ГЛАВА 8

Постель была мягкой, воздух прохладным. И вся спальня, приготовленная для меня, обещала сладкие грезы. Вот только я, проворочавшись до полуночи, под одеялом поняла: в бездну все приличия! Я хочу жрать! И плевать, что гостям шарить по полкам хозяев неприлично.

Одним словом, если день не начался традиционно, чтобы было время встать и потупить, всегда будет шанс закончить его правильно: взять и поорать. Хотя бы в подушку. Пусть и про себя.

Что я и сделала. А потом глянула на сумку, в которой мирно дремала Вильда, на цыпочках дошла до кресла, где лежал оставленный слугой для меня длинный – аж до пят – махровый халат. Накинула тот и отправилась вниз.

Кухня оказалась просторной, с начищенными до блеска так, что в них отражался лунный свет, сковородками. Шеренгой тарелок, аккуратно, я бы даже сказала по-военному, расставленной чередой разделочных досок. Чувствовалось, что каждый половник, нож, шумовка, скалка здесь на своем месте, и я не удивилась бы, если бы оное было подписано.

Одним словом, на кухне царили идеальный порядок и дисциплина. И посреди оных возвышался монструозного вида шкаф. Подойдя к нему, дернула створку на себя, и меня обдало холодом.

Ясно. Местный холодильник. И в нем чего только не было! И колбас, и сыров, и рыбы – не было. Ничего. Даже мыши, которая бы повесилась. Видимо, повар, наводя порядок, убрал и ее.

Это открытие (и самого охлаждающего шкафа, и факта того, что тот пуст) навевало на меня легкий морозец отчаяния. Так что даже коленки мурашками покрылись. Потому, захлопнув створку, я отправилась на ревизию кухни дальше и нашла-таки подсвечник. Без магии Вильды зажечь фитиль оказалось делом непростым, но я справилась.

И только при свете огонька, который, скорее, не разгоняет мрак, а делает очертания предметов в нем различимыми, я наконец-то наткнулась на дверь. Та находилась в самом углу и была до этого момента надежно скрыта в нем густыми, прятавшимися там по ночи тенями.

Толкнула створку и тут же ощутила запах сушеных трав и муки. Ого! Да это же кладовая! Мешки с крупами, связки лука, бокатые тыквы, свекла, репа. Набрав овощей в миску, которую нашла у входа, прихватила еще зелени и вернулась на кухню, еще раз оглядевшись.

Если есть кладовая, значит, где-то должен быть и погреб. Вход в тот найти оказалось чуть труднее, зато в оном были и кадушки с соленьями, и запасы бутылей, и ледник. В последнем-то и стоял таз со свежим мясом. Взяла и его немного, вернувшись на кухню и уже совершенно по-иному глядя на стоявший там холодильный шкаф. Похоже, он был только для хранения готовых блюд, и после ужина господина все оттуда убиралось.

Какая скверная традиция. Хотя, будь там что-то из творений местного повара, я бы не рискнула желудком. Так что… Кастрюлю на огонь, с разжиганием которого пришлось повозиться. Но зато хоть какой-то свет, кроме свечи. Сейчас разрежу мясо, и будет наваристый бульончик для харчо…

Орудуя длинным, непривычным для меня ножом, я рассчитала немного и царапнула его кончиком по тыльной стороне запястья. Ерундовый порез задел только кожу, на которой тут же выступила пара капель. Той на лезвии от мяса было куда больше.

И вдруг – шорох. Тихий. Едва уловимый.

Я замерла с ножом в руке, насторожилась и, медленно обернувшись, двинулась на звук, обойдя холодильный шкаф и… замерла.

На пороге кухни, бледный как смерть, стоял Дир, взгляд которого был прикован к моему ножу в руке и к запястью, с которого на пол упала капля крови.

– Ким! Ты… – выдохнул инистый и все же посмотрел чуть ниже, на мои голые колени, и сглотнул.

А я вдруг поняла, как видит все маг: я снова пытаюсь покончить с собой. Раз сонное зелье отняли. Ну вот почему так! Моей маме отлично удается долма, сестренке – учеба в институте, а мне – садиться в лужи, причем какие-то безумные. И, как назло, когда инистый рядом.

А тот сейчас стоял в дверях. Причем из одежды на хозяине дома были одни пижамные штаны и бинты. И, судя по решительному виду инистого, он и готов был броситься на меня, чтобы отнять «орудие самоубийства». То, что при этом у самого мага вся грудь распорота и перебинтована – его бы не остановило. В последнем я была абсолютно уверена, ибо знаю: проходили на крыше…

Тогда один герой тоже плевать хотел на свои раны, ловя за подол одну шуструю девицу. И вот теперь готов повторить подвиг и схватить рецидивистку за руку на горячем. За то, чтоб было точно жарко, отвечала кастрюля, зашипевшая на огне. Дир, услышав эти звуки, нахмурился, я очнулась и… поспешила исправить ситуацию с готовкой, тем усугубив ее в целом:

– Вот гадость! Не успела! – выдохнула я и рванула к плите, чтобы снять посудину с огня.

