Глава 19 · В гостях у Поправко

Часовой у шлагбаума, разглядев наш обоз и торчащие из-под рогожи сапоги покойников, отступил к будке и ударил в подвешенный рядом колокол, начищенный до блеска.

Из караулки вышел подпоручик, на ходу застегивая шинель. Молодой, лет двадцати пяти, с аккуратными светлыми усами и цепким строгим взглядом. За ним двигались два солдата с винтовками на плечах.

— Подпоручик Воронцов Сергей Дмитриевич, начальник караула военного гарнизона села Раздольного. Кто такие? Откуда идете? — бросил он, подходя к Поправко, определив его как старшего.

— Казак Поправко Виталий Андреевич, ваше благородие, станица Платоно-Александровская. Вот документы, — слез с мерина и протянул он бумаги. — Сопровождаю с оказией казенный груз и переселенцев. Разрешите доложить, вашбродь?

— Докладывайте, — бросил Воронцов, щурясь в потемках над бумагами.

— Сегодня, примерно в пятнадцати верстах отсюда, на нас напали трое татей, — Поправко махнул рукой на торчащие сапоги. — Все вооружены были и без предупреждения палить начали. Мы отбились, но Фрол Черемухин старший из рязанских артельных получил заряд картечи, почитай в грудь. Погиб на месте, царствие ему небесное.

Подпоручик нахмурился, взглянул на телегу, потом обвел взглядом наш обоз.

— Документы у всех имеются?

— Так точно, ваше благородие, — ответил Поправко и кивнул нам.

Подпоручик забрал собранную пачку документов и отошел к керосиновому фонарю у будки, раскачивающемуся на ветру. Воронцов дотошно вчитывался в каждую строчку, листал бумаги, потом вернулся и сразу направился к подводе, где лежали тела варнаков.

— Я так понимаю, это они? — спросил он, повернувшись к Поправко.

— Так точно, ваше благородие.

— Оружие нападавших оформим как вещественные доказательства. Его нужно сдать по описи.

Он повернулся к приоткрытой двери караулки и крикнул в темноту:

— Разводящего ко мне! Покойников перенести в покойницкую, подводы отогнать на гарнизонную конюшню. Оружие принять, после оформления бумаг сдать в оружейку.

Затем подпоручик снова посмотрел на нас.

— Все личное оружие придется сдать под расписку на время проверки. Таковы правила. Не обессудьте, Виталий Андреевич, но по уставу положено. Завтра, как все проверят, вернут.

— Вы это сурьезно, ваше благородие? — поднял бровь Поправко.

— Вполне, Виталий Андреевич. Не переживайте, все вернется в целости.

Поправко тяжело засопел, насупился и кивнул мне. Я артачиться не стал. Упаковал винтовку Кропачека в сверток со второй, туда же убрал револьвер и тесак, достав последний из ранца.

— Громов Андрей Васильевич, — диктовал я. — Револьвер Шамело-Дельвиня, винтовка Кропачека, винтовка Лебеля, тесак морской.

Проверили, составили список, попросили поставить подпись в журнале. После этого я закинул полегчавший ранец на плечо и направился догонять Поправко с остальными.

Привели нас в теплое, пахнущее карболкой крыло гарнизонного лазарета. Разводящий унтер-офицер, звеня ключами, открыл палату с двумя застеленными серыми одеялами кушетками и деревянной лавкой. Супругов Никитиных, рязанцев и возничих увели дальше по коридору. Нам встретился местный фельдшер в белом халате. Он широко зевнул, похоже, такие гости его тоже не особо радовали.

— А почему нас сюда? — спросил Поправко у унтера.

— Ну а куда ж еще-то? Не в холодную же, — тот поднял глаза к потолку. — Хоть выспитесь нормально с дороги, пока там разбираться станут. Да не печальтесь, хлопцы, все решат, а вам скоро чего поснедать принесут. Я дежурного отправлю.

— Благодарствую, — сказал я. — Есть и правда уже хочется.

Поправко опустился на скрипнувшую кушетку, снял сапоги и принялся растирать уставшие ноги.

