Глава 18 · След медведя

На берегу прибывшим работы еще хватало. Портовые рабочие перетаскивали грузы, мы размещали коней во временном загоне.

Беркута с баржи выводили одним из последних. Почувствовав под копытами твердую землю, он было дернулся в сторону, но я успел перехватить повод и прижался плечом к его мокрой шее.

— Тише, братец, тише. Приехали уже, — шепнул я и повел его к загону.

Разместив коня среди остальных лошадей с «Костромы», обнял его за шею. Надо было прощаться, но очень не хотелось. Сильно я к нему прикипел за последние недели, даже ком в горле встал.

— Ну что, дружище, расходятся наши дороги. Тебе своя служба, мне своя.

Беркут шумно всхрапнул, переступил с ноги на ногу и потянулся следом, но принимающий конюх тут же взял его под уздцы. Я не удержался, обернулся еще раз. Конь глядел вслед, не понимал, почему я от него ухожу.

«Даст Бог, свидимся еще».

Далеко пройти не удалось, уперся в толпу наших. Дальше не пускал чиновник, стоящий в шинели нараспашку, что размахивал бумагами и требовал порядка. Без врачебного досмотра в город не выпускали. Оно и верно, мало ли что мы с собой привезли, холеру какую или еще что похуже.

— Громов, людей сейчас поведут к переселенческим баракам. Там сверка по судовым спискам и врачебный осмотр, — подошел ко мне урядник Меркулов. — Всех с «Костромы» это касается, порядок такой, ты не теряйся.

— Добре, Савва Игнатьевич.

Бараки были длинные, промозглые, с нарами в два яруса. От небольших чугунных печек шел пар, переселенцы сушили мокрые вещи. Мы с лошадьми провозились дольше всех, остальные с «Костромы» уже успели устроиться, заняв места потеплее.

У самого входа за неказистым столом сидел фельдшер с красным носом. Рядом с ним писарь в черном бушлате. Фельдшер щупал шею, смотрел глаза, проверял, нет ли сыпи, и задавал вопросы. Меня осмотрел быстро, махнув рукой.

— Следующий.

Писарь оказался куда сварливее. Его стол был завален бумагами и журналами, возле чернильницы темнели пятна. Я не понимал, как в таком беспорядке вообще можно работать, но такие кадры встречались мне и раньше.

— Фамилия? — спросил он, не поднимая глаз.

— Громов Андрей Васильевич.

Перо заскрипело по бумаге.

— Семейный?

— Нет, на судне был один.

Писарь поднял глаза, оглядел меня и снова уткнулся в журнал.

— Возраст?

— Семнадцать исполнилось.

— Куда следуешь?

— К крестному моему, Степану Анисимовичу Кравцову. Где он теперь живет, пока точно неизвестно. С Кубани на Амур он давно ушел, но, думаю, скоро выясним.

Писарь перевел взгляд на урядника, стоявшего за моей спиной.

— Что значит неизвестно? У нас тут не богадельня, чтобы каждый недоросль сам себе место выбирал.

— Андрей, бумагу покажи господину писарю, — Савва Игнатьевич даже бровью не повел. — Пока не выясним, где проживает его крестный Кравцов, за Громовым я приглядываю. Ответственность, стало быть, на мне, так и впишите.

— При вас он состоял на пароходе, урядник. А здесь уже Приморская область.

— И то верно, — спокойно сказал Меркулов. — Потому и пришел вместе с ним.

Чиновник пробурчал что-то себе под нос и забарабанил пальцами по столу.

— До представления особой бумаги припишу временно к уряднику Меркулову. Без права самовольного выхода из бараков. О месте водворения донести дополнительно. Ежели он что натворит, — глянул он на Савву Игнатьевича, — отвечать вам.

Меркулов кивнул и на этом формальности закончились.

— Ожидай тут, — сказал он мне. — Я схожу к судовым, по твоей оружейной ведомости надо успеть все получить, а после будем ждать новостей от Аркадия Игнатьевича.

