Дежурство двадцать первое

Пятое декабриля. После обеда

Лунара Боллар

Я проснулась ещё засветло, когда длинные вечерние лучи Солара, пробивавшиеся сквозь ставни, разреза́ли комнату, шинкуя пространство на тёмные фрагменты.

Старые ставни давно растрескались, нужно их законопатить и покрасить заново, тогда и свет не будет проникать. Но на это у меня пока не хватало времени. Имелись куда более срочные дела.

Выбралась из постели и сразу же проверила свой живот. Пятна на нём уже практически исчезли. Вчера во время операции я очень сильно устала, но всё равно радовалась, что мне дозволили её провести. Брат бы точно запретил и отправил отдыхать, а вот Хейлар разрешил, но у него в целом особые отношения с запретами и правилами. Подозреваю, что на моём месте он бы прорвался в операционную с боем, несмотря на указания руководителя, поэтому и мне никак препятствовать не стал. Да и понимал, что чувствую я себя не настолько уж плохо. Всё же зона заражения не такая большая, а волоски вошли не густым частоколом, как при контакте непосредственно с кантрадом, а редкими пучками.

Но это даже хорошо: мне довелось испытать то, что испытывают пациенты.

В итоге я отделалась лёгким испугом, но видеть тёмные пятна на собственной коже всё равно страшно, изнутри подтачивает какое-то жуткое чувство бессилия и обиды на организм за то, что он тебя так подводит и сдаётся перед внешней угрозой.

Одевшись, я спустилась вниз.

Кабинет комцеля пустовал, и посреди прохода по-прежнему укоризненно лежал стеллаж. В ординаторской я застала целителя-полукровку, обычно дежурившего днём, отчего мы практически не пересекались. Вообще в госпитале работало много целителей, но большинство воспользовалось возможностью отдохнуть в зимние месяцы.

Эней как-то обмолвился, что в этом году в отпуск не собирается, а Гревер сказал, что уедет на Длинную ночь и останется с семьёй на недельку-другую. Дети у него были уже взрослые, насчёт жены я не спрашивала, а сам он её не упоминал.

Наверное, он всё же не женат. Может, вдовец?

В основном в госпитале оставались холостые и бездетные, а семейные разъехались по домам.

— Приветствую, нобларина Боллар, — вежливо поздоровался со мной господин Тенваль.

Дар у него был довольно слабый, но зато он научился методично вычищать волоски из кожи пациентов, чем обычно и занимался, пока целители-полуночники спали.

— Ясного вечера, — отозвалась я. — Комцель у себя в покоях? Отдыхает?

— Да. Они с Гревером закончили часа полтора назад и отправились спать.

— Как пациент?

— Жив. Однако ему потребуется ещё одна процедура. Даже со второго раза не удалось вывести из организма весь яд. Зато остальные идут на поправку, и скоро их можно будет выписывать. Я только недавно вернулся с обхода. Все спят, в том числе и Гвеллайн.

— Это хорошо. Какие-либо распоряжения от комцеля были?

— Да. Он издал приказ о том, что родственники смогут навещать пациентов теперь только в вечернее время, между вечерником и ужином. Плёза он назначил ответственным за то, чтобы не впускать в госпиталь посторонних, а вас и Энея — главными по связям с общественностью.

Это меня ни капли не удивило, да и было разумным решением. Мы с Энеем — самые спокойные и сдержанные из всей команды, плюс ноблардам посетители не будут хамить слишком уж сильно. Представляю, насколько Хейлар был доволен таким раскладом — мало того, что спихнул на других самую ненавистную часть работы, так ещё и заставил делать её двух высших аристократов. Надеюсь, сердце лардона выдержит такое счастье.

После длинной паузы господин Тенваль добавил:

— Кстати, там почту приносили, вроде бы для вас тоже было письмо.

Он жестом указал на стол, где ожидала стопочка конвертов.

Я быстро нашла адресованное мне послание и с радостью узнала почерк Лиры. Распечатала и поразилась. Сестра предлагала нововведение: списки необходимых дел перед операцией или другой важной процедурой. Она приводила в пример тот, который начали использовать в Седьмой эскадрилье, где служили они с Аделью.

Письмо, обращённое ко всем и ни к кому конкретно, содержало приписку, что в клинике, возглавляемой братом, эта практика уже введена.

Я почувствовала себя оставленной на обочине. Понятно, что Эва, Лира и Адель служат вместе и общаются каждый день, а я сама выбрала работу в удалённом госпитале, но мне было обидно, что Брен бывает у них чаще, чем у меня.

Когда я уже готова была отложить конверт, из него выпала небольшая записочка: «Пожалуйста, покажи письмо своему начальнику. Удачи во всём. Лира».

Вот так.

И это всё.

