Дежурство двадцать девятое

Восьмое декабриля. Вечер

Бреур Боллар

В день, когда Брен вернулся в клинику с опозданием, давно назревавший разговор с начальником части так и не состоялся по крайне прозаичной причине — тот уже спал. Пока Брен завёз обратно в часть разбушевавшегося Реоля, пока сам доехал, в итоге на месте оказался уже в середине дня — какие уж тут разговоры?

Проснувшись вечером, Брен сослался на ранение Уны и семейные обстоятельства, оставил вместо себя Лиду и снова уехал на всю ночь — на этот раз чтобы обналичить чек, полученный от Кентана, и наконец расплатиться с долгами перед налоговой.

Гася последние пени, Брен даже не верил себе. Специально затребовал справку о задолженности, смотрел на нули и просто не верил своим глазам.

Он вообще уже с трудом мог вспомнить, что такое жить без долгов и удушающего риска потерять поместье.

Хотелось кричать в голос, пинать снег и напиться вдрызг — то ли праздновать, то ли провожать самый паршивый год в его жизни, неожиданно обернувшийся самым денежным.

Но лучше в долгах, чем без Лины. По сестре-двойняшке он тосковал гораздо сильнее, чем мог признаться хоть кому-то. Прошёл почти год, а всё ещё было ощущение, будто у него оторвали кусок души. Он так и жил последние месяцы — с ополовиненной душой.

Стоя в холодной приёмной Управления по налогам и сборам, Брен думал: «А дальше что?»

И чем дольше думал, тем яснее понимал, что цель выжить назло всем врагам, которая держала его на плаву все эти годы, как-то поблёкла. Сёстры по большей части пристроены. Уна, конечно, ещё не замужем, но о ней можно уже не беспокоиться: Корвигели сдержат слово и позаботятся о ней при любом раскладе.

За Эвелину он особо не переживал. Она как кошка — после любого кульбита приземлится на четыре лапы. И заодно о Лиде позаботится. Несмотря на налёт внешней прохладцы и крайнюю прагматичность, порой вызывающую оторопь, семью она любит горячо и сильно. Не зря же перевелась в часть к Кеммеру Блайнеру в тот момент, когда Адель глубоко беременна, Лира учудила с замужеством и потеряла дар, а Уна выпала из обоймы, оплакивая жреца Валентайна и переживая за свою близняшку. Брен был на тысячу процентов уверен, что вслух Эва этого не признает и скорее назовёт другие причины, но в реальности она уехала туда присматривать за сёстрами, остро нуждающимися в поддержке. Ну и немного побесить принца, на которого давно взъелась за нелестные высказывания о её меркантильности. Да только высказывания принца уже покрылись прошлогодним снегом, а Эва перевелась в Седьмую эскадрилью лишь в октабриле. Значит, появились новые, более веские причины.

Кроме того, он был уверен: уж Эва-то найдёт себе нобларда, который снимет с неё проклятие. С её красотой и умением вертеть мужчинами — это лишь вопрос времени.

В общем, Брен наконец ощутил себя если не свободным, то хотя бы не закованным в кандалы ответственности и долгов. Жаль только, что расплачивалась за это Уна, а не он сам. Он бы с удовольствием подставил Гвеллайну шею и вообще пободался бы с ним.

Новая удивительная способность вытягивать из магов силу на расстоянии так и подзуживала кинуться в бой и наконец понять, чего он стоит.

Брен старался быть осторожнее, но прекрасно знал, что рано или поздно поддастся соблазну, вопрос лишь в том, где и когда.

Выйдя на улицу, поднял воротник повыше и направился в центр города — присмотреть подарки для сестёр. Последняя попытка закончилась покушением, однако после издания нового закона и личного заступничества императора Брен чувствовал себя в относительной безопасности. Да и обратно на службу не особо торопился. Нечего там делать, зима же! Ожоги, вросшие ногти и мозоли полечат и без него. Он вообще не мог вспомнить, когда последний раз просто так гулял — без спешки и довлеющего чувства вины за оставленное рабочее место.

В итоге он бродил по магазинам несколько часов, замёрз, но накупил того, что ему понравилось.

Пусть девочки порадуются хоть немного.

