67

— Ой, я тебя умоляю, — похоже, устала она меня успокаивать и быть понимающей.

Не осуждаю, я сама-то себе уже надоела со своим нытьём, но взять себя в руки и спустя несколько месяцев не смогла. Я только на днях нечаянно обнаружила, что уже даже лето заканчивается, а я так и застряла в феврале.

— Объективно, твой Шестов — тот ещё гандон штопаный, — сказала Салахова. — Он тебе врал. Врал постоянно. Врал, что любит. Врал, что ему никто не нужен, кроме тебя, а потом ещё выставил себя мучеником, когда попросил: «Отпусти меня».

Я думала, чем больше о чём-то рассказываешь, тем менее значимыми становятся слова: затираются, покрываются катышками, блёкнут, как застиранная вещь, теряют актуальность, как вышедшая в тираж модная тряпка, но с его «отпусти меня» случилось наоборот. Чем больше я крутила их в голове, чем чаще произносила вслух, тем большую дыру они во мне прожигали.

Отпусти меня… Словно я держала его в заложниках. Словно заставляла любить себя, недостойную. Держала в кандалах, мучила его своими опостылевшими чувствами.

Это «отпусти меня» было не просто просьбой, оно прозвучало как мольба. И как приговор. Приговор моей надежде, моей вере и моей глупой, наивной любви.

Я пыталась понять, что именно в них меня так сильно задело. И путём долгих, многомесячных раздумий решила, что меня задело отчаяние. Отчаяние, с которым Шестов их произнёс. Словно он так устал и измучился, что больше просто не выдержит.

— Он никогда не был с тобой искренним, Лика, — больше не жалела меня Римма. — Он мерзкий лицемер, что говорил тебе одно, а делал другое. Уверена, он встречался с бывшей не раз, хоть ни разу тебе этого не сказал. И если с ней и не спал, то не потому, что такой верный и принципиальный, а лишь потому, что она ему не позволила.

— Баба, что позволяла всем, ему не дала? — хмыкнула я. — Да не смеши меня!

— Это и не смешно. Это просто расчёт. Она ему не дала, чтобы он ушёл от тебя. И он ушёл к этой расчётливой старой шлюхе не потому, что она его единственная любовь, а потому, что она — его уровень. Она, а не ты.

— И всё же это больно, — ответила я, — проиграть циничной потаскухе с дипломом врача.

— Ещё не факт, кто из вас проиграл, — хмыкнула Римка.

Мы немного помолчали: я — собираясь с мыслями, Салахова — потому что молчу я.

— Вспомнила, — сказала я, — что меня в нём бесило. Он называл меня Энджи. Нечасто, но называл.

Да, она меня всё же разозлила. Пусть не сразу, но зерно упало в благодатную почву.

Я нашла в сети всё, что смогла, о его жене — и стала ненавидеть их обоих.

Может, немного замкнулась в себе, но по крайней мере перестала говорить о Шестове в офисе при каждом удобном и неудобном случае, и мои коллеги наконец с облегчением вздохнули.

Мне осталось принять, что он не вернётся. Перестать надеяться, выглядывать каждый вечер в окно офисной столовой — не стоит ли у ворот его машина, держать дома в холодильнике дежурную пачку пельменей, если он вдруг заедет, но я вроде никуда и не торопилась.

И пусть я забила на себя, на то, в чём я хожу, что ем и где сплю, — ремонт в разбомбленной комнате я тоже так и не сделала. И вообще возненавидела ремонты.

По крайней мере, я купила кровать. Не спилась — что уже плюс. Не завела бультерьера, чтобы натаскать его откусывать яйца по команде «Шестов». В порыве жалости к себе не подобрала ни одного бездомного кота, чтобы мне было о ком заботиться. И работала.

Прилежно, самоотверженно работала по десять-двенадцать часов в сутки, предпочитая изнурительный труд на благо «Альфарм» любым другим формам досуга.

И вроде справлялась. Немного опростоволосилась только с никотиновой кислотой…