Вернулся Савва Игнатьевич не скоро. За это время сердобольные переселенцы сунули мне кружку чая и пару ломтей черного хлеба. Я занял свободные нары в дальнем углу, где можно было хоть немного перевести дух. Кожаный ранец из каюты Деверо положил в изголовье, сам привалился спиной к стене. Спать шибко хотелось, я уже клевал носом, но надо было дождаться урядника.

Меркулов принес знакомый увесистый сверток с моими винтовками и револьвером, опечатанный еще на «Костроме».

— Вот твое добро, Громов. Тут должно быть все, что сдавал на хранение в Адене. Мой тебе совет: пока оружие не доставай, особенно здесь. Только при крайней нужде.

— Благодарствую, Савва Игнатьич. Понял.

Я принял сверток и в тот же миг вспомнил тех, с кем добывал эти трофеи на французской канонерке. Наверняка Чугунов с Семой уже в Одессе, а может, и до своих станиц добрались. Лапшина тоже вспомнил, причем без злости. Даст Бог, у всех сложится. Надо будет письма написать, как и обещал.

Пока было время, перетряхнул трофейный ранец. Патроны ушли на дно, сверху легли рубаха, мыло, полотенце и кусок парусины. Бинокль в чехле и морской тесак оставил там же. Револьвер в кобуре положил сверху, закрыв клапан. Винтовки пока не разворачивал, не было в том нужды.

Дядька появился уже затемно. В добротной шинели он выглядел представительно, но по глазам читалось, что день выдался не из легких.

— Андрей, ты как? — спросил он, остановившись рядом.

— Разместили со всеми удобствами, — пожал я плечами, оглядывая нары.

— Шутишь? Это хорошо, руки покажи.

Я неохотно протянул ладони. Дядя поморщился, глядя на мозоли и волдыри.

— Завтра покажи фельдшеру, пусть обработает. Не хватало еще заразу подхватить.

Он присел на край нар, оглянулся, проверяя, не греет ли кто уши, и достал из внутреннего кармана бумаги.

— Гляди, Андрей. В канцелярии областного правления нашлись сведения по Степану Кравцову. По прежней приписке он с семьей числился в Пашковой, Амурского казачьего войска. Возраст указан сорок пять лет. По службе и хозяйству нареканий не имеет.

Дядя пробежал глазами по записям.

— Отдельно сказано, что вместе с отцом участвовал в строительстве Пашковой, но то уже давно было. Охотник хороший, следопыт, к тайге привычный. С лошадьми ловко управляется, джигитовкой владеет. По отзыву станичного правления, в молодости считался у них первым по верховой езде.

— И где он теперь?

— Вот что интересно. В 1884 году, его откомандировали из Пашковой в станицу Лончаково, на Уссури. Как я понял, для обучения местных казаков выездке. Там пограничная линия, Манчжурия через реку, а тамошние забайкальцы больше пешие. Вот Степана, видать, и сговорили перебраться туда вместе с семьей. Приписан он к Козловскому округу, станица Лончаково.

— Что хоть за станица такая, дядя?

— Сведения скудные. Около трех десятков дворов, а прямо через реку уже Манчжурия. Судя по всему, крестный твой сейчас там и несет службу, думаю, что к учебной команде приписан.

— Так нам теперь в Лончаково путь держать?

— Не нам, а тебе, — поправил дядька. — Вот проходное свидетельство на следование к месту водворения, с отметкой о временном довольствии в пути. Бумага на оружие у тебя уже имеется?

— Угу, Меркулов недавно принес.

— Я еще Шестакова просил выправить ее на твои трофеи. С этими бумагами сможешь идти по почтовому тракту, останавливаться при станциях, проситься к обозам и пользоваться казенной перевозкой, коли оказия случится.

Он задумался и ткнул пальцем в листок.