Сгружая подарки в салон магомобиля, Брен вдруг отчётливо понял, что хочет перемен.

Вернее, не так.

Перемены уже случились. Они наступили без его разрешения и согласия, а он почти целый год артачился и отказывался меняться, но теперь был окончательно к ним готов.

Целитель душ лардон Фреалзер говорил, что Брен должен прислушаться к себе и сделать наконец не то, что нужно, а то, что хочется.

Сев за руль, Брен привычным жестом скользнул ладонями по задубевшей на морозе вытертой коже, а затем надавил на педаль акселератора, выезжая из заснеженного переулка.

Он наконец знал, чего именно хочет.

Кабинет начальника Второго батальона буквально кричал о двух вещах: о том, что он очень сильно любил охоту, а также о том, что он не обладал вкусом. Одна из стен была почти полностью увешана трофеями — чучелами разных зверей и птиц. Лида ненавидела этот кабинет, а Эва однажды экспроприировала или, как она сама это называла, временно изъяла из коллекции чучело ночной белки. Потом устроила тотализатор на то, через сколько дней лардон Фолла́с обнаружит пропажу. Так как отсутствие откровенно страшного чучела никто не обнаружил до сих пор, а многие ставки сгорели, она оказалась в большом плюсе.

При воспоминании об уродливой облезшей ночной белке, в неестественной позе лежавшей в коробке под софой в его кабинете, Брен улыбнулся. Он терпеть не мог авантюры Эвы, но в итоге каким-то образом всегда оказывался втянутым в них, ещё и покрывал чересчур деятельную сестру. Потом, конечно, ругал её наедине, но перед остальными — покрывал.

Если разговор не приведёт к желаемому результату, Брен просто уволится и наконец похоронит несчастную белку с почестями, кои она заслужила за все посмертные страдания, причинённые ей неумелым таксидермистом.

— Ноблард Боллар, — поприветствовал его начальник.

— Лардон Фолла́с, — учтиво отозвался Брен. — Я хотел бы побеседовать с вами о деле.

— Ну наконец-то вы соизволили объявиться в части! А я хотел бы побеседовать с вами о ваших постоянных отлучках. Сколько можно? — негодовал тот.

— Сколько нужно, столько и можно, — жёстко ответил Брен, садясь перед начальником. — Хочу вам напомнить, что за всё время службы я ни разу не брал полноценный отпуск, отсутствовал только по делам и семейным обстоятельствам.

— Да какой вам отпуск? У вас ни жены, ни детей нет! — ужалил начальник в больное место.

Будто их нет по собственному выбору Брена, будто это по его желанию от него отворачиваются девушки, а если кто-то и заговаривает с ним, то лишь с целью потешить любопытство и узнать побольше о нашумевшем проклятии Болларов.

Изначально он планировал вести разговор мягче, но вдруг отчётливо понял, что его всё достало окончательно.

— Знаете, я, пожалуй, уволюсь, — протянул он.

— В смысле? — резко сбавил тон лардон Фоллас. — А налог чем будете платить?

— У меня есть приглашение на другую должность. А месяцок отдохну. Устал я. Да и смысл рвать жилы в этой части, если ни повышение в звании, ни повышение в должности, ни повышение в жаловании мне не светит? С мартеля налог на безбрачие будет составлять тысячу триста арчантов в месяц. А значит, работать здесь дальше просто нецелесообразно. К счастью, предложение у меня есть.

Брен достал из внутреннего кармана подписанный Реолем документ и выложил его перед насупившимся начальником.

У того аж глаза на лоб полезли:

— Сколько-сколько? Это в какой части столько платят? Да у меня столько даже подполковники не зарабатывают! — выдохнул начальник так, будто этим стоило гордиться.

Брен пожал плечами, с безразличием рассматривая потрёпанную голову здоровенного лося, торчавшую из стены около окна. Если особо не приглядываться, то они с владельцем кабинета были даже чем-то похожи. Как минимум — выражением морды. Лось тоже имел вид удивлённо-негодующий.