Записка на две строчки.

Ни визита, ни нормального письма, никаких подробностей о том, как Лира жила последний месяц в Чейстрезе. Ничего. Будто я не самая близкая её сестра, а какая-то случайная знакомая. Исчезла из вида — и ладно.

Я так расстроилась, что даже потеряла аппетит. Вместо раннего вечерника решила сходить на прогулку, только по пути зашла в палату Гвеллайна, где на стуле дремал Скейн Скоуэр. Пациент почему-то был закован в наручники, а его локти, колени и запястья покрывали ссадины. Я убедилась, что он спит достаточно крепко — его явно отключили заклинанием, когда яд перестал мешать воздействию магии. Напитала своей силой, чтобы поддержать организм. Состояние у него было не сказать, что хорошее, но и близко не критическое.

Дремавший рядом Скейн Скоуэр открыл глаза и поздоровался со мной кивком. Я ответила тем же, не решаясь заговорить вслух и тем разбудить Гвеллайна.

И что же он такого устроил в операционной, что всё его тело разбито?

Из любопытства заглянула туда и обнаружила порванные вязки и брызги крови по стенам, которые пока не успели отмыть. По полу было разлито липкое зелье, на котором отпечатались следы разных подошв. Судя по виду, не менее пяти пар. Пахло мощнейшим успокоительным.

Картина примерно становилась ясна. Видимо, Гвеллайн отчаянно не хотел ложиться на операционный стол, а Хейлар был вынужден принять меры.

Я заволновалась: а в порядке ли они с Гревером? Хотя, судя по тому, что Тенваль ничего не сказал, никто из них существенно не пострадал.

А Скоуэр, видимо, дежурил у постели приятеля, чтобы утихомирить того при необходимости.

Оставив этих двоих в обществе друг друга, я оделась потеплее и отправилась на прогулку. Кажется, уже целую вечность не выходила из стен госпиталя, а теперь хотелось ещё и немного остыть, ведь обида на сестру так и жгла изнутри.

Почему Лира так поступает?

Если в первые несколько дней с момента её возвращения из Чейстреза я об этом не думала, то теперь становилось обидно.

Я прикрыла её перед Бреном, добилась того, чтобы он дал разрешение на брак с Местром, а теперь она даже приехать не может? Почему-то казалось, что у неё свободы передвижения гораздо больше, чем у меня. Это у нас здесь больные и цейтнот, а у них в части всё спокойно. Прорывов последние дни нет, лишь регулярное патрулирование, в котором она-то никак не задействована. Да и потом, у Дервина наверняка есть свой мобиль, он же из богатой семьи.

Ладно, быть может, я слишком остро реагирую?

Взгляд бездумно скользил по невыразительному пейзажу, ища, за что бы зацепиться.

Клонящийся к закату день выдался солнечным и морозным, дорожка, идущая вдоль здания госпиталя, была покрыта инеем, мерно скрипевшим под моими подошвами.

Раньше вокруг располагался парк, но теперь сам госпиталь и несколько примыкающих к нему хозяйственных построек окружили забором, защищающим от кантрадов. На его стенах дежурили бойцы из ближайшей пехотной части.

Гулять было особо негде, на всей территории оставалась лишь пара десятков деревьев, и я попетляла между ними. Можно, конечно, подняться на стену и пройтись по ней — она как раз длинная и смыкается с оградой других военных частей. Так удобнее перебрасывать силы при необходимости и координировать отражение атак.

Но сейчас было мирно, а небо разукрасил лилово-коралловый закат. Я остановилась под одним из деревьев, прислонилась спиной к стволу, вдыхала ледяной воздух и любовалась буйством красок. Они постепенно выцветали, темнели, а затем вовсе растворились в сумеречном небе.

Подняла с земли ветку и подумала, что надо принести её Хейлару. Пусть пополнит свою странную коллекцию. Так как я понятия не имела, по какому принципу он её собирает, подобрала ещё несколько и выбрала три самых лучших: рогатину, непонятную раскривулину и ещё одну — с десятком маленьких других веточек, общей формой напоминающих крону кипариса или даже мороженое в виде капли на палочке.

Сами ветки вроде были с одного дерева, но цвет коры у них отличался, что натолкнуло на мысль.

Меня настигло озарение.

Замерев, поражённая простотой идеи, я несколько секунд хлопала ресницами, слепо глядя на букет из веток в руках, а затем быстрым шагом устремилась к госпиталю.

Я торопливо — насколько позволяло воспитание — вошла в кабинет комцеля и села за свой стол, разложив перед собой три ветки от одного дерева. Каждая из них отличалась по цвету. У одной кора была сухой и светлой, и я подумала, что это ветка с верхней части кроны. Вторая была темнее и кривее других. А вот третья…

Третья была покрыта лишайником, светящимся в темноте.