— Запоминай. Я тут расписал, но все равно слушай. Из Владивостока до Раздольного. Потом до Никольского. Дальше к Камню-Рыболову. У Камня надо смотреть по воде. Если Ханка вскрылась, переправляешься через озеро к Сунгаче, дальше вниз к Буссе и по Уссури до Лончаково. Лист гляди этот не теряй.

— Сколько дней ходу?

— По хорошей дороге говорят, за две недели добраться можно. Но сейчас весна, распутица. Где-нибудь застрянешь, и все. Я бы настраивался недели на три. На станциях тебе должны отпускать хлеб, крупу, соль, где возможно, кормить из общего котла. Разносолов не будет, но с голоду не помрешь. На станциях тоже казаки в основном, подкинут, если что чего пожевать.

Он помолчал, потом достал из-за пазухи запечатанный сургучом конверт.

— И вот еще, тут рапорт от капитана «Костромы» Петра Алексеевича Шестакова. Как в станицу доберешься, отдашь атаману.

— А что в рапорте, дядь?

— То, чего тебе самому о себе говорить негоже, но атаману знать стоит. Твой путь от Сагалло, все, что на «Костроме» было. Благодарности от капитана и от меня тоже.

Он выложил на нары небольшой кожаный кошель.

— Тут пятьдесят рублей. Серебром больше, но и кредитные билеты есть. Не Бог весть какое богатство, но на дорогу и первое время хватить должно. Попусту не транжирь. Не знаю, когда еще смогу деньгами помочь. Главное, на постоялых дворах в карты не садись и в дела со всякими прохиндеями не влезай.

— Добре, дядя. Как заработаю, так сразу верну…

— Цыц, дурень! — он поднял ладонь. — Еще не хватало, угомонись, не чужие люди.

— Спасибо, дядь. Ты дальше куда собрался?

— Я пока во Владивостоке остаюсь, дел тут надолго хватит. А ты, когда до Лончаково доберешься, то в станичном правлении справишься, где ближайшая почтово-телеграфная контора. Оттуда отправишь телеграмму. Текст такой: «Прибыл, жив и здоров, крестного нашел». Запомни, отправить нужно будет в Хабаровку, до востребования, Ивану Сергеевичу Назарову.

Я кивнул, повторил адрес и имя получателя.

— Добре! И, Андрей, про службу мою никому ни слова, про уговор-то наш помнишь?

— Помню, дядя, не переживай!

— Хорошо. Как время придет, я тебя найду, а пока учись, приглядывайся к людям и к местности. Ты на самой границе будешь, для нашего дела это пригодится.

Утро началось с бумагомарательства. С урядником и дядькой мы пошли к тому самому писарю. Но теперь, увидев дядьку в мундире, он стал куда вежливее, чем прежде. Хамоватость испарилась, будто ее и не было, и бумаги выправил быстро, не задавая лишних вопросов. Дядя Аркадий удалился, сказавшись, что будет ждать у обоза, а мне предстояло собраться.

Шинель, что давали мне во время плавания, я сдал кладовщику «Костромы». В одной черкеске далеко не уедешь, легкая слишком, а тут весна как ни-крути. Надо было что-то решить с этим делом.

В бараке меня поджидал Егор. Я отдал ему бешмет, который одалживал на время плавания.

— Спаси Христос, Егор. Выручил ты меня.

— Да ладно тебе, ерунда какая, — улыбнулся он. — И еще, Абиссинец, мы тут от Меркулова прознали, что ты больно далеко ехать собрался.

— На Уссури, в Лончаково, то не ближний свет, ты прав, а чего? — спросил я.

— Чего-чего. Ты на себя погляди. Как в дорогу в таком виде ехать?

Из-за его спины выглянул улыбающийся Саня Моренченко и Иван. Сашка шагнул вперед и сунул мне старую солдатскую шинель с заплаткой на локте, а Иван протянул холщовую торбу, от которой пахло съестным.

