Дежурство тридцатое

Восьмое декабриля. Глубокая ночь

Лунара Боллар

Кто ещё месяц назад мог предположить, что я, Лунара Боллар, буду страдать из-за соперничества двух мужчин?

Хейлар скалился и донимал Реоля. Реоль бесился, и я его по-своему понимала, хотя изнутри подтачивал польщённый червячок самовлюблённости: мол, а разве Хейлар так уж неправ? Он всего лишь предлагает жениху чуть-чуть побороться за мою руку. Неужели это настолько плохо? Да-да, пусть будущий муж меня ценит, пусть дарит красивые подарки, пусть приезжает почаще и говорит комплименты.

За всеми девушками обычно красиво ухаживают, чем я хуже?

Уж точно не хуже Лиры, а за неё Дервин вон как боролся и не отказался, даже когда она дар потеряла. Это ведь так романтично!

Адели муж вообще маголёт подарил, который к концу года должны доставить в часть. А Кайре — шикарный магомобиль. Таисии — большой дом с участком. Лире — поездку в Чейстрез на целый месяц и кучу всяких мелочей, о которых она писала.

Или это некрасиво — вот так ожидать подарков? Меркантильно, пошло и недостойно нобларины?

Но ведь Реоль мне действительно нравился, я просто не знала, как себя с ним вести. Он был какой-то… немного чужой. Незнакомый. Посторонний.

Однако я искренне хотела узнать его поближе!

И даже ответный подарок собиралась сделать, как только вырвусь из стен госпиталя и смогу что-то купить. Аванс всем выплатили, долгов у семьи теперь не осталось — чек от Кентанов помог закрыть последние.

Можно же хоть разочек себя побаловать, купить что-нибудь не только необходимое, но и… просто желанное? Подарки всем сделать на Длинную ночь — не практичные, а приятные?

Наручные часы, которые выбрал Реоль, мне ужасно понравились. Ужасно! Аккуратные, лаконичные и очень женственные — просто замечательные!

Доставшиеся в наследство от мамы наручные часы всегда носила Лина — как старшая. А теперь носит Эва. Лида забрала себе старинные бабушкины — карманные, мотивировав тем, что ей обязательно нужен будильник, иначе она проспит. А остальным сёстрам такой роскоши не досталось.

Теперь же у меня были собственные часы, и каждый раз при взгляде на них я невольно улыбалась и с нежностью думала о Реоле.

А ещё почему-то — о Хейларе.

Хотя ладно, тут стоило признать, что о нём я так или иначе думала постоянно, даже когда старалась выкинуть его из головы.

Интересно, а стал бы Реоль делать мне столько подарков, если бы Хейлар его к этому не подталкивал? Наверное, нет.

В общем, я совершенно запуталась.

С одной стороны, не хотелось быть меркантильной особой, с другой — как же приятно получать подарки! И что уж говорить, внимание очень льстит. Я даже в зеркало начала на себя смотреть иначе. Хейлар, конечно, перегибает палку, но красавицей называет меня абсолютно искренне, это как-то чувствуется. Да и потом, если бы он считал меня страшненькой, то не преминул бы пошутить на эту тему, с него станется.

И Дервин считает Лиру очень красивой, я же видела, как он на неё смотрит. А мы с ней так-то одинаковые.

В итоге я очень себя ругала за малодушие, но при этом очень малодушно наслаждалась — и комплиментами, и вниманием, и подарками. И даже то, что Хейлар не ухаживал за мной всерьёз, а лишь играл роль, почему-то не портило ситуацию.

Вот так живёшь восемнадцать лет, считаешь себя достойной ноблариной, а потом выясняешь, что ты и меркантильная, и тщеславная, и ещё имеющая необъяснимое пристрастие к бульварной эротической литературе.

При воспоминании о книге меня бросило в жар.

Ужасная книга, два раза её прочла. Второй — исключительно чтобы убедиться, что первый раз не показалось.

Правда, теперь Хейлар не отставал, выпытывая название, но я решила твёрдо стоять на своём и ничего ему не рассказывать даже в обмен на все его секреты. У меня имелся хитрый план, как выпытать его тайны, не делясь своими. Нужно было только дождаться, когда вернётся голос. Немного говорить я уже могла, но, как целительница, прекрасно понимала, что лучше не напрягать голосовые связки и дать им полностью восстановиться.

Возможно, стоило поговорить с Хейларом о выходке Роузы, но я всё не могла решиться. Как он поступит, когда узнает? Вряд ли он станет терпеть, скорее отсарказмирует её по полной программе, после чего она помчится искать Реоля и говорить ему обо мне гадости. А учитывая уже существующие сомнения жениха касательно нашей с комцелем дружбы, ничем хорошим для меня это не кончится. Та самая интуиция, которую я обещала слушать, подсказывала решить эту проблему без его вмешательства, которого и без того стало слишком много.