— Тьфу ты, казенщина чертова, — заворчал он, косясь на дверь, что закрыли за нами. — И дернул же леший этих варнаков с собой тащить. Лежали бы сейчас тихо в овраге на тракте, глядишь, день-другой, и зверье бы следов не оставило. Так нет же, приволокли на свою голову. Теперь сиди тут как арестант, жди дознания, бумаги марай. А мне в станицу пора. Обоз-то этот по случаю сопровождать доверили, раз уж по пути было.

— А зачем ты, Виталий Андреевич, вообще во Владивосток направился? — спросил я.

— Дык атаман наш с десятком отправил. Тоже кое-чего сопроводить нужно было. А там меня скрутило, и застрял я почитай на две седмицы. Мои-то, конечно, с урядником ушли обратно. А когда я оклемался, вот и поручили это дело. Мол, все равно по пути.

— Сейчас живот не мучает?

— Да не, — махнул он рукой. — Нормально все. Доктор сказал, жить буду, да и Никитин глянул, нечего печалиться, говорит. Лишь бы теперь поскорее разобрались, а то больно куковать тут не с руки.

— Думаю, надолго не затянется. Пока лучше отдохнуть, раз возможность такая представилась, — сказал я, заваливаясь на кушетку.

Не знаю, сколько времени прошло. Ночь за окном была в полном разгаре, когда я проснулся от щелчка замка и скрипа двери. К нам зашел подпоручик Воронцов, держа в руках какой-то портфель.

Разместившись за столом и запалив керосиновую лампу, он достал чернильницу-непроливашку и несколько чистых листов казенной, кажись, гербовой бумаги.

— Уж и поспать толком не дадите, ваше благородие, — буркнул Поправко, поднимаясь.

— Ладно тебе ворчать, казак, — негромко сказал подпоручик. — Рапорт составить положено о случившемся. Вот бумага, чернила, перо. Подробно опиши, что у вас там приключилось на тракте, кто в кого стрелял, все, что помнишь.

Он повернулся ко мне и добавил уже спокойнее:

— Да вы не переживайте особо. С бумагами у вас все в порядке. Была самооборона, с этим вопросов не станет. Может, еще и благодарность от коменданта получите.

Сказав это, он поднялся и покинул помещение, закрыв за собой дверь.

— Даст благодарность ихний комендант, ага! — проворчал Поправко, усаживаясь за стол. — Потом догонит и еще раз даст.

Утро началось со звука рога на гарнизонном плацу, отчего я подскочил на кушетке, вмиг проснувшись. На соседней посапывал Поправко. Рапорт мы писали почитай больше часа, оттого нормально поспать не вышло.

Я разбудил недовольного Виталия Андреевича, за что он чуть не обматерил меня, и мы успели по-быстрому привести себя в порядок. Уже скоро давешний унтер-офицер зашел за нами и повел в канцелярию.

Расположились на табуретках перед столом, за которым сидел чин земской полиции, становой пристав в слегка помятом мундире. В руках он держал составленный нами рапорт. Справа от него сидел писарь.

Пристав долго и внимательно опрашивал нас. Как я понял, сверял наши показания с докладом подпоручика и вчерашней писаниной. По окончании опроса он тяжело поднялся и повернулся к писарю.

— Тела беглых я забираю, так что оформляйте передачу, — постучал он пальцем по столешнице. — Врач их освидетельствует, а потом и хоронить этих душегубов можно. Поправко и Громова отпускать, бумаги оформите. Все они правильно сделали, и бумагу на возврат оружия тоже выписать не забудьте.

Не дожидаясь оформления, он протянул Поправко казенный бланк с печатью.

— Держи, казак, это письмо для вашего атамана Матвеева в Платоно-Александровской, — проговорил он устало. — Тут прописано, что вы уничтожили трех особо опасных беглых каторжан. Они, к слову, последние две седмицы озоровали, паскуды. Оружие частью при побеге захватили, а остальное у промысловиков сняли.

Я расписался в получении своего арсенала, тщательно проверив все по описи. С артельщиками мы распрощались прямо на крыльце канцелярии, потому что наш путь теперь расходился.