— Это чего, братцы? — спросил я, хотя и так уже все понял.

— Харчи, Андрюха, — сказал Иван. — Сухари, крупа, шмат сала, соль, да чай завернули. Приварок в дороге лишним не будет.

— Благодарствую, удружили, но у меня же бумага есть, довольствие положено.

— Ой, а то ты не знаешь, как оно бывает, — отрезал Егор. — На бумагу шибко не надейся.

От такой заботы на душе потеплело, даже немного неловко стало.

Фадей Лукич подошел и протянул чесанки, такие шерстяные носки, и рукавицы.

— Береги ноги, Андрей, — улыбнулся старый лошадник.

— Благодарствую, Фадей Лукич.

— За Беркута не переживай. Все у него будет хорошо. Заметил я, как ты к нему всем сердцем прикипел. Постараюсь, чтобы к доброму хозяину конь попал.

Валерка-матрос, улыбаясь, протянул кисет с табаком.

— Знаю, сам табачком не балуешься, но глядишь, обменяешь в дороге на что. Спасибо тебе за науку, Абиссинец, — сказал он и хлопнул меня по плечу.

— Благодарствую, Валера. Береги голову.

Подарки я уложил в ранец. С патронами и прочим добром он стал весить уже ощутимо. Кобуру с револьвером капитана Деверо пристроил на пояс, накинул подаренную шинель и собрался было выходить, когда появился Меркулов.

— Ну что, Громов, в дорогу?

— Пора, Савва Игнатьевич.

Он улыбнулся и протянул мне складной нож с костяными накладками на рукояти.

— На вот, держи на память, даст Бог, свидимся.

— Благодарствую, Савва Игнатьевич.

— Ангела хранителя тебе в дорогу, Андрей.

Урядник перекрестил меня, я простился с нашими и вышел из барака. Нужно было спешить к обозу, на который меня должен был посадить дядя.

У места сбора стояли две груженые подводы. Неподалеку ждал и Аркадий Игнатьевич Громов.

— Гляжу, снарядили тебя в дорогу, Андрей.

— Есть такое. Казаки с «Костромы» вот поделились.

Он крепко обнял меня, по-отечески. Отступил на шаг, оглядел.

— Ангела хранителя в дорогу, племянник.

— Спаси Христос, дядя.

Обоз был небольшой, всего две телеги. На подводах лежали деревянные ящики и мешки, прикрытые рогожей. При каждой подводе имелся свой возничий. Передней правил Захар Никифорыч Лычагин, сухой жилистый мужик лет сорока пяти, с редкой проседью в бороде и усталыми глазами. Под рогожей у него я приметил ружье. Вторую вел Матвей Корнеич Рябов, он немного помоложе, рыжеватый и круглоплечий. Рябов улыбался чаще, все норовил подшутить и с виду казался эдаким балагуром.

Еще была семейная пара переселенцев, оба лет сорока или немного старше, одетые вполне прилично: фельдшер Никита Дмитриевич Никитин и жена его Ольга Ивановна. Трое попутчиков смахивали на работяг. Впереди держался казак на крепком гнедом мерине. Он должен был сопровождать нас и казенный груз. Вместе со мной выходило девять человек.

Первая подвода тронулась, а за ней и вторая. Казак на мерине пошел впереди, и наш обоз стал выбираться к почтовому тракту.

Поначалу дорога шла в горку. Уклон был небольшой, но из-за весенней грязи лошадям приходилось тяжело. Захар Никифорыч почти сразу спрыгнул с облучка и пошел рядом, придерживая лошадку под уздцы, когда копыта начали проскальзывать. Матвей на второй подводе негромко хаял грязь и все пытался шутковать. Все спешились, на телеге осталась сидеть только Ольга Ивановна.