В одном нужно отдать Хейлару должное: он реально обо мне заботился. Потребовал, чтобы для меня готовили супы-пюре, носил кремообразные десерты, обновлял чай в термосе, проведывал по несколько раз в день и не давал скучать, ибо скучать рядом с ним невозможно чисто физически.

Когда я наконец-то выбралась из постели, он помог отнести вещи на четвёртый этаж, чтобы мне не пришлось ходить несколько раз. Правда, демонстративно поставил на самое видное в покоях место подаренный им цветок в лиловом горшке, но я сочла, что так даже лучше. По крайней мере, здесь Роуза не плеснёт в него какой-нибудь гадости.

Сам цветок чувствовал себя прекрасно — распушил зелёные листики, распустил бутончики и в целом радовал своим присутствием. Я его поливала и по чуть-чуть подпитывала магией, не будучи уверенной, хватает ли ему лунного света в помещении.

Разобрав вещи, я спустилась в столовую.

Села рядом с Энеем, Маррелом и комцелем, с полуулыбкой слушая, как они треплются о всякой ерунде. Всех пациентов выписали, госпиталь погрузился в спокойствие, и коллеги не скрывали радости.

Забавно, как молчание вынуждает больше внимания уделять собеседнику. Эней смешно морщил высокий лоб, когда жестикулировал, а в уголках глаз Хейлара собирались смешливые морщинки-лучики, когда он сощуривался.

— Как мне нравится вот эта никтонеумиральная тишина, — протянул он, попивая горячий морс. — Блаженство для ушей.

— Я сегодня аж устал спать, — поделился Эней. — Лежу в кровати, лежу, думаю: а ведь можно хоть всю ночь валяться. Но часа через два мне надоело, да и проголодался.

— Надо еду в тумбочке хранить, а то спускаться за ней долго, — со знанием дела посоветовал Хейлар.

— Так не хранится, — горестно вздохнул Эней. — Съедается быстрее, чем я успеваю пополнять запасы. Даже иногда сомневаться начинаю: может, я не один ем?

— Я ларь холодильный купил, колбаску в нём держу, сырочек, копчёные рёбрышки, буженинку, пастрому, — принялся перечислять норт. — Как проснусь, то перед вечерником обязательно подкреплюсь.

— Перекусить перед едой, вздремнуть перед сном — это правильно, это я поддерживаю, — одобрительно хмыкнул Хейлар.

— А чем ещё заниматься? — вздохнул Маррел, почесав квадратный подбородок, покрытый густой блондинистой щетиной.

— Уна, к примеру, книжки интересные читает, — с невинным видом заявил Хейлар, стрельнув в меня весёлым взглядом.

— А дай мне, пожалуйста, что-нибудь из своего почитать? — воодушевился Эней.

Я посмотрела на Хейлара так, чтобы он понял: как только я заговорю, я прям ЗАГОВОРЮ!

Но с комцеля гневные взгляды — как с гуся вода — стекают на пол, не причинив ни капельки беспокойства.

Пока я думала, уместно ли благовоспитанной нобларине надеть своему непосредственному начальнику тарелку остывшего супа на голову, раздался цокот каблучков.

Роуза.

Мне пришлось использовать всё самообладание, чтобы не встать и не плеснуть вышеозначенный суп в неё. Но я сдержалась. Отвела глаза и молча терпела, пока она расточала улыбки коллегам.

— А вот и наша умничка! — восторженно проговорил Хейлар, приветствуя бывшую ассистентку. — Она изобрела прекрасный способ заставлять волоски светиться!

Пока он в подробностях объяснял придуманный мною метод, а Роуза улыбалась, наслаждаясь лаврами первооткрывательницы и вызывающе поглядывая на меня, я стиснула челюсти и заставляла себя сидеть спокойно.

Не время. Пока не время.

Роуза посмотрела на меня торжествующе, а ярко накрашенные губы изогнулись в победной ухмылке. Терпеть это было невыносимо, особенно невыносимой была искренность, с которой парни восторгались придумкой.

— Какая же ты умница! — с восхищением протянул Маррел, не отрывая от неё горячего взгляда. — Мы пытались окрашивать волоски, а надо было с самого начала идти по другому пути.

— И пусть кто-нибудь попробует сказать, что твоя голова — не светлая, — улыбнулся Эней, имея в виду тёмные волосы коллеги.

Роуза купалась в лучах славы, а я смотрела в тарелку, размазывая по ней суп-пюре, чувствуя себя обворованной и почему-то раздетой. Уязвимой, слабой и абсолютно бессильной защитить свои интересы.