— Держите, братцы, — я протянул рубль серебром. — На похороны Фрола приварок. Царствие ему небесное, — перекрестился я.

— Спаси Христос, Андрей, — низко поклонились Данила и Семен.

Возничие тем временем уже вывели отдохнувших лошадей с гарнизонной конюшни и снарядили подводы в путь. Выехать со двора удалось только после полудня. Супруги Никитины устроились на первой телеге, а я присел на мешки позади них. Поправко вновь ехал впереди верхом.

Тракт встретил нас безрадостно. Зима тут упрямо противилась надвигающемуся теплу, будто изо всех сил пыталась оттянуть этот момент. Небо затянуло серыми тучами, солнца и вовсе не было видно. Дорога раскисла пуще прежнего, оттого двигались медленно. Часто приходилось спешиваться и помогать лошадкам. К сумеркам одолели лишь малую часть пути до Никольского.

На ночь встали на почтовой станции, оказавшейся довольно большой избой. Хозяин пустил нас за плату. Мы, зайдя в тепло, сразу принялись развешивать промокшие шинели рядом с натопленной печью.

После нехитрого ужина, когда утомленные дорогой Никитины ушли спать в угол за ситцевую занавеску, а возничие, обиходив лошадей, уже похрапывали, мы с Поправко сели за стол допивать остывший чай.

— Ты же, Андрей, впервой в этих местах? Раньше по тайге-то ходить доводилось?

— Да какой там, откуда ж у нас на Кубани тайга возьмется, — улыбнулся я. — Вот в этом пути впервые толком и глянул, что это такое.

— Добре, даст Бог, еще полюбишь. Тайга, она как живая. Ее понимать надо не только головой, но и сердцем.

— Это как, Виталий Андреевич? — улыбнулся я.

— Поймешь со временем, какие твои годы! — с прищуром сказал он. — Но гляди, рот не разевай. Особо по весне. Следы медведя помнишь на дороге, что эти супостаты оставили?

— А то, как же, конечно помню.

— Так вот, шатун такой беды много натворить успевает, пока его не угомонят. Но не он тут самый опасный зверь. Есть еще амба, вот этот куда страшнее будет.

— Тигр, что ли? — уточнил я, ранее от матроса Валеры слышав про то краем уха.

— Он самый. Владыка здешний, — сказал Поправко. — У нас года три назад случай был. Повадился амба в станицу захаживать. Сперва только собак с цепей таскал, животину какую умыкнуть мог, коли не уследить. А потом распробовал и человеческую кровь.

Виталий затянулся, поправил усы и продолжил:

— Сосед мой Олег из лесу не вернулся, а через седмицу Прасковья Никитична сгинула. Он ведь тихим сапом подкрадывается, даже веточка не хрустнет. Бьет лапой наотмашь, и поминай как звали. Мы тогда всем обществом облаву устроили. Три дня по тайге ползали, пока не положили людоеда в распадке. Ух и здоровый же был, как теленок. Три пули только во лбу потом насчитали, а они даже череп не пробили. Потом урядник наш Савихин в висок угодил, почти в упор. Тогда только тигр этот и свалился. Так что ты, Андрюха, в лесу ухо востро держи.

* * *

Наконец Никольское открылось за очередным поворотом, оказавшись вполне основательным селом. Въехав в него, я тут же отметил довольно правильное расположение улиц, бревенчатые бараки, способные вместить немало народу, и удобно расположенные торговые ряды с лавками. А еще издали в глаза бросался купол местной Никольской церкви.

По улицам сновал разношерстный народ: военные в серых шинелях, китайские торговцы с плетеными корзинами на коромыслах, переселенцы, и конечно казаки.

Здесь, на широкой площади у торговых рядов, нам предстояло расстаться с Никитиными. Их путь теперь лежал в окружное управление. Фельдшер крепко обнял меня на прощание, тепло улыбнулся и пожелал удачи на новом месте. Его супруга и вовсе перекрестила нас с Виталием, искренне благодаря за спасение.

На этом мы и расстались, покатив дальше, в поисках места для ночлега. По словам Поправко, тут было из чего выбрать.