— Значит, так, Боллар, — строго проговорил лардон Фоллас. — Вы дурить бросьте! Тут у вас должность гарцеля, звание капитана, жалование согласно утверждённой ставке. А вот это вот, — он потряс листочком, — профанация какая-то! В это подразделение набирают исключительно боевиков, у которых есть целительский дар в качестве комплиментарного. А вы — не боевик. Всем известно, что толку от целителя в бою — как от стрельбы из клизмы. Вы — врач, вот и занимайтесь своим делом. Жалование я вам повышу. Хотите получать тысячу триста — так и быть.

Брен наклонил голову, смотря в глаза начальнику части.

А ведь поначалу он его даже уважал, считая «крепким хозяйственником». Сколько воды с тех пор утекло…

— Тысяча триста — это налог на безбрачие. Вы действительно предлагаете мне работать без выходных и отпусков только лишь ради того, чтобы его платить?

— А какие у вас траты-то? — недоумённо спросил лардон Фоллас. — Форму вам выдают, халаты тоже, даже обувь — государство всем обеспечивает. В столовой кормят, крышу надо головой предоставляют. Работай себе спокойно и горя не знай. Или вы предпочитаете сгинуть в Разломе?

— Уж лучше один раз сгинуть в Разломе, чем всю жизнь жить так, как вы предлагаете, — усмехнулся Брен. — Жалование меньше двух тысяч меня не устраивает. Раз вы не можете столько платить, то подайте мне, пожалуйста, бланк, я напишу заявление об увольнении. В конце концов, мои обязанности давно выходят за пределы должностной инструкции гарцеля. По факту я возглавляю не медкабинет и даже не госпиталь при части, а целую многопрофильную клинику, куда привозят лечиться бойцов из разных подразделений. Это должно оплачиваться совсем иначе.

Вот теперь начальник подобрался и наконец прочувствовал всю серьёзность ситуации.

— Слушайте, Боллар. Ну если вам настолько нужны деньги, что ж вы сразу не сказали? — пошёл на попятную он. — Хотите две тысячи, ну придумаем что-то… изыщем.

— Да неужели? Вы же всегда говорили, что бюджет части строго ограничен, — насмешливо повторил Брен слова, которые слышал многократно.

Оба прекрасно понимали, что десять тысяч в год в масштабах части с сотнями военных — сумма ничтожно малая и не стоящая того, чтобы терять целителя Высшего порядка, особенно во времена особой нестабильности Разлома.

Оба также прекрасно понимали, что вопросы финансов начальник крепко держит в кулаке и терпеть не может, когда кто-то пытается совать в них нос.

И оба прекрасно понимали почему.

— Видите ли, лардон Фоллас, я устал. Устал от ваших инвентаризаций, от ненормированного рабочего графика, от безденежья. Моя должность меня больше не устраивает. Давайте сделаем так: я на пару недель уйду в отпуск и посмотрю, какие ещё вакансии имеются. Говорят, в Двенадцатый батальон требуется гарцель и они готовы платить любые деньги. Здесь, во Второй части, я останусь только на следующих условиях: госпиталь будет реорганизован как отдельная структура, во главе которой встанет командующий целительским корпусом. Жалование увеличится до двух тысяч арчантов в месяц, а все инвентаризации и инспекции я отныне буду проводить сам. Укомплектовывать свои склады тоже буду сам.

Начальник сощурился:

— Ишь чего захотели!

— Вы сами неоднократно жаловались на груз ответственности, которым лежит на вас наша клиника. Я готов снять с вас этот груз и отчитываться напрямую в Имперскую Канцелярию. Подумайте. А пока — вот вам заявление на отпуск. Впрочем, можете его не подписывать и уволить меня в связи с неявкой на службу. Ваше право.

Брен за несколько мгновений написал заявление под раздражённым взглядом начальника.

— Вас в первом же бою размажут, у вас подготовки нет, — процедил тот. — Вы ж ни на что не годны в битве.

Брен был абсолютно уверен, что и в магическом, и в рукопашном бою уделал бы начальника за считанные секунды, но говорить этого вслух не стал.

Молча поднялся с места и вышел из опостылевшего перегруженного мёртвыми взглядами кабинета.

Впервые за очень долгое время он чувствовал облегчение.

Если начальник не поддастся, Брен просто примет предложение императора и отправится в Разлом.

Интересно же, что там.

Вернувшись в свой — пока ещё свой! — кабинет, Брен огляделся так, будто оказался тут впервые.