По тракту ездили часто, об этом говорила колея, и многочисленные следы копыт. Местами по обочинам лежал снег. Тракт тянулся между черными сопками, с редкими пятнами зелени на южных склонах. Во влажном воздухе стоял запах хвои и мокрой земли. Природа медленно, но, верно, просыпалась после зимы.

Казак придержал мерина и поравнялся со мной. На вид ему было около тридцати, может, чуть больше. Лицо смуглое, борода коротко стрижена. На папахе из черного смушка желтое суконное донце. Под кавалерийской шинелью угадывался темно-зеленый, почти черный мундир с петлицами Амурского войска. Из-под полы выглядывали шаровары с желтым лампасом, заправленные в сапоги. Шашка висела на левом боку, ножны у устья перехвачены сыромятным ремешком, чтобы не болтались и не звенели. За спиной висела укороченная казачья берданка. На поясном ремне патронташ и кисет.

— Кубанец, что ли? — спросил он, оглядев меня.

— Кубанец, дядька. Андрей Громов, со станицы Червленой.

— Далече тебя занесло, Андрей, — усмехнулся он. — Поправко я, Виталий Андреевич. Из казаков Амурского казачьего войска, состоящий в Платоно-Александровском станичном округе, проживаю в станице Платоно-Александровской.

— Здрав будь, Виталий Андреевич, — ответил я. — А лампасы что, у всех тут желтые?

— У всех. Это нам еще от забайкальцев перешло.

Он достал короткую трубку, не торопясь набил ее табаком и закурил.

— А сами вы по какой надобности тут? — спросил я.

— Обыкновенно. Велено казенный груз, что на «Костроме» пришел, сопроводить. Ну и людей до места довести, — он мотнул головой в сторону передней подводы. — Никитины в Никольское едут, а оттуда к изыскательской партии, что по будущей чугунке стоит. Там люди инженера Вяземского. Дело большое делают, выбирают, где железная дорога от Уссури до Владивостока пройдет. Народу всякого хватает, а фельдшера толкового днем с огнем не сыщешь. Вот их и выписали из России.

Я посмотрел на Никитиных. Оба сидели молча, уже изрядно устав от дороги.

— Тверские они, — тихо сказал Поправко, заметив мой взгляд. — Дочка у них была, восьми годочков. Прошлым летом от холеры померла. Вот и решили в переселенцы податься.

— А остальные? — спросил я, кивнув на троицу впереди.

— Мужики до Раздольного идут, не дальше. Артель плотницкая, с Рязани. На станции будут бараки рубить да конюшню расширять. Все для той же изыскательской партии и под почтовое сообщение. Лес там хороший, кедр да лиственница, вот только рук не хватает. До осени, вроде, работу обещали. Рубль сорок в день на брата, да еще казенный харч. Деньги большие, у себя в Рязани таких в век не заработать.

Поправко затянулся, выпустил дым и покосился на меня.

— А ты, Андрей, далеко ли собрался?

— Далеко. На Уссури, до Лончаково. Крестный у меня там, Кравцов Степан Анисимович. Может, слыхал?

Поправко приподнял бровь.

— Степана-то Кравцова? Слыхал, как не слыхать. Ты его крестник, выходит?

— Так и есть.

— А дорогу знаешь?

— Сначала до Раздольного, потом на Никольское, Камень-Рыболов. Дальше по воде через Ханку, по Сунгаче выйти на Уссури, а там до Лончаково.

Поправко вынул трубку изо рта и пожевал губами.

— До Камня-Рыболова ты, может, и дойдешь. А дальше?

— В каком смысле дальше?

— В прямом. На Ханке ведь еще навигация не открыта. Озеро только к концу апреля, даст Бог, вскроется нормально. А ты все это время где куковать собрался? В Камне?

Я задумался.

— Деньги у меня есть.

— Деньги — это хорошо. А потом за ночлег отдал, за харч отдал, за баню, и гол как сокол. Там в это время в три шкуры дерут, деваться-то людям все равно некуда.