Дальнейший путь проходил однообразно. Колеса все так же скрипели, грязюки меньше не становилось, ночевали на раскиданных по тракту станциях. Две стены бесконечной уссурийской тайги тянулись по обе стороны тракта, и уже казалось, что они не закончатся никогда.

Четыре дня мы двигались к нашей цели. Уже и Камень-Рыболов, что стоит на озере Ханка, проехали. За это время нас миновали встречи со всякого рода упырями, даже зверье не беспокоило. Зато у меня было время приглядеться к этому суровому краю, где, похоже, волею судьбы мне предстояло жить. А Поправко время от времени рассказывал о здешних порядках и особенностях, да и я сам задавал ему немало вопросов.

Наконец тайга расступилась, и мы въехали в Платоно-Александровскую.

Станица выглядела совсем свежей и, видно, строилась с размахом. За крепкими заборами виднелись справные подворья, а в центре площади возвышалась недавно срубленная деревянная часовня. Возле нее все еще лежали свежие бревна.

На улицах нам то и дело попадались местные жители, которые при виде Поправко здоровались.

— Здорово дневали, Виталий Андреич! Гляжу, вылечили тебя в городе? — остановился на дороге казак с густыми усами.

— Слава Богу, Иван Егорыч! Жив-здоров, как видишь, — с улыбкой отозвался Поправко.

По его светящейся физиономии я видел, что ему уже не терпится отправиться домой. Но сначала нужно было доставить казенный груз до станичного правления.

Наши телеги въехали на широкий двор. Захар с Матвеем привычно стали разворачивать лошадей, чтобы удобнее было сгружать ящики. А я встал в сторонку, разминая ноги и не мешая. Ежели помощь понадобится, кликнут.

— Осторожнее, братцы, не кантовать! — по-хозяйски распоряжался появившийся из амбара подъесаул. — Тут все добро на учете. Силантий Егорович, принимай по ведомости, Поправко привез-таки! — выкрикнул он.

Начали таскать ящики в амбар, и я в стороне не остался, предложив помочь.

— Ты тогда тут подсоби, Андрей. А я к атаману зайду, думаю, быстро управлюсь. Как закончите, жди меня, — сказал Поправко и стал подниматься на крыльцо правления.

— Ну что, Виталий Андреевич? — спросил я, когда тот вернулся.

— Атаман от службы на две недели отпустил. Если ничего не случится, дергать не станут, — усмехнулся тот. — Надо хозяйство в порядок привести. Теперь должен успеть и крышу поправить, да и конюшню, надеюсь.

Изба у Поправко оказалась основательная, рубленая из толстых кедровых бревен. Возле ворот на баз нас уже ждали. Едва Виталий спешился, как к нему, радостно пискнув, бросилась маленькая дочка Соня. Поправко сгреб ее в охапку, звонко расцеловал в обе щеки, а затем бережно опустил на землю, чтобы крепко обнять сыновей.

Старший, Федор, выглядел лет на пятнадцать, а младшему, Алексею, было чуть больше десяти.

Виталий подошел к жене, Екатерине Ивановне, постоял напротив, глядя той глаза, что-то шепнул на ухо. Вообще у нашего брата не принято как-то демонстрировать любовь между мужем и женой на людях, это больше дело семейное. И редко можно увидеть идущих казака и казачку под руку, а тем более обнимающихся или целующихся. Напоказ лишь как правило показательно-сухое отношение. Вроде как повелось это с того, чтобы не бередить души многочисленных вдов, жен погибших боевых товарищей, коих в станицах всегда хватало, а может и другие причины тому имеются.

— Знакомься, Катерина Ивановна, — повернулся ко мне Виталий Андреич. — Это Андрей, аж из самой Африки следует к крестному своему в Лончаково. Поживет у нас, пока навигация не откроется. Парнишка этот шустрый мне жизнь пять дней тому назад спас, можно сказать.

Екатерина Ивановна, статная женщина с добрым взглядом, вытерла руки о чистый передник и слегка поклонилась:

— Милости просим. Заходи в дом, Андрей, гостем будешь.