Что можно сказать о владельце этого кабинета?

То, что он беден. Мебель старая, пошарпанная, по большей части казённая или принадлежащая к разным эпохам.

То, что он ничем не увлекается. На полках — лишь профессиональная литература, на стене — лишь схемы заклинаний, на столе — лишь папки с медицинскими историями.

То, что он живёт на работе. Об этом свидетельствовали потёртая софа и тарелка из-под печенья, оставленная на столе.

В углу молча стояла сверкающая лакированным боком радиола, одна из немногих дорогих ему вещей. Под музыку хорошо писались медкарты, и поэтому сёстры сделали ему такой подарок на двадцатитрёхлетие.

Он осмотрел кабинет, быстро навёл порядок и разобрал почту. От Корвигелей пришло приглашение отпраздновать Длинную Ночь с ними, причём в приглашении было указано, что они будут рады всем сёстрам Боллар и даже их супругам.

Это заставило улыбнуться, и остальные незаконченные дела Брен подбивал в удивительно хорошем настроении.

На всё про всё ушло часа три, а потом…

Брен ощутил себя свободным. По-настоящему свободным.

Ему даже дышалось как-то иначе, и накатила странная эйфория.

Он направился в ординаторскую, где нашёл Лиду. Она держала в руках кусочек сыра, строго смотрела на своего полосатого бандикута и тоном, не терпящим препирательств, говорила:

— Сидеть.

Бандит смотрел на неё пронзительно-чёрными глазками-бусинками и садиться даже не думал.

Для крысы он был слишком крупным — размером с тощего кота, поэтому Лида настаивала на том, что он — не крыса. Однако Брен судил не по размеру, а по характеру.

— Сидеть, — терпеливо повторила Лида, показывая полосатозадому засранцу сыр.

Тот, не долго думая, вцепился когтистыми лапками в пальцы Лиды и попытался отъесть добычу.

Она мягким уверенным жестом отодвинула его прочь и в третий, а может, уже и не в третий раз повторила:

— Сидеть.

Бандит что-то возмущённо заклекотал на крысино-грызуновом, растопырил круглые ушки, а потом прижал лапки к мордочке и посмотрел на Лиду полными горечи, голодными глазами зверька, последний раз евшего в прошлом году, и то — опилки.

Лида не купилась.

Она в четвёртый раз повторила:

— Сидеть.

Бандит снова кинулся на руку, на этот раз попытался вгрызться в пальцы и отобрать сыр силой. Не тут-то было: получил лёгкий, но чувствительный щелчок по длинной мордочке, заканчивающейся смешной розовой носопыркой, и обиженно отполз в сторону.

В глазах-бусинках застыла вся боль крысиного народа, и если бы Брен не знал, какой он на самом деле засранец, то даже посочувствовал бы обделённому, побитому жизнью и Лидой зверьку.

Но Брен прекрасно знал, с каким бессовестным хитрозадым экземпляром они имеют дело, поэтому даже мелочно порадовался — так ему и надо, хвостатому истребителю печенья.

Лида повторила в пятый раз:

— Сидеть.

И на этот раз бандикут сдался. Наглый полосатый зад плюхнулся на стол с характерным звуком, и этим звуком было отнюдь не гремение костей.

— Молодец, Бандит, — ласково похвалила Лида, отдала ему сыр и принялась почёсывать его загривок и светлое пузико.

— Хочешь съездить Уну навестить? — спросил Брен, наконец сочтя возможным прервать дрессировку.

— С удовольствием! Только Найеру захвачу, — обрадовалась сестра.

— Найеру? Ты уверена, что стоит тащить с собой змею? — засомневался Брен.

— Ну конечно. Если её оставить, то она может обидеться — это раз. И заползти в мусорку от горя — это два.

Особое пристрастие Найеры к мусоркам уже стало притчей во языцех. И чем они так её привлекали? Объедки из них она не ела, просто вальяжно раскладывала среди них свои кольца.

Брен настаивал на том, чтобы Лида всегда носила с собой антидот, всё же Найера — змея очень ядовитая, но сестра обычно лишь отмахивалась, считая свою питомицу безобидной пусечкой. Правда, эта пусечка невзлюбила Бандита и постоянно пыталась если не сожрать его, то хотя бы укусить.