И да, можно сколько угодно утешать себя тем, что открытый мною метод поможет людям, что я всё равно не люблю публичную похвалу, что если ей и выпишут премию, то вряд ли большую: всё же открытие было совершено в рабочее время, с использованием рабочих инструментов, а значит, принадлежит стране, а не лично Роузе.

Но мне всё равно было больно и обидно.

* * *

Небольшое отступление.

Я специально ввела в текст этот эпизод, потому что сама постоянно оказываюсь на месте Лунары.

Когда я вижу свои книги на сторонних сайтах, то испытываю примерно те же чувства, что и она: бессилие и обиду, что на моём труде, на моих придумках бессовестно наживаются другие люди. Что я месяцами пишу книги, а потом их воруют и распространяют за донаты или по другой схеме монетизации.

Каждый раз, когда я вижу месяцы труда, слитые в сеть за пару минут, мне становится очень больно.

Да, я рада, что мою книгу прочтёт больше людей, но это не поможет мне стать популярнее, ведь чтения на пиратках не влияют на статистику на официальных сайтах. А ещё чтения на пиратках не помогут мне погасить долг за лечение отца, который мы с мужем выплачиваем уже несколько лет.

Я понимаю, что такова жизнь и надо просто смириться с тем, что на моём труде капитализируется какой-то ушлый пират, своровавший книжку, заливший её на свой сайт «бесплатно» и зарабатывающий на рекламе. Но мне очень тяжело это даётся.

И тем сильнее я благодарна тем, кто покупает книги и поддерживает меня как автора. Только благодаря вам у меня есть возможность посвятить всё время и силы написанию книг.

Кокошником в пол за каждую покупку и награду.

Огромное вам спасибо, просто гигантское!

* * *

Чтобы не трепать себе нервы и не сорваться на Роузу, я предпочла уйти в кабинет. Хейлар проводил меня задумчивым взглядом, однако не остановил и следом не пошёл, что было к лучшему.

В кабинете я едва не наткнулась на лежащий посреди прохода стеллаж и чуть не взвыла от бессилия. С ним-то я тоже ничего поделать не могла.

Села за медкарты, часто шмыгая носом и стараясь не разреветься.

Вот ещё — не хватало позволить этой пакостнице довести меня до слёз.

Как вообще такие люди, как Роуза, спят? Спокойно? Без кошмаров? Им не мерзко от самих себя? Или же она оправдывает свой поступок тем, что я якобы покусилась на Хейлара? Так он не её жених! Между ними ничего нет! Как, впрочем, и между нами.

Прокручивая в голове варианты, как лучше поквитаться с Роузой, я механически переписывала карты, которых осталось не так уж и много. Скоро можно будет закончить здесь и более основательно приняться за лабораторию, пока Хейлар не развёл там новый бардак.

Почему-то тёплая похвала комцеля в адрес Роузы обижала особенно сильно. Как он мог поверить ей? Как мог не догадаться? Он же проницательный…

Как говорится, вспомнишь солнце, вот и лучик — Хейлар вошёл в кабинет, привычно обогнул стеллаж и сел напротив меня.

— Неужели ты завидуешь? — спросил он, разглядывая моё лицо.

Я тут же вспыхнула.

Проницательный, как же!

Отрицательно покачала головой и жестом показала, что разговаривать не хочу.

— Уна, что происходит? Почему ты так расстроена и ни капельки не рада открытию? — даже и не подумал отступать Хейлар.

Я молчала, делая свою работу. Дала же понять, что не хочу разговаривать! Чего он опять прицепился?

— Уна, посмотри на меня, пожалуйста, — неожиданно серьёзно попросил он, а когда я подняла взгляд, продолжил: — Ты можешь поговорить со мной о чём угодно, я постараюсь понять и никому не расскажу.

Повела плечом, показывая, чтобы он оставил меня в покое.

— И шутить на болезненную для тебя тему не буду. Обещаю, — добавил он и взял меня за обе руки. — Что происходит? Я специально выписал Гвеллайна поскорее, чтобы тебе не пришлось пересекаться ни с ним, ни с его конченым братцем. Это из-за нападения ты сама не своя?

Я отрицательно покачала головой, хотя стопроцентной уверенности не испытывала — просто всё навалилось разом…

— А из-за чего ты настолько сильно расстроена? — неожиданно мягко спросил Хейлар, гладя тыльные стороны моих ладоней большими пальцами. — Из-за необходимости молчать?

Я снова отрицательно покачала головой, хотя молчание и доставляло массу неудобств. Я забрала свои ладони из цепких пальцев Хейлара — не хватало ещё, чтобы Реоль или Роуза застали нас держащимися за руки.