— Благодарствую, Катерина Ивановна.

Виталий тут же по-отечески скомандовал сыновьям, возвращаясь к хозяйским заботам:

— Так, чего застыли? Федор, Орлика расседлать, обтереть и в денник! После натаскайте воды, баню топить будем. Дров сегодня не жалейте, чтоб жар был добрый, с дороги кости попарить надо. А ты, мать, — он снова с улыбкой посмотрел на жену, — на стол собирай.

Мальчишки тотчас сорвались с места, только пятки засверкали.

Баня на подворье Поправко стояла наособицу. Спустя пару часов мы с Андреичем уже сидели в жарко натопленной парной. Хозяин от души плескал ковшом на раскаленные камни, и густой пар с ароматом кедровой смолы и пихтовых веников мигом выгонял из тела всю дорожную усталость.

Окатившись напоследок ледяной колодезной водой из деревянных ушатов, я почувствовал себя родившимся заново.

Распаренные мы вошли в горницу. Пыльную дорожную справу оба оставили в бане. Виталий выделил мне чистую холщовую рубаху и просторные домашние порты.

— Ты, Андрей, пока в этом походи, а одежду твою Катерина в порядок приведет. Завтра уж свое наденешь, как просохнет.

В просторной комнате пахло выпечкой и грибами. В красном углу, под строгими потемневшими ликами святых, теплилась лампадка. Я первым делом перекрестился, а уже потом, по приглашению хозяйки, подошел к столу, накрытому льняной скатертью.

На столе стояли деревянная плошка с квашеной капустой, глубокая тарелка с хрусткими солеными груздями, миска моченой брусники да чугунок с ароматными грибными щами. Рядом, прикрытые чистым рушником, исходили жаром свежеиспеченные постные ягодные шаньги, кажись, клюквенные.

Виталий сел во главе стола и широким жестом указал мне на лавку:

— Присаживайся, Андрей. Угощайся, чем Бог послал.

Приступили к трапезе без лишних разговоров. Ложки то и дело стучали по глиняным мискам, когда мы наворачивали наваристые грибные щи. Дорога закончилась, можно было немного выдохнуть, а время поста никто не отменял. Потому и мясного на столе не было.

Даже без мяса щи удались на славу. Сытные, горячие, с грибным духом. Уплетали за обе щеки, соскучившись по нормальной домашней пище. А уж я втройне, ежели не больше. В Новой Москве на африканском побережье разносолами нас тоже не потчевали.

Первые дни в Платоно-Александровской слились в череду хозяйственных дел. Я нахлебником сидеть не хотел, потому помогал Виталию с утра до вечера, как и его сыновья.

Мы вставали еще в сумерках, обливались водой из колодца. Последнее я поначалу делать никак не хотел, но, поглядев, как это лихо выходит у Поправко с сыновьями, сам быстро втянулся. Студеная, обжигающая лицо вода вмиг снимала сон и наполняла энергией считай до обеда.

Я колол дрова, поправлял с Андреичем и его пацанами покосившийся плетень, чинил хозяйственный инвентарь и таскал воду. Занятия для меня привычные с детства. А уж после того, что довелось пережить в Сагалло и Адене, так вообще будто на отдыхе был. Хоть и засыпал каждый день, едва приклонив голову.

В один из таких дней, как раз накануне Пасхи, Виталий Андреич поднял меня в ночи, как и обещал. Сунул мне моток толстой волосяной лески с легкими коваными крючками и короткими удилищами. Мы вместе с ним и старшим Федором направились к дальней протоке, где, по словам Поправко, имелись тихие заводи. Там вода спокойнее, не такая мутная от половодья, и можно попробовать к пасхальному столу рыбки потаскать.

Идти пришлось около часа по едва приметной звериной тропе, петляющей в зарослях. Потом тайга наконец расступилась, открыв нам каменистый берег старой речной протоки, где большая вода весной заливала кусты и оставляла за песчаной косой глубокие тихие заводи.

Поправко скомандовал, и мы начали рыбачить. У Виталия и Федора дело спорилось пошустрее. За короткое время они надергали восемь приличных ленков да пять жирных остробрюшек.

