьи, так что могла бы и предупредить о появлении отца.
— Ярослава, а это для тебя. Мы с Георгием Сергеевичем решили сделать отдельный подарок от нас двоих в благодарность за рождение внучки.
Я смотрю, как Ярослава, обняв мать, принимает бирюзовый пакет с логотипом известного ювелирного дома, и перевожу взгляд на отца. Он молча наблюдает за происходящим, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Я почти готов усмехнуться. Теперь ты видишь, какая она? Степень такого человеколюбия тебе едва когда-то удастся постичь. Даже мне не всегда удается.
— Проходите, — настойчиво повторяет Ярослава. — Попьем чай. Амелия как раз спит, и у нас еще много закусок осталось.
Мы вчетвером идем вглубь квартиры. Мама, желая разрядить обстановку, неутомимо комментирует изменения в интерьере, отец как молчал, так и молчит.
— Вам черный или зеленый?
— Кофе, если есть, — отвечает отец с заминкой. Я даже вздрагиваю немного — оказывается, напрочь забыл, как звучит его голос.
— Ой, кофе можно конечно, — щебечет Ярослава, один за другим открывая и закрывая ящики — верный признак того, что она тоже взволнована этой встречей, хотя и пытается не подавать вида. — Мне врач запретил, поэтому я уж и забыла, как он выглядит…
— Мне тоже запрещали, — встревает мама. — Помню, свекровь заваривала мне цикорий. Уже столько лет прошло, а я до сих пор на него смотреть не могу.
— Ой, я тоже его пить пыталась! Но меня сразу тошнить начинало, так что я бросила. Перешла на чай с имбирем.
— Имбирь мне тоже очень помогал. Мне наш папа даже имбирные леденцы из командировки привозил. Это сейчас он в каждом супермаркете есть, а тридцать лет назад был редкостью.
Я чувствую расслабление оттого, что даже спустя время мама и Ярослава находят общий язык. Все связанное с детьми и родами вообще действует на женщин объединяюще, это я давно заметил.
— Внучку покажешь? — подает голос отец, явно обращаясь ко мне.
В теле, как по команде, напрягается каждая мышца. Я не планировал когда-либо с ним говорить.
— Амелия спит, — отрезаю я.
— Шуметь не буду. Опыт с новорожденными у меня есть, пусть и давний.
В течение нескольких секунд мы ведем немую битву взглядами, и я сдаюсь первым. Не потому что чувствую себя чем-то ему обязанным: появление собственной семьи меня закалило, поселив твердое убеждение, что я должен защищать жену и дочь. Все дело том, что глядя на отца, у меня нет ощущения необходимости обороняться. Потому что сейчас он впервые в жизни просит, а не требует.
— Идите, — говорит Ярослава в ответ на мой взгляд. — Мы пока тут поболтаем немного.
Мой личный домашний миротворец. Вот кого нужно было делать послом доброй воли.
В молчании мы с отцом доходим до спальни, где в крошечной кроватке под балдахином, любовно выбранном Ярославой, спит наша дочь. В желтоватом свете торшера ее личико выглядит загорелым, хотя на деле она унаследовала мой аристократичный цвет кожи(выражение жены, не мое).
— Не пойму, на кого больше похожа, — шепотом произносит отец после минутного разглядывания. — Рот точно от Ярославы. Уши и нос, по-моему твои.
Я не собирался ему отвечать, но не вступить в этот диалог — выше моих сил. Речь ведь идет об Амелии — моей плоти и крови.
— Она вылитая Ярослава. Когда глаза откроет — убедишься.
— Погоди еще. Она меняться будет каждый день. Когда ты родился, все твердили, что на мать похож, через год — что вылитый я. В итоге от всех взял понемногу.
Залюбовавшись тем, как мило Амелия шевелит губами во сне, я пожимаю плечами.
— Увидим со временем.
Какое-то время мы стоим молча. Я все же тряпка, потому что голову навязчиво сверлит мысль: «А вдруг? Не сразу, конечно, но, может, со временем».
Вдруг Ярославе недаром приснилось, как мой отец дарит ей белые цветы, а мне отдает связку ключей. Вещие сны в нашей семье — обычное дело.