— Уна, что я могу сделать, чтобы тебе полегчало? — обеспокоенно спросил Хейлар. — Ну хочешь, я подвину стеллаж?

Честно говоря, мне было всё равно.

— Дело настолько плохо? — поразился Хейлар. — Ладно, тогда давай не будем его двигать, тем более что я к нему уже даже привык. Нужно просто вписать его в интерьер.

Он шагнул к стеллажу, задумчиво обошёл его по кругу, а потом стянул с себя халат и торжественно повесил на торчавшую сбоку ножку, как на вешалку. А сверху на боковинку положил горку папок с одного из столов и с видом человека, решившего все проблемы на свете, церемонно презентовал его мне:

— Ну? Смотри. Как родной же!

Я не выдержала и улыбнулась, а потом покачала головой.

Хейлар делано изумился:

— Да что опять не так-то? Смотри, тут и для твоего халата место есть, — он игриво указал на вторую пустую ножку, торчащую в сторону двери.

Только вот вешать туда мне было нечего: халат я ещё вечером оставила наверху, так как пациентов сегодня осматривать не собиралась. В качестве компромисса надела старое тёмно-синее форменное платье. Да, по уставу женщинам теперь положено носить брюки, но не ехать же в них в театр? Кроме того, ворот у этого платья был самым высоким и хорошо прикрывал зеленовато-жёлтые синяки на шее. Хотя мне всё равно было неуютно: а вдруг кто-то их заметит? Начнутся сплетни…

Да и ехать я уже никуда не хотела — настроение было совсем не праздничное. Разумеется, я бы не чувствовала себя настолько подавленной, если бы не выходка Роузы, но и помимо неё радоваться особо нечему: Лира меня так и не навестила. Понятно, что у неё свои дела, а я не при смерти, но всё равно было обидно. И ладно Адель и Эва, но Лира?.. Почему она так и не приехала и ничего не написала?

Неужели я ей настолько безразлична?

Я всегда считала, что у нас с ней нет никого ближе друг друга, а теперь — вот. У неё появился муж, и стало не до меня.

Стоило об этом подумать, как в горле противно запершило и защипало в носу. Я опустила голову и уставилась в бумаги, чтобы отвлечься работой.

Пока было время, показала Хейлару операционный чек-лист и пояснения к нему. Предложила повесить такие списки в каждой операционной и дополнять их по мере необходимости.

— А ведь годная идея! — одобрил он. — Твоя сестричка — умница, так ей и передай.

При очередном напоминании о Лире настроение опять упало и вернулось на уровень полнейшего минуса.

Хейлар нахмурился:

— Или я чего-то не понимаю, или тебя расстраивает, когда при тебе хвалят других девушек. Но ты же не настолько тщеславна. Вернее, ты слишком сдержанна и умна, чтобы это показывать. Так в чём дело, Уна? Что происходит?

Он снова взял меня за руки, а я снова их забрала.

— Что случилось? Вечером ты не была настолько расстроена. Что изменилось с тех пор? — допытывался Хейлар.

К счастью, от необходимости отвечать меня избавило мелькание света фар. Приехавший Реоль остановился прямо у окон кабинета и несколько раз посигналил. Я выглянула и помахала ему рукой.

На сборы ушло буквально две минуты, я прихватила шаль и потеснее замоталась в неё, зарывшись в мягкую ткань по самый подбородок. Пусть лучше окружающие думают, что я мерзлячка, чем заметят мои синяки. Ещё припишут Брену страсть издеваться над сёстрами, со светских сплетников станется — они с радостью ухватятся за возможность очернить Болларов.

Хейлар помог мне надеть дублёнку и галантно открыл дверь на улицу. Реоль вышел из мобиля, но двигатель глушить не стал. При виде Хейлара его улыбка трансформировалась из вполне искренней в фальшиво-вежливую.

— Лунной ночи! — поприветствовал он нас. — Лунара, как ваше самочувствие?

Я неопределённо пожала плечами.

— И вам лунной ночи, ноблард Корвигель, — поздоровался Хейлар.

— Как ваши дела? — светским тоном спросил Реоль, всем своим видом показывая, что ответ ему максимально неинтересен.

— У меня всё прекрасно, так что порадовать вас нечем, — оскалился в ответ Хейлар.

Я подумала: может, лучше не ехать никуда? И так состояние ужасное, а ещё эти двое будут собачиться.

Кажется, Хейлар уловил моё настроение и осёкся, а Реоль тем временем сказал:

— Ну, ещё не утро, быть может, пьеса вам не понравится.

— Что вы, я очень люблю театр, — заверил его Хейлар и дружелюбным тоном добавил: — Кстати, спасибо вам за приглашение. Позвольте вернуть стоимость наших с Уной билетов, дабы не обременять вас финансово.