Я тоже кое-что вытащил, но хвастаться было особо нечем. Две невзрачные плотвички да один глухой зацеп за корягу, из-за которого пришлось резать лесу и заново вязать крючок.

Мне захотелось чего-то поинтереснее.

Я выбрал самую живую остробрюшку из тех, что бились в траве у берега, насадил ее под спинку на крепкий кованый крюк и, как показывал Виталий, пустил снасть не в быструю воду, а на край обратки, где струя заворачивала за песчаную косу. Грузило ухнуло в глубину, леска натянулась. Я заклинил короткое удилище меж двух камней, а свободный конец обмотал вокруг корня тальника.

Долго ждать не пришлось. Сначала живец будто сам загулял, леска мелко задрожала. Потом вдруг пошла в сторону так, что удилище хлестнуло по камню и едва не вылетело. Я успел схватить леску, обернув рукавом, чтобы не резало ладонь. В тот же миг что-то тяжелое потянуло меня к воде.

— Держи! — рявкнул Виталий, заметив мою возню. — Не тяни дуром!

Я и не тянул. Только уперся сапогами в мокрую гальку и помалу подтягивал к себе. Рыбина рванула назад, потом пошла поперек заводи, и в воде блеснул широкий серебряный бок.

— Верхогляд, мать его… — выдохнул Федор. — Да еще какой!

Я выбирал леску по вершку, потом снова чутка стравливал, когда рыба тянула на глубину.

— К косе веди! На мель его, Андрюха, на мель!

Я стал пятиться вдоль берега, продолжая выбирать леску. Федор уже стоял по колено в воде с небольшим багориком. Наконец, когда серебряный бок показался на мелководье, он прыгнул к рыбине, поддел ее под жабры и выволок на гальку.

Верхогляд был здоровый, фунтов на пятнадцать. На Кубани мне таких трофеев видеть не приходилось.

Поправко присел, уважительно покачал головой:

— Ну и ну, Андрюха. Сколько лет тут рыбачу, а такого верхогляда взять не доводилось. Это большой фарт, братец!

Наконец пришла и Пасха. Станица преобразилась, согретая долгожданным весенним, а сегодня еще и по-особому праздничным теплом. На часовне с самого утра зазвонили колокола.

Праздновали Светлое Христово Воскресение со всей душой. Разговевшись освященными куличами, крашеными в луковой шелухе яйцами да запеченной дичиной, народ дружно высыпал на улицу. Весенняя грязь на станичной площади уже успела подсохнуть под апрельским солнцем.

Казаки христосовались, обнимались и троекратно целовались. Детвора тут же, на подсохшем пригорке, устроила «катки»: пускала крашенки по деревянному желобку, со смехом забирая себе яйца, в которые удавалось попасть.

Женщины по случаю одели лучшие наряды. Накрахмаленные юбки, цветные кофты и яркие полушалки, выменянные у заезжих маньчжурских торговцев. Казаки тоже были при полном параде, щеголяли в темно-зеленых мундирах с ярко-желтыми погонами и такими же лампасами на штанах.

Ближе к полудню на просторном пустыре организовали шермиции. Это были не просто праздничные скачки на потеху публике, а традиционный смотр казачьей выучки молодых казаков. На краю импровизированного плаца чинно восседали старики, строго оценивавшие каждый шаг. Вокруг шумели и подзадоривали станичники. Казаки обсуждали стать коней, девки застенчиво переглядывались, засматриваясь на будущих женихов, а детвора с восторгом облепила ближайшие плетни, деревья да крышу сарая.

Именно там я увидел в деле двух молодых казаков, что недавно помогали нам с Андреичем латать крышу. Жилистый Егор, казавшийся до того веселым балагуром, в седле преобразился до неузнаваемости.

Под восторженный рев толпы он показал умение в джигитовке. Легко свесился до самой земли и на полном скаку подхватил оброненную папаху. Следом, поджав пятками коня, выхватил шашку и, привстав на стременах, с горячим азартом принялся за рубку. Клинок свистел в воздухе, и ивовая лоза срезалась одна за другой. Молчаливый, кряжистый Прохор на публике не красовался.