Он выпустил клуб дыма и добавил:

— Гляди, Платоно-Александровская от Камня-Рыболова верст тридцать будет. Пойдешь со мной, коли хочешь. Поживешь у меня недели две, а как вода пойдет, прям с нашей станицы и двинешься. С открытием навигации купеческие катера почитай каждую неделю к нам заходят. Мену ведут, а опосля по Ханке в Турьев Рог идут и уже оттуда, в сторону Хабаровки по Сунгачи и Уссури, аккурат через Лончаково.

— Не помешаю?

— Сдурел что ли? Угол найдем.

— Благодарствую, Виталий Андреевич.

До Раздольного, по словам Поправко, было около ста верст. Если все пойдет по плану, дорога займет дня три, а там, как Бог даст.

К вечеру одолели верст двадцать. Солнце начало садиться за сопку, сразу потянуло холодком. Поправко придержал мерина и кивнул вперед.

— Встанем на ночь на Чикаловской заимке, при почтовой станции. Смотритель там забайкалец, еще с батей моим служил.

Скоро мы добрались до обычной избы-пятистенка, с пристроенной конюшней и большим навесом. У ворот торчал шест с прибитой жестяной табличкой. Раньше на ней, похоже, обозначался номер версты, теперь же видна была одна ржавчина.

Смотритель вышел на крыльцо в полушубке, накинутом на плечи. Оглядел обоз, признал Поправко и махнул рукой.

— Здорово были, Виталий, Захар, Матвей! Снова ко мне? Заводите, мест нынче на всех хватит, проезжих немного, покуда грязюка такая.

Смотрителя звали Игнат Прохорович, высокий, жилистый дядька. Я протянул ему сложенное вчетверо проходное свидетельство и бумагу на довольствие. Он пробежал глазами по строкам, вернул и усмехнулся.

— Грамотные теперь все стали. Значит, положено тебе, паря, выдать фунт хлеба, щи или кашу, ну и кипятку. Ночлег на полу в общей горнице, без постели. А ежели с тюфяком да одеялом, то уж за плату.

— Сколько встанет?

— Угол с тюфяком — гривенник. Чай с заваркой — пятак. Ежели щи салом сдобрить, то пятиалтынный. А можно яишню на сале, то двугривенный.

— Угол беру, с тюфяком и щей с салом. — Подумав сказал я, спать на холодном полу не хотелось.

— Добре, — хмыкнул Игнат Прохорович, отсчитывая сдачу. — А хлеб?

— Хлеб завтра возьму, с собой в дорогу запиши.

Он сделал отметку в потрепанной тетрадке и занялся делами. Мы перекусили быстро и почти сразу отправились на боковую. Никитины устроились у печки в общей горнице, на лавке. Рязанские артельные и возничие улеглись вместе прямо на полу, на своих зипунах и полушубках. Поправко со смотрителем уселись к самовару и тихо о чем-то заговорили. Я уснул, кажется, как только приклонил голову.

Поднялись еще затемно. Игнат Прохорович сунул мне завернутый в холстину каравай, и с первыми лучами солнца мы продолжили путь.

Низины заполнял густой туман. Лошади фыркали, колеса с хрустом ломали ледяную корку, появившуюся за ночь. Ближе к обеду сделали небольшой привал. Развели костер, Ольга Ивановна взяла дело в свои руки и сварила похлебку сразу на всех. После горячего идти стало веселее.

К ночи добрались до очередной станции, мало чем отличавшейся от прошлой. Поправко сказал, что, если все пойдет так же, завтра доберемся до Раздольного.

Продолжили путь с первыми лучами. Я уже начал привыкать к движению по тракту. Еще бы чуть теплее, вообще красота, а так утром довольно зябко.

Поправил под шинелью кобуру с французским револьвером и перехватил ремень винтовки Кропачека на плече. Лебель лежала завернутая в холстину на телеге. Та винтовка была посерьезнее, но патронов к ней после боя с пиратами оставалось мало. К Кропачеку же запас имелся, вот его и держал под рукой.