— Что вы, никакого обременения, я только рад посетить культурное мероприятие в приятной компании Лунары, несмотря на все сопутствующие неудобства.

— Я бы на вашем месте не стал называть неудобством друзей невесты, но вам, конечно, виднее. Кстати, на какой спектакль мы идём?

— «Брак без права на помилование», — ответил Реоль.

У Ячера округлились глаза:

— Хм-м… Это, конечно, очень неожиданно. Крайне скандальная постановка. Я, признаться, сам несколько раз пытался на неё попасть, но то билеты распроданы, то она временно убрана из репертуара, то у меня работы невпроворот.

— Надо же, вы не производите впечатление человека, интересующегося хоть чем-то, кроме себя.

— Что вы, я ещё интересуюсь поэзией и, конечно, нашей Уной, — не остался в долгу Хейлар.

Пока они обменивались любезностями, я молча мёрзла.

Наконец им надоело, Реоль распахнул для меня переднюю дверцу магомобиля и пригласил садиться.

— Нет, что вы! Там Уне будет неудобно! — тут же возразил комцель и открыл заднюю пассажирскую дверцу.

Оба уставились на меня, ожидая, что я выберу. Очевидно, предполагалось, что я либо сяду впереди с Реолем, либо сзади — с Хейларом.

Я решила поступить по-своему.

Села назад, а потом захлопнула за собой дверцу, буквально вырвав её из рук комцеля.

Хотят всю дорогу препираться — пусть делают это на максимально близком друг от друга расстоянии.

Хмыкнув, Хейлар прокомментировал:

— Уна сегодня не в духе. А вас, ноблард Корвигель, я благодарю за любезность!

После чего нырнул на переднее сиденье, сделав вид, будто Реоль открывал дверцу ему.

Интуиция, которую я обещала себе впредь слушать очень внимательно, посоветовала остаться в госпитале и пойти лечь спать, но я её, к сожалению, проигнорировала.

В преддверии Длинной ночи весь центр города преобразился, всюду были развешаны еловые венки, гирлянды, банты и ленты. Каждый хозяин наряжал свой магазин в меру возможностей, особенно старались владельцы гостиниц и крупных торговых домов. Под ногами скрипел свежевыпавший снежок, и, хотя луна спряталась за пуховыми тучами, всё равно в воздухе витало ожидание праздника.

Реоль смог найти парковочное место лишь в отдалении от центра, но лично я старалась радоваться возможности прогуляться. Шла между Хейларом и женихом, держа последнего под руку. Кажется, язвительному комцелю это не очень нравилось, но я находила в его недовольстве капельку удовлетворения — мелочно мстила за вопросы о книжке. Вот что значит «с кем поведёшься, от того и наберёшься». Раньше я бы не получила удовольствия от собственной вредности, а теперь открыто наслаждалась её плодами.

С неба плавно падал снег и ложился на землю большими хлопьями, скрадывая звуки. Казалось, будто прохожие тёмными тенями скользят в абсолютной тишине. Изредка из ресторанов доносилась музыка — и то лишь когда открывались двери, чтобы впустить припорошённых снегом посетителей.

Здание театра переливалось огнями и было украшено зелёными гирляндами, гербами Лоарели и узорами височных печатей императорской семьи. Перед входом собралась нарядно одетая толпа, и люди оживлённо обсуждали то ли предстоящий спектакль, то ли уже закончившийся. Традиционно в зимний сезон театр давал по четыре представления в сутки — с перерывами на то, чтобы зрители не мешали друг другу.

Вдруг подумалось: я ведь ни разу не была на дневной постановке. Интересно, там все актёры полуденники? И какие спектакли они ставят? О чём? Что их волнует?

Я указала спутникам на афишу, но Реоль поторопил:

— Давайте сначала сдадим вещи в гардероб и займём места, а разглядывать афиши можно и после спектакля. Он вот-вот начнётся.

К гардеробу мы протиснулись в молчании. Я искренне надеялась, что так будет и дальше, но прекрасно понимала, что вероятнее закроется Разлом, чем рот Хейлара.

У стойки, за которой принимали верхнюю одежду, вышла заминка. Оба спутника вцепились в мою дублёнку в попытках за мной поухаживать, и возникло ощущение, будто меня сейчас просто разорвут на части.

Пожилая гардеробщица посмотрела на меня с сочувствием, и под аккомпанемент этого сочувствия Хейлар с Реолем наконец разобрались с моей дублёнкой, а потом сдали свои вещи.