Собственно, он и натолкнул меня на мысль.

В Доваре огромное количество растений, животных и насекомых люминесцируют по ночам, отражая и усиливая лунный свет.

Когда-то о механизмах такой реакции нам рассказывал отец. Мы брали растения и грибы, способные светиться, а затем изучали причины их свечения.

Так вот, некоторые насекомые светятся, хотя они же покрыты хитином. Сам хитин при определённых условиях начинает испускать молочно-голубое сияние. В ответ на раздражение светом луны жучки выделяют определённое вещество, и под его воздействием их крылышки и брюшки ярко сияют в темноте.

Это именно то, что по моей задумке должны делать волоски кантрадов, чтобы их было проще обнаружить и вынуть из раны.

Рассказывая о разных подходах к проблеме, Хейлар упоминал, что они пытались красить волоски — и йодом, и другими веществами. Но особого толку от этого не было, да и не каждый краситель можно поместить в рану, некоторые лишь навредят пациентам.

Однако комцель никогда не говорил, что они пытались заставить волоски светиться.

Когда мысль оформилась в голове окончательно, я поднялась с места и направилась в лабораторию. В своё время Хейлар закупил огромное количество самых разных веществ: ядов, зелий, минералов, вытяжек из всех доступных растений, животных и грибов… Здесь имелось всё, что можно было купить официально, и ещё кое-что сверх этого. Тысячи и тысячи субстанций, некоторые из которых уже были опробованы, а до некоторых руки пока не дошли.

Вход в лабораторию для обычного персонала — прачек, уборщиков, работников столовой — был категорически воспрещён. Да и работали они в основном днём, ведь были обычными полуденниками, магии опасались и сами не рвались попасть в «чертоги магов», у них прекрасно работал инстинкт самосохранения.

С чистокровными полуденниками я сталкивалась крайне редко, даже здесь, в госпитале, они не попадались мне на глаза. Когда я спускалась из своих покоев вечером, помещения госпиталя обычно уже сияли чистотой. Работники старались приходить сюда лишь в середине дня, когда Солар стоял в зените и готов был выжечь всю магию. Операционные они убирали в специальных перчатках и фартуках, а вещи, оставленные в оцинкованных баках и вёдрах — сжигали. Затем раскладывали в шкафах чистое бельё из прачечной и молча растворялись в ослепительно ярком дневном свете.

Обычно уборка шла с полудня до обеда, так как в это время помещения общего пользования пустовали. В столовой тоже были работники-полуденники, но они занимались лишь подготовкой: сортировали, мыли, чистили и нарезали продукты, иногда варили бульоны, делали фарш, но чаще всего просто замешивали тесто, потом прибирались и уходили.

Обслуживающий персонал проживал в соседнем здании, в котором с наступлением сумерек наглухо запирались окна и двери, и наружу в ночные часы никто не выходил.

К своему стыду, я даже не знала никого из этих работников по имени — парочку видела лишь мельком. Да и не стремились они общаться с полуночниками. Неодарённые полуденники по обыкновению презирали магов и считали нас виноватыми в сложившемся укладе, когда они вынуждены работать больше, а получать за свой тяжёлый труд куда меньше денег.

Брат периодически говорил, что Империя на грани революции и что однажды недовольные полуденники не выдержат и выйдут на баррикады, а магов перебьют из огнестрельного оружия, но пока хрупкий мир сохранялся. Полуденники никак не могли противостоять лезущим из Разлома тварям, это способны были делать лишь маги. А значит, они в нас нуждались не меньше, чем мы в них.

По крайней мере — пока.

Но революция ещё не случилась, а яд кантрадов уже убивает людей, поэтому нужно переключиться мыслями обратно на него.

Я закружила по лаборатории госпиталя, не представляя, с чего начать.

Помещение больше всего походило на каменную шкатулку, в которую чья-то неаккуратная рука накидала разных бусин, клёпок и кукольной посуды, а потом хорошенько встряхнула, создав полный хаос.

Отполированные гранитные плиты на стенах способны были выдержать как небольшой взрыв, так и струю кислоты. Идеально ровный каменный пол уставили ящиками и коробками, местами возвышавшимися до потолка. И это не считая разномастной мебели, которой тут тоже было достаточно: и рабочих столов из металла и камня, и шкафов со стеклянными дверцами, и перегруженных книгами полок, и даже аптекарских комодов с кучей крошечных ящичков имелось аж целых три штуки.

Все реагенты тут валялись как попало, сюда руки у меня ещё не дошли, а Роуза, видимо, не считала нужным навести здесь порядок. Либо же она его наводила, но Хейлар успел развести бардакалипсис за последнее время. В том, что он на это способен, никаких сомнений не возникало.