И если раньше Брен считал Найеру неприятной помехой в доме, но терпел ради Лиды, то теперь его отношение поменялось. Всё же змея она умная, дальновидная и красивая. Он её даже на руки начал периодически брать, особенно после каждой неудачной попытки убийства Бандита. Сидел, поглаживал по треугольной гладкой головке — утешал и подбадривал.

Так как Лида радовалась наступившей в отношениях Брена и Найеры оттепели, о её истинных причинах он всё же помалкивал. Зачем расстраивать сестру?

Именно поэтому он безропотно взял лоснящуюся Найеру на руки и спрятал себе за воротник, откуда остался торчать лишь чёрно-жёлтый кончик полосатого хвоста. Жалко же, если она замёрзнет, так и не завершив дело всей своей змеиной жизни.

— Если ты расправишься с Бандитом, я куплю тебе твоё личное помойное ведро. Такое, как захочешь. Вместе в хозяйственный магазин поедем выбирать. Слово нобларда, — тихо пообещал он, ни капли не стыдясь своей кровожадности.

Если бы бандикут только ел печенья, Брен с этим ещё как-то смирился и даже делился бы. Но этот полосатозадый хмырь что не съест, то обгадит, а такого обращения с печеньем простить уже никак нельзя.

До перевода в Седьмую эскадрилью Эва устроила тотализатор на то, кто победит в крысогадючей схватке, и Брен с наслаждением поставил на Найеру. Да она ему вообще как сестра. Да, не такая блондинистая, как девочки, и чересчур молчаливая, зато по характеру — истинная Боллар.

Он усмехнулся своим мыслям и подал Лиде дублёнку. Из капюшона на него зыркнул Бандит, которого, разумеется, ну никак нельзя было хоть разок оставить одного. Неодобрительно цыкнув на печеньечного вора, Брен оделся сам, открыл дверь из клиники в холодную зимнюю ночь и помог сестре сесть в припаркованный у выхода магомобиль.

До госпиталя Ячера они доехали без происшествий.

На этот раз Уна не спала, а собирала вещи, явно готовясь «выписаться» из палаты. Брен продиагностировал её заклинанием и сказал:

— Сегодня и завтра пока лучше помолчать, но связки очень хорошо восстанавливаются. Быстрее, чем я думал. В остальном я бы сказал, что ты уже здорова.

Уна кисло улыбнулась, а затем жестом похлопала по кровати, приглашая брата с сестрой сесть рядом.

— Мы ненадолго, просто убедиться, что ты в порядке, — отказался Брен. — Лиде скоро на дежурство, а у меня ещё в городе дела. Я вообще в отпуске с сегодняшнего дня.

Обе сестры обрадовались — на том, что ему нужен отпуск, настаивала ещё Лина. Когда была жива.

Пока все были заняты разговором, Бандит слез с рук Лиды и принялся обнюхивать кровать. Наконец унюхал нечто интересное и принялся копать лапами одеяло. Уна тут же смутилась и попыталась отобрать у полосатого засранца добычу, но явно плохо его знала. Тот окрысился и зашипел, а потом всё же расковырял одеяло, однако найдя всего лишь книжку, тут же потерял интерес.

Зато воодушевилась Лида:

— Погоди, это что, последняя книга Романтен? — воскликнула она, подхватив оформленный в розовых тонах томик так, будто это был ценнейший эвклаз. — Но откуда он у тебя? Их же распродали чуть ли не в ночь после выпуска тиража, в магазинах стояли очереди! Я ездила в город, но так и не смогла урвать ни экземплярчика. А ты знаешь, что на её автограф-сессии была такая давка, что одной пожилой лардонье сломали ребро? И даже стражу вызывали? — загорелись глаза у Лиды. — Э-э-х-х, жаль я туда не попала!

— Жаль, что твои рёбра слишком целыми остались? — насмешливо спросил Брен, совершенно не разделявшей любви Лиды к бульварной романтической литературе.

— Ничего ты не понимаешь! У меня почти все книги есть, а автографа ни одного нет, — посетовала она, а потом перевела изумлённо-радостный взгляд на Уну: — И всё же — откуда у тебя эта книга?