Жених оделся подобающе: в дорогой тёмно-зелёный сюртук, белоснежную рубашку и строгие брюки. Волосы были аккуратно расчёсаны и собраны в низкий хвост. Комцель выглядел его полной противоположностью: в небрежно расстёгнутой едва ли не до груди бежевой рубашке с закатанными рукавами и разношенных форменных брюках, заправленных в высокие военные ботинки, совершенно неуместные на торжественном мероприятии.

Руки зазудели от желания повернуться к нему, застегнуть рубашку, пригладить взъерошенные волосы и придать божеский вид, но я сдержалась, справедливо полагая, что Реоля это расстроит.

В зрительный зал спутники повели меня под обе руки, видимо, боялись, что в толпе я потеряюсь и сбегу. Впрочем, не зря: такая мысль меня не покидала.

Прозвенел первый звонок.

Реоль уверенно вёл нас к самому первому ряду и наконец остановился в центральном проходе, у самых лучших мест, а затем достал билеты и пояснил:

— Так, наши с Уной места здесь, а ваше, лардон Ячер-и-так-далее, на сорок четвёртом ряду, — он с насмешкой вручил Хейлару его билет и добавил: — Надеюсь, оттуда видно сцену. Признаться, никогда не сидел так далеко от неё, поэтому не знаю.

Когда я осознала, какую каверзу приготовил Реоль, меня бросило в жар. Меньше всего хотелось видеть, как они опять будут выяснять отношения, особенно на публике. От одной мысли, что они сейчас начнут зубоскалить, а остальные — пялиться, как на второе представление, закружилась голова.

Я посмотрела на Хейлара умоляюще и вцепилась в его руку, а затем прохрипела:

— Пожалуйста, не надо!..

Синие глаза стали почти чёрными. Ему явно не понравилась отведённая роль, он однозначно не хотел отступать. Но отступил. Кивнул, легонько сжал мою руку в ответ и сказал:

— Что ж, если здесь мне места нет, то я поищу другое.

Пожилая пара, сидевшая в первом ряду по соседству с двумя нашими пустующими креслами, выдохнула с облегчением. Видимо, заметив нас троих, они уже готовились отстаивать свои места и спорить, поэтому одетый по моде прошлого десятилетия господин уже принял надменное и неуступчивое выражение лица, которое теперь сменялось равнодушным.

Реоль подал мне руку, чтобы я прошла и заняла кресло рядом с седовласым господином, но Хейлар язвительно спросил:

— Неужели вы даже не уступите Лунаре лучшее место поближе к центру?

Он явно бесился, что ему придётся уйти, а Реоль лишь победно улыбнулся и помог мне сесть в кресло у прохода.

Прозвенел второй звонок, и свет в зале пригасили. Опаздывающие спешно занимали места, а Хейлар лишь подмигнул мне и ушёл куда-то вглубь зрительного зала. Я с укором посмотрела на Реоля.

— Что? — спросил тот. — Он сам нарывался.

С этим я не смогла бы спорить, даже если бы у меня был голос, однако ситуация всё равно складывалась ужасно неприятная. Кажется, вместо того, чтобы соревноваться, кто уделит больше внимания и сделает лучший подарок мне, они перешли к борьбе друг с другом.

Вскоре прозвенел третий звонок, свет в зале погас. Так как все уже заняли места, то стало довольно тихо, и тем отчётливее в этой тишине звучали чьи-то торопливые шаги за нашими спинами.

Сцену озарило прожекторами, шаги стали громче, и я обернулась. В отблесках лучей софитов отчётливо виднелся Хейлар, идущий в нашу сторону и держащий в руках стул. Следом семенила старушка в форменной жилетке.

Под удивлённые взгляды зрителей, смотревших уже на него, а не на сцену, Хейлар с видом триумфатора поставил стул рядом со мной, причём развернул его спинкой к сцене. Шагнул к старушке, что-то благодарно шепнул ей на ухо, отчего она зарделась, махнула сухонькой ладошкой, а потом похлопала его по груди, явно желая удачи, и удалилась.

Хейлар оседлал стул самым варварским образом, а потом повернулся ко мне и громко, так, чтобы услышал не только Реоль, но и все находящиеся поблизости, сказал:

— Надеюсь, ты не успела соскучиться, моя прекрасная Лунара.

Синие глаза при этом искрились нахальным весельем.

На Реоля было страшно взглянуть. Он едва не лопался от гнева. Окружающие зрители шептались и смотрели в нашу сторону. Я сидела на виду у толпы, зажатая в тисках между злостью жениха и насмешливой наглостью комцеля. К счастью, в этот момент на сцену наконец вышли актёры, и всем пришлось переключить внимание на них.