Я искала собранный секрет или вытяжку из светлячков, жуков-щелкунов и фенгоидов или хотя бы их толчёные крылья, но так ничего толкового и не обнаружила. Идти будить Хейлара сочла неправильным, да и не хотела, чтобы он назвал меня самкой будильника. Спасибо, предпочитаю учиться на чужих ошибках.

В итоге я направилась в ординаторскую, чтобы мне помог кто-то из давно работающих в госпитале целителей.

За столом сидела лишь Роуза.

— Госпожа Кевезер, у меня к вам просьба. Вы можете помочь мне найти определённые реагенты? В лаборатории всё раскидано так, что я совершенно не могу сориентироваться.

Она смерила меня оценивающе-недовольным взглядом, но всё же поднялась с места и спросила:

— Что конкретно вам нужно?

Я перечислила всё, что приходило на ум.

— А зачем? — немало удивилась она.

Я в подробностях описала ей свою идею, и на лице у неё загорелось понимание.

— Это ведь может сработать! — воодушевилась она, и мы вернулись в лабораторию вдвоём.

Оказалось, что Роуза здесь прекрасно ориентируется, несмотря на бардак. Попутно мы начали расставлять реагенты и ингредиенты для зелий по местам, и хватило буквально пары часов, чтобы привести лабораторию в божеский вид. В две пары рук работалось куда быстрее и веселее.

Всё это время мы не переставали обсуждать мою идею и строить теории. Когда стол наконец был расчищен, а все компоненты для экспериментов подготовлены, Роуза принесла перчатки, фартуки и странные окуляры с прямоугольной стеклянной пластиной перед глазами.

— Это для защиты, — пояснила она. — Поверь, стоит тебе один раз подоставать волоски из век и глаз, как ты тоже начнёшь такие носить. А все эти зелья взрываются! — со знанием дела проговорила она.

И мы принялись за работу.

Самих волосков для эксперимента у нас было довольно много — вынимаемый из кожи материал частенько оставляют как раз для таких целей.

Поначалу нас преследовали неудачи.

В теории всё работало отлично, но на практике…

А потом нам наконец повезло. Одна капля вытяжки из светляков с чарующим названием «Голубые призраки» заставила наши хитиновые волоски побелеть. А когда мы поднесли их к окну под лучи Гесты, они вспыхнули ярким светом.

Мы с Роузой переглянулись и победно улыбнулись друг другу.

Наконец мы оставили позади эту глупую вражду и могли спокойно сотрудничать, как и полагается коллегам, радеющим за общее дело.

— А кто-то говорит, что женщины не способны совершать открытия и двигать науку вперёд, — хмыкнула Роуза, не отводя глаз от стеклянной чаши, в которой беловато-голубым светом сияли волоски. Они помутнели и стали более видимыми, а значит, их легче будет обнаруживать в ранах.

— Вопрос только в том, не ядовита ли вытяжка из голубых призраков, — заворожённо проговорила я.

— Вроде бы нет. По крайней мере, в академии об этом ничего не говорили.

— Вот и я об этом никогда не слышала и не читала. Но есть один способ проверить.

От накатившего волнения у меня бешено билось сердце.

Я задрала рукав, взяла скальпель и сделала небольшой надрез на предплечье, а затем пипеткой капнула туда вытяжку из флакона. Ранку неприятно запекло, но как целитель я не видела ничего плохого.

Роуза напряжённо следила за мной, держа наготове чистый бинт и флакон с дезинфицирующим средством.

Я вдруг улыбнулась, глядя ей в глаза, и она улыбнулась в ответ.

— Нормально?

— Щиплет немного, но не критично.

Я заживила порез, отметив, что этому вытяжка тоже никак не мешала. Роуза подала мне кусочек бинта, чтобы вытереть кровь, а затем принялась искать информацию о голубых призраках в справочнике.

Найдя нужную статью, она зачитала вслух:

— Вытяжка из голубых призраков обладает обеззараживающим действием, но куда менее эффективна, чем другие средства. Из-за редкости жука широкого распространения не получила, однако в случае чрезвычайного происшествия или ранения в лесу рекомендовано сделать кашицу из нескольких таких жуков и наложить её на рану.

Роуза подняла на меня сияющие ликованием глаза:

— Это же идеально! Просто идеально!

Она отложила книгу и кинулась ко мне — обниматься.

Я поначалу оторопела, а потом просто выдохнула и позволила ей радоваться нашему открытию — ещё одному шажку в длинном пути исцеления от яда, который до сих пор считается самым смертельным в мире.

Мне не терпелось поговорить с Хейларом, буквально распирало от желания сообщить отличную новость, но он пока спал. Дверь в кабинет была приоткрыта, и за ней царила тишина.