К полудню солнце поднялось, туман рассеялся, и тракт пошел через редкий дубняк по склону сопки. Поправко вдруг придержал мерина. Чуть склонился в седле, вглядываясь в колею. Потом спрыгнул на дорогу, присел на корточки. Обоз остановился без команды, а я подошел ближе и тоже посмотрел на следы.

— Медведь? — спросил я.

— Косолапый похоже, да больно здоровый, — Поправко выпрямился, оглядел сопку. — След свежий, утрешний.

Он вернулся в седло.

— Ждите тут, а я отъеду за поворот, гляну, куда след уходит. Но вы не разбредайтесь, держитесь кучно и по сторонам глядите в оба.

Поправко тронул мерина и скоро скрылся за поворотом. Рязанские мужики слезли с подвод, собравшись перекурить. Никитин помог слезть жене, чтобы та размяла ноги. Захар с Матвеем занялись лошадьми, а я отступил к телеге, прислонился спиной к мешкам и снял с плеча винтовку.

Распадок мне не нравился, но чем именно, сразу не понял. Казалось, что тишина вокруг какая-то не естественная что ли. Леса эти были чужие для меня, еще и память Добрецова проявилась, напоминая, что нужно проверить оружие.

Кропачек был заряжен и готов к бою. Я расстегнул клапан кобуры, проверил револьвер и убрал обратно, не застегивая.

В этот самый миг словно из-под земли выскочили двое в серых драных бушлатах. Видать, секрет у них тут был оборудован. В руках держали что-то вроде обрезов.

Разговаривать они не собирались. Первый выстрел шагов с десяти снес с ног Фрола, старшего из рязанских артельных и тот рухнул возле колеса.

Лошади шарахнулись, дернув подводы вперед. Захар и Матвей повисли на вожжах, громко матерясь.

Второй выстрел, похоже, предназначался мне. Видать, разбойники срисовали винтовку в руках. Я не стал его ждать, а свалился за телегу. Свинец ударил в борт, осыпав меня щепками.

Перехватив винтовку, начал подниматься, чтобы ответить, и тут встретился взглядом с третьим. Он появился невесть откуда. Ствол его берданки смотрел прямо в мою голову. Варнак, не раздумывая нажал на спуск.

Щелчок… И осечка. У меня такой проблемы не случилось. Я выжал спуск, пуля ударила его прямо в грудь. Сразу передернул затвор, выбирая следующую цель.

Двое первых уже рванули в нашу сторону. Один на ходу заряжал одноствольное ружье, у второго была двустволка, и один патрон у него похоже еще имелся в запасе.

Я еще не успел прицелиться, как из-за поворота во весь опор вылетел Поправко. Он пригнулся к шее мерина, в правой руке держа шашку, уже занесенную для удара.

Того, что был с одностволкой, он срубил с ходу. Шашка просвистела наискось, удар пришелся по спине. Варнак сделал шаг по инерции и начал заваливаться.

Второй, с двустволкой, оказался более юрким. Он отскочил на пару шагов в сторону, стал поднимать ствол, намереваясь вышибить Поправко из седла. Но я прицелился и нажал на спусковой крючок. Чертов варнак тоже успел, но благо моя пуля сбила тому всю картину и его выстрел ушел в воздух.

Бой стих так же резко, как и начался.

Поправко осадил мерина, оглядел разбойников и перевел взгляд на меня. Я уже передернул затвор и держал винтовку на изготовке. От этого негостеприимного тракта можно было ждать чего угодно.

— Вовремя ты его положил, Андрюха, — сказал Поправко, спешиваясь. — Сейчас бы эта паскуда меня свинцом накормила, благодарствую.

— Да ладно тебе, Виталий Андреевич. Как по-другому то? Там в кустах больше никто не схоронился?