Наверное, чего-то такого и стоило ожидать: раз Хейлар решил, что хочет сидеть рядом со мной, то будет сидеть рядом со мной, и отсутствие места — вовсе не препятствие. Для него вообще не существует препятствий, если он чего-то искренне хочет.

Мне было стыдно, что на нас осуждающе глазели окружающие, но в то же время где-то глубоко под пластом этого стыда разгорался странный пожар. Хейлар не постеснялся публично заявить о своей симпатии, наплевал на все правила, как-то умудрился умаслить следившую за порядком старушку и добился-таки своего.

Ни пяди не уступил Реолю и теперь сидел так близко от меня, что касался моего локтя левой рукой, а правую непринуждённо положил на спинку стула, отчего тонкая ткань рубашки обтянула его мышцы. Форменные брюки отчётливо облегали широко раздвинутые ноги, и вся поза Хейлара была настолько вызывающе неприличной, что мне хотелось провалиться от стыда, но в то же время я не могла оторвать глаз от его мускулистой фигуры. Впрочем, не я одна — сидевшие поблизости женщины охотно пожирали его взглядами.

Я постаралась не думать о Хейларе и сосредоточиться на спектакле, гоня мысль о том, каково быть его невестой не понарошку, а по-настоящему.

На сцене тем временем появился конферансье и объявил: «Брак без права на помилование».

Представление началось.

Бал. В танце кружатся пары. Прелестная девушка с яркими лентами в волосах весело улыбается подруге. На неё оценивающе смотрит парень, а затем поворачивается к импозантному господину и указывает жестом. Господин понятливо кивает.

Парень идёт танцевать с девушкой, что-то шепчет ей на ухо, но она смущается и отталкивает его. Кажется, он ей не нравится.

Перед зрителями проносится смуглый худощавый юноша, олицетворяющий вихрь времени. Стоит ему взмахнуть серым полотном, как на сцене сменяются события и декорации.

Вот уже импозантный господин обговаривает условия помолвки с другим возрастным мужчиной — отцом девушки с яркими лентами в волосах. Матери при этом молчат, натянуто улыбаясь друг другу. Наконец отцы сходятся на размере приданого и ударяют по рукам, а на сцене появляются сами жених и невеста. Он смотрит с предвкушением, она — не знает, куда деться от неловкости.

Родители подталкивают молодых потанцевать друг с другом. После бала девушка говорит матери: «Но я не хочу…», а та отвечает: «Не блажи. Стерпится-слюбится. Все так живут, а лишних денег, чтобы платить налог на безбрачие, у нас нет. Я с твоим отцом всю жизнь прожила, и ты с мужем проживёшь».

И вот героиню уже с двух сторон толкают к алтарю.

Брак заключён.

Снова проносится вихрь времени.

Молодожёны сидят за столом. Она разливает чай и пытается завязать разговор, а он читает газету, а затем смотрит на жену поверх страниц и строго говорит: «Иди ожидай меня в спальне».

И снова вихрь — и вот уже другая ночь. Молодая жена хочет пойти в театр, но муж небрежно отвечает, что он слишком занят. Она предлагает прогуляться в парке, но он устал и хочет отдохнуть после работы. Она спрашивает, можно ли поменять обстановку в гостиной, но он не хочет тратить деньги. Она просит разрешения уехать навестить родителей, но ему это не нравится.

Ночи сменяют ночи, неизменной остаётся лишь фраза «Иди ожидай меня в спальне».

И вот жена уже в положении, а муж всё также интересуется газетой куда больше, чем ею. Рождается дочка. Жена восхищается малышкой, но муж недоволен: он хотел мальчика. Жена предлагает ему взять дочку на руки, но муж отказывается, ведь она пока слишком мала. Жена спрашивает, нравится ли ему имя, но муж отвечает, что ему всё равно.

Снова вихрем проносится время, и вот детей уже трое, а яркие ленты в волосах сменяются строгими заколками. Жена просит отвезти их на прогулку, но мужа не устраивает погода. Она говорит, что нужна гувернантка, но он отвечает, что она и сама способна обучить детей грамоте. Она предлагает поехать в небольшое путешествие, чтобы сменить обстановку, но он не хочет тратить деньги.

«Иди и жди меня в спальне», — говорит он каждое утро.

Ночи снова сменяются ночами. И вот жена расплетает косу и находит седые волосы. Она давно ни о чём не просит мужа и ничего не предлагает ему. Она молчит за столом, читая книгу, а когда рассветник подходит к концу, сама идёт в спальню — ждать.

Она больше не похожа на себя, она не улыбается и не смеётся, ей ничего не интересно, даже собственные дети.

Она стала лишь бледной тенью себя.