Но в этот день тоже показал себя. Пустив коня рысью, он размеренно заходил на цель и рубил. Туго связанные пучки мокрой лозы, выставленные на деревянных чурбаках, разлетались надвое от каждого выверенного движения. Срез оставался гладким, что говорило и о силе руки, и о правильно поставленном ударе.

Шермиции отшумели ближе к вечеру, когда солнце начало медленно садиться за серые сопки маньчжурской стороны. Станичники расходились по домам, из открытых окон тут и там доносились застольные песни.

Добрый праздник вышел. Жаль только, что не смог встретить его в кругу своей семьи. Но раскисать не будем. Будет у меня своя семья. Будет, какие мои годы!

Через несколько дней, идя из лавки вместе с Виталием Андреичем, я зацепился взглядом за приземистое здание из красного кирпича, с узкими окнами-бойницами и тяжелыми железными дверями. Заметив мой интерес, Поправко усмехнулся и пояснил:

— Приметил, гляжу, Андрюха? Это наш окружной цейхгауз, считай сердце обороны всего станичного округа. Тут на казенном учете, под замком все самое важное хранится: порох, свинец, винтовки да патроны. Если, не дай Бог, из-за кордона набег случится, все вмиг здесь под ружье встанут.

Понимая, что мое временное пребывание в станице рано или поздно закончится, я решил заняться ремонтом снаряжения. Денег у меня еще оставалось достаточно. Почти и не тратил. Выбрал день и направился по местным лавкам.

Щегольские сапоги с блестящими голенищами и суконные чекмени, выставленные напоказ, я сразу обошел стороной. Такие вещи лучше заказывать по размеру. Да и моя черкеска со штанами еще послужат.

А вот мимо лавки шорника пройти не смог. Перво-наперво сторговал добротный кожаный патронташ на широком ремне, а к нему прикупил свежие ремешки для портупеи на замену.

Простые нитки взял у лавочника, что торговал яркими платками да всяким добром для рукодельниц. Тут меня окликнули звонкие девичьи голоса. Две молодые дивчины в ярких платках, разложив на прилавке цветные ленты да тесьму, весело подтрунивали:

— Ой, гляди, Настасья, какой строгий казак к нам пожаловал! — задорно подмигнула одна, поправляя русую косу.

— Почто, служивый, хмуришься, словно маньчжура в кустах высматриваешь? Неужто ленты шелковой для зазнобы не прикупишь?

Я невольно улыбнулся:

— Все хорошо, девчата. А хмурюсь оттого, что в тайге от вашей красоты не укроешься никак. Ленты не надо, а вот нитки покрепче с толстой иглой, пожалуй, возьму.

Рассчитавшись за покупки, я забрал моток прочной нити с цыганской иглой и отправился к дому Поправко, где сразу занялся ремонтом.

Первым делом густо пропитал всю новую кожаную амуницию растопленным медвежьим жиром, которым Андреич поделился. Кожа враз потемнела, перестала предательски скрипеть. Патронташем теперь будет пользоваться сподручнее. Этой хитрости меня научил еще отец на Кубани. В случае нужды я мог выхватывать патроны из гнезд вслепую, одним движением.

Вот так, за неспешными житейскими заботами, починкой снаряжения да долгими разговорами под треск печи, незаметно пролетели три недели моей жизни в Платоно-Александровской. Я уже, признаться, начал привыкать к гостеприимному дому Поправко.

Ожидание оборвалось в один из вечеров, когда мы с Виталием вышли на крыльцо подышать свежим воздухом. До нас донесся странный глухой гул, похожий на отдаленный пушечный выстрел. Спустя мгновение раздался второй тяжелый, протяжный треск.

Поправко вгляделся в сгущающиеся сумерки, прислушался и по-доброму усмехнулся, хлопнув меня по плечу:

— Ну все, Андрей. Готовь свою справу да собирайся. Слышишь? Это лед на Ханке трещит. Купцы в Камне-Рыболове уже, поди, пары на судах развели. День-два, и можно ждать первый пароход…