— Сейчас проверим. Перезарядись и с остальными у телеги встань, за дорогой гляди. Захар, ружье бери и со мной. Матвей, останься тут. Вы-то чего не стреляли?

— Лошадей держали, Виталий Андреевич, — раздосадованно выдохнул Матвей. — Еще бы миг, и подводы в кювет пошли.

Ольга Ивановна и Никита Дмитриевич уже пытались помочь Фролу. Я подошел ближе.

— Как он?

Никитин тяжело вздохнул.

— Шансов нет, картечь…

— Вот же ж, — Данила снял шапку. — У Фрола две дочки на выданье, да сыну семь годков только исполнилось недавно.

— Такую дорогу осилил, чтобы вот так, от татей на тракте… — вздохнул Семен.

Я смотрел на крепких работящих мужиков, которые отправились в дальний край на заработки, и не знал, что им сказать.

— Держитесь, братцы. — Больше и слов не нашлось у меня.

— Чисто. Нет больше никого, или утекли уже, — вернулся Поправко.

В одной руке он нес мешок, опустив его на землю, стал развязывать. Внутри лежали медвежьи лапы. Поправко запустил руку глубже и достал завернутый в тряпицу пузырь.

— Желчь медвежья. У китайцев такая по весу серебра идет. И лапы они охотно покупают. Добро это стоит примерно, как годовой заработок.

Он присел, приложил лапу к следу на дороге и зло сплюнул.

— Вот ироды, сами же следы и оставляли.

— Вот тебе и медведь, — поправил я папаху.

— И ведь почти вышло у них, — сказал Виталий, оглядывая убитых. — Беглые с каторги. Вон у того, что с винтовкой был, на скуле клеймо «КАТ». Такие самым отъявленным раньше ставили. Видать, с приисков бежали, в наших краях такое не редкость.

— Неужто в Китай с этой желчью направлялись?

— Как пить дать. Тут до Манчжурии рукой подать. Самое трудное через хребет перевалить, да потом распадком вниз. Сдали бы китайцам и зимовали в Хуньчуне, жрали бы тогда в три горла. Оружие и мешок этот, похоже, с каких-то промысловиков сняли. Сдадим все в Раздольном, может, выяснят, кому оно раньше принадлежало.

Он завязал мешок и кивнул на мою винтовку.

— А ты из чего так ловко стрелял?

— Кропачек. Магазин трубчатый, затвор дернул, и опять стрелять можно.

Я протянул ему оружие.

— Откуда у тебя такая?

— Трофейная. С французской канонерки «Метеор». Сейчас лягушатники такими своих моряков вооружают.

— Добрая винтовка, — Поправко покрутил ее в руках. — Береги, чистить не забывай, чтобы и дальше не подводила.

— Еще Лебель есть, тоже трофей. Она пооборотистей будет, да только патронов к ней кот наплакал.

Тела погрузили на телеги. Можно было схоронить прямо у тракта, но до Раздольного оставалось не так чтобы и много, а потому Поправко решил везти всех с собой.

— Там уж Фрола по-людски похороним. Ну и этих, — он мотнул на торчащие из телеги ноги, — сдать надо. Авось опознают.

Оставшийся путь до Раздольного шли молча. Поправко всю дорогу держал карабин поперек седла. Я тоже был напряжен, ожидая новой засады за каждым кустом, и за каждым поворотом.

Село показалось уже в сумерках. Сначала открылась широкая долина и река Суйфун, потом дорога пошла под уклон. Внизу можно было разглядеть избы крестьян-переселенцев, купол церкви с крестом и длинные приземистые казармы за частоколом.

Над селом поднимался сизый дым от множества печей. На въезде стоял шлагбаум, рядом бодрствовал часовой в серой шинели. Похоже, и здесь народ особо не расслаблялся.

Медвежий угол, что с него взять.

«Если тут так, то чего ждать в Лончаково?» — подумал я, когда наш обоз начал замедляться у шлагбаума.