Впрочем, муж выглядит не лучше. Он обрюзг, стал ворчлив, и когда они выходят в свет, чтобы представить обществу дочь, провожает жадным взором молодых девиц, а на жену даже не смотрит. На балу к ним подходят знакомые, чей сын указал на их дочь, и вот уже две другие пары родителей снова оговаривают помолвку.

Дочь заливается слезами и отказывается идти под венец с незнакомцем. Бледная, опустошённая мать выслушивает её молча, теребя платок. Она оборачивается на довольного условиями помолвки мужа, а затем — на дверь, ведущую прочь из душной залы. На короткий миг кажется, будто она поможет дочери избежать той же участи, но она говорит: «Не блажи. Стерпится-слюбится. Все так живут, а лишних денег, чтобы платить налог на безбрачие, у нас нет. Я с твоим отцом всю жизнь прожила, и ты с мужем проживёшь».

В этот момент все актёры замирают на сцене, и падает занавес.

В зале повисает мрачная, болезненная тишина и длится, длится, длится бесконечно.

Все молчат.

А потом слышится сдавленное всхлипывание, и плотину тишины словно прорывает: раздаются голоса, постепенно переливаясь в общий гул.

Поднимается занавес, актёры кланяются зрителям, но те слишком взбудоражены, чтобы отдать должное их таланту. Все гомонят между собой, откуда-то сбоку доносятся недовольные возгласы. Звучат запоздалые аплодисменты, сначала одиночные, а затем бурные. Занавес снова опускается, на этот раз плавно оставляя зрителей наедине с простой и оттого страшной правдой, которую они знают сами, но отказываются озвучивать вслух.

Спектакль закончился.

К финалу меня душили подступающие рыдания, и я с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться.

Хейлар дал мне платок и наклонился к самому уху:

— Какая скандальная постановка! Так недолго прийти к мысли, что в вопросах заключения брака неплохо бы спрашивать и мнение женщин тоже.

— Брен спросил моё мнение! — защищаясь, прохрипела я, чувствуя, как нещадно саднит горло.

— А я разве имел в виду тебя? — иронично вскинул брови он, и я задохнулась от смущения.

Словно проговорилась и призналась в чём-то неприличном.

Мне скорее хотелось вырваться на воздух, казалось, будто дышать в огромной переполненной шумными людьми зале больше нечем. Поднялась с места и направилась в сторону гардероба.

Реоль проследовал за мной, а Хейлар потерялся где-то в толпе. Он нагнал нас уже на улице и извинился за задержку:

— Прошу прощения, встретил родственников.

Реоль стоял угрюмый и даже ничего не ответил.

Мы медленно двинулись к машине. Прекрасная зимняя ночь, залитая желтоватым светом уличных огней, не поднимала настроения.

— Неудивительно, что эту пьесу так горячо обсуждают в обществе, — проговорил Хейлар. — Знаете, Реоль, с вашей стороны было либо удивительной тупостью, либо удивительной храбростью привести Уну на такую постановку. В любом случае примите мои поздравления, вам удалось меня поразить.

— Это всего лишь спектакль. Не все договорные браки несчастны! Как и не все заключённые по любви браки — счастливы, — огрызнулся Реоль.

— Хватит! — сипло потребовала я, и они оба наконец замолчали.

Когда мы приехали обратно в госпиталь, я кратко поблагодарила спутников за компанию и отправилась к себе, где рухнула на постель и дала волю слезам, поддаваясь слабости и желанию пожалеть себя.

Теперь брак с Реолем не казался такой уж хорошей идеей.

Хейлар не прав в своём поведении по отношению к нему, но прав в том, что пока жених ухаживает за мной для галочки. Вроде всё делает, но как-то… будто приходит и берёт первое попавшееся. С кулоном не угадал, с цветами не угадал, с книгами не угадал, со спектаклем не угадал. По сути, угадал лишь с часами. Или дело в том, что их он выбирал последними? И он всё же старается, нужно просто дать ему время? Узнать друг друга поближе?

И не слишком ли я неблагодарная? Посмотрите-ка, цветы не те, книги не те!.. А ведь раньше вообще никто никаких не дарил! Я сама виновата: не подсказывала Реолю, что именно мне нравится. С другой стороны — он и не спрашивал!

Наплакавшись вволю, я заставила себя подняться с постели, вытерла слёзы и умылась.

Истинная нобларина не позволяет обстоятельствам брать над собою верх.

Я больше не буду киснуть и жалеть себя, вместо этого поеду завтра в Седьмую эскадрилью и спрошу Лиру, что происходит. Потом — наведу порядок в кабинете комцеля и поставлю на место этот дурацкий стеллаж. А после — наконец займусь налаживанием отношений с женихом. Строго без участия Хейлара!

Ах да, Роузе тоже отомщу, но тут нужно выждать подходящего момента.