Инистый же решил: я в отчаянии. И, видя, что творится вокруг и мне покончить с собой спокойно не дают, решилась на отчаянный шаг. Потому маг совершил бросок. И в нем выхватил-таки у меня нож, при этом прижав к стенке охлаждающего шкафа.

Лезвие звякнуло об пол.

– Если хочешь себя… – почти прорычал мне в лицо Дир.

Но я его перебила.

– В данный момент я хотела приготовить суп! Если ты тоже так хочешь есть, то напади на меня чуть позже, когда он будет готов. Хотя лучше на кастрюлю. Это будет вкуснее и всяко сытнее.

Думаю, предложи я сейчас угнать дракона и на нем ограбить императорскую сокровищницу, лорд удивился бы куда меньше.

– Суп? Ты не шутишь? – не веря, переспросил он.

– Честно? Еле сдерживаюсь, – фыркнув, из вредности выпалила я.

– Сдерживаешься? Правда? – сглотнул инистый, не торопясь меня отпускать. – Да скорее кажется, ты ни в чем себе не отказываешь и издеваешься надо мной по полной!

Мы были так близко, что казалось уже это – сплошное безумство. Стоять вот так и дышать с инистым одним воздухом.

– А? Издеваюсь? Да я тебе сегодня помогла до дома добраться, поддерживала в трудную минуту, когда ты был в шатком положении и слегка без сознания… И даже на площади искусственное дыхание делала!

– Не стоило этого делать, – совершенно серьезно ответил инистый и выдохнул признание: – Потому что безумие, кажется, передается через поцелуи.

– Что? – опешила и замерла, глядя в невозможно темные глаза.

Мрак в них вдруг стал светлеть, будто червленое серебро обретало блеск. И я увидела, как в этих светлых всполохах начинают вытягиваться в вертикаль зрачки инистого.

Мне бы стоило дернуться, вырваться, убежать, но… Я стояла и смотрела на это, как завороженная.

– То, что я не должен этого делать. Я твой преподаватель. Это не этично. Чтобы магистр академии и… Устав…

– Устав, обессилев и прочее… Я знаю, – протянула я, прекрасно понимая, что Дир имеет в виду другое. Понимая, но не желая принимать. Потому чуть подалась вперед, так что дыхание мага опалило мои скулы, и выдохнула: – Но я-то не магистр. Так что буду пользоваться своим положением.

И поцеловала Дира. Потому что хотелось. Потому что могла. И плевать на все! Кто знает, сколько мне здесь осталось? Неделя, день, а может, час? Вдруг через минуту взлеты и падения моей жизни превратятся в ровную линию на мониторе. И сознание погаснет. А вместе с ним тьма поглотит и весь этот мир. И инистого в нем. Так что да, кое-кто здесь прав. Я все же сумасшедшая. Безумная тем отчаянием, которое мне дано.

Я хочу прожить то, что мне осталось, ярко. Со вкусом губ одного инистого на своих губах. Мята и перец. Таким оказался Дир. И еще эти пикантные нотки безумия… Нашего общего.

Оно было густым, сладким, как мед, и таким же затягивающим. Инистый не двигался, только его дыхание стало глубоким, прерывистым, яростным.

– Ки-и-им… – простонал он, как мольбу. – Почему именно ты – мое наваждение?

– Потому что проклятия не выбирают! – отозвалась я, сделав то, что хотела давно. Наверное, с того момента, когда он поймал меня на краю крыши.

А в следующий миг он перехватил инициативу, словно это не я целовала его, а он – меня. Мужские ладони оказались на моих бедрах, прижимая к стенке морозильного шкафа еще сильнее. Я ощутила ее холод через ткань халата, но тут же забыла об этом: мужские губы завладели моими безраздельно, и мир сузился до этого мгновения.

Поцелуй был горячим, настойчивым, не без толики грубости. Дир словно изучал, пробовал. А я отвечала тем же, кусая его нижнюю губу, заставляя его застонать. Мужские пальцы скользнули под полу халата, впились в мою кожу, оставляя следы, которые завтра будут напоминать о случившемся здесь.

Инистый оторвался на секунду. Его дыхание сбивчивое, сумасшедшее, хриплое… точно как мое… заставило забыть обо всем. А глаза Дира… Еще недавно темные, почти черные, сейчас сияли серебром и смотрели на меня абсолютно вертикальными, драконьими зрачками.

– Ким… – начал он, но я не дала договорить, обхватив инистого за шею и зарывшись пальцами в светлые жесткие волосы.

– Помолчи! – прошептала я ему в губы, прежде чем мы снова погрузились в поцелуй, уже без осторожности, без игры. А на кухне меж тем жарко было и вовсе не от кипевшей в кастрюле воды, про которую я напрочь забыла.

Инистый послушался – но только потому, что его губы нашли куда более интересное занятие. Его руки сжали мои ягодицы через панталоны, и я вскрикнула, выгибаясь навстречу. Он тут же накрыл мой рот своим, приглушая звуки, но не останавливаясь.