— Реоль подарил, — с капелькой гордости ответил Брен. — По моему совету.

Уна отчего-то порозовела и отвела глаза. Вот такая она у него стеснительная скромница. Но хорошо же, что Реоль угадал с подарком? Вон как радуются обе.

— Можно я возьму? — умоляюще посмотрела на сестру Лида.

Уна кивнула и втиснула ей в руки сначала эту книгу, а потом попыталась отдать ещё четыре, но Лида сказала:

— Нет, погоди, ты что? Это же не Розанна Романтен, а Розалина Ромэрон! — возмущённо воскликнула она. — Нельзя покупать Розалину Ромэрон, она подражательница! И плагиаторша!

Лида гневно потрясла в воздухе книгой, которая, на скромный взгляд Брена, ничем не отличалась от остальных четырёх. Разве что цветы на обложке были не розовые, а красные.

— Розалина Ромэрон практически полностью переписала сюжет у Розанны Романтен, только немного деталей добавила и сделала героиню полукровкой. В остальном — всё то же самое! А когда Розанна Романтен возмутилась и обвинила её в плагиате, та гадина дала интервью, назвав Романтен снобкой, которая пишет исключительно о нобларинах и презирает обычных женщин! А потом ещё экспертизу устроили, которая показала, что никаких заимствований не было. После экспертизы Ромэрон потребовала официальных извинений. Такой скандал был, об этом даже в газетах писали! Неужели вы не в курсе? Почитательницы Романтен выкупили последний тираж Ромэрон и сожгли его! А потом полукровки и полуденницы написали петицию в издательство, чтобы выпустили дополнительный тираж Ромэрон, и обвинили Романтен в расизме! Да об этом года полтора назад только все и говорили, как вы могли это пропустить⁈ — поразилась Лида.

Брен лишь пожал плечами. Разборки между двумя писательницами его волновали примерно никак, у него своих проблем было по горло.

— Так, я это конфискую, — решительно заявила Лида, забирая книгу, и с презрительной насмешкой прочла: — «Целительница для слепого генерала-нобларда». Да тут даже само название кричит, что это подделка под стиль Романтен! Нет, всё же у некоторых людей нет никакого стыда! Но я всё-таки прочитаю эту Ромэрон, раз деньги заплачены. Посмотрим, какая она бездарность!

Уна безропотно отдала вторую книгу, а Брен сказал:

— Ты совесть-то имей, а то все заберёшь. Их, вообще-то, Уне подарили.

— Я потом верну, а Уна пока эти три почитает, — ни капли не смутилась Лида и указала на одну из книг: — Вот эту я раз пять перечитывала, очень рекомендую, там такой герой!.. — Лида аж мечтательно возвела глаза к потолку. — Ноблард, который совершенно кошмарно себя ведёт и только в конце выясняется… — она многозначительно замолчала и закончила: — Сама узнаешь, почему он такой! Кстати, а ты «Заброшенное поместье для изгнанной из рода нобларины» читала?

Уна отрицательно покачала головой.

Пока сёстры делили девчоночьи книжки, а Брен вздыхал, стараясь не зевать от скуки, Бандит времени не терял. Нашёл корзинку с фруктами и нырнул в неё целиком, только полосатый зад торчал наружу.

Брен осторожно выпустил Найеру так, чтобы не привлекать к этому демаршу внимания, и сказал:

— Ну вы пока общайтесь, а я поищу Ячера, перекинусь с ним парой слов.

Аламанец нашёлся у себя в кабинете.

— Лунной ночи, — поздоровался Брен с недоумением глядя на лежащий в проходе стеллаж. — Это что?

— Стеллаж раздора, — ответил Ячер. — А я как раз собирался тебе написать. Мы сделали выводы, что причина безумия Гвеллайна — пыльца. Я отправил пробы в СИБ и даже подобрал антидот, который неплохо нейтрализует её действие. Гвеллайн уже выписан, и он практически здоров. Ну, если не считать небольшой абсолютно заслуженной травмы позвоночника. Только одно не даёт мне покоя: почему он кидался именно на Болларов?

У Брена объяснение имелось, но он им делиться не собирался, поэтому просто сказал:

— Понятия не имею.