– Я безумец, – прошептал он, и в его голосе было столько отчаянной обреченности, что у меня перехватило дыхание.

Я откинула голову, упираясь в стенку шкафа, и инистый тут же воспользовался этим, целуя мою шею, ключицы, спускаясь ниже…

– А я не безумна. Клянусь, – выдохнула, чувствуя: вот сейчас еще немного – и совру. – Но если ты продолжишь, то все возможно…

После этих слов Дир вдруг замер.

Я открыла глаза и встретилась взглядом с инистым, который сейчас был ошеломляюще горячим. А еще скулы и лоб Дира покрылись мелкими серебристыми пластинками.

– Мое безумие, нам нельзя… И все, что сейчас было, это…

– Изумительно! А кто не согласен, может идти в… постель! – возмутилась я и не удержалась от подколки: – К слову, ты вроде, когда уходил из гостиной, собирался спать…

– С тобой уснешь, как же, – фыркнул Дир.

– Вот и мне не спалось, о чем-то вкусном мечталось… – выдохнула я и показательно уперла руки в бока. К слову, те подозрительно уменьшились за последние дни. Так что было даже как-то непривычно…

– Кстати, о мечтах и кошмарах… – начал было инистый, но я, уже успевшая представить в красках, как выглядела с окровавленным ножом и что мне за это придется снова оправдываться, коварно использовала запрещенный женский прием:

– Все разговоры – только через мой суп!

Дир фыркнул, словно я не вкусный харчо ему предлагала, а коронное женское блюдо: кашу, которую порой дамы варят из мужских мозгов, да еще при этом помешивают, чтобы та не пригорела.

Впрочем, вслух он ничего не сказал. Сначала. А потом… просто не смог. Ибо что-что, а готовить я умела! Не как бабушка, конечно, но до маминого уровня доросла. А папу – того еще гурмана – было от стола за ужином не оттащить.

Правда, вода слегка выкипела, так что осталось только на донышке. Но я добавила еще. И приправ!

Так что получился ароматный суп с мясом, таявшим на языке, густой, наваристый, с карамельными ломтиками моркови и отголосками шафрана. И кинзой. Куда же без нее!!!

И пока Дир пробовал то, что я приготовила, вдруг поняла: вот тот мужчина, которому я бы хотела готовить всю жизнь! И не потому, что он ел так, будто ничего вкуснее в жизни не пробовал, а потому, как он при этом на меня смотрел.

Потому что рядом с ним я чувствовала себя… Настоящей. Живой. Цельной.

– Кимерина… – выдохнул инистый, когда суп был съеден. – Сегодня я совершил ошибку… – Тут он глянул на пустую миску и поправился: – Две ошибки и…

– Пусть вся эта ночь будет ошибкой, о которой мы забудем наутро, – перебила я Дира. – Но пока предлагаю ошибаться… Ведь мы живы, пока на это способны…

– Я точно сошел с ума… – выдохнул инистый. – Но почему-то мне сейчас кажется, что ты – не совсем ты. Слишком понимающая. Слишком не такая, какой должна быть адептка, только поступившая в академию… Слишком та самая…

– Если это помешательство приносит счастье, то, может, оно – и не такое уж зло? – произнесла я, сама не зная, говорю о Дире или о себе.

– Для тебя – зло, – уверенно произнес он.

– Почему? – Я пристально посмотрела в глаза, вновь темные, без искры серебра.

– Потому что ты молода, красива, у тебя вся жизнь впереди, и я не вправе…

Эти слова что-то всколыхнули во мне, и я, вспомнив слова, невзначай оброненные экономкой об отце Дира, вдруг поняла: инистый всегда был лучшим, но то, что самый близкий человек отвернулся от него, сделало его таким… одиноким. Слова вырвались сами собой:

– Как бы хорош ты ни был, всегда найдется за что тебя критиковать. Но даже если ты оступился… всегда найдется тот, кто будет тебя уважать. И любить.

– Любить человека или героя? – вдруг спросил инистый, и я не сразу поняла, о чем он…

А потом… осознала. В лорде Нидоузе многие не видели этого самого человека (или все же дракона: с учетом его серебряных глаз с вертикальным зрачком вопрос был не праздным) – лишь героя. Того, кто обласкан милостью императора, наследника древнего рода…

Вдруг вспомнилось, как им восхищались одногруппники, как на него заглядывались адептки… Пример для тех, кто лишен своего крылатого зверя. Отличная партия для девицы на выданье. Хороший вариант, чтобы составить протекцию. Полезное знакомство. И…

– Тебя самого. Со всеми недостатками, упрямством и порой непереносимым характером, – выдохнула я.

– Нормальный у меня характер, просто не нужно его никуда таскать, – фыркнул инистый.

– Хорошо. Его не трону. А тебя самого – еще как, – хмыкнула я и… предложила наследному лорду немыслимое: вымыть посуду.

Но самое удивительное: его сиятельство и не вздумало отказаться. Даже если я пошутила. И вообще раненым у раковины стоять не с руки.

Не иначе, чтобы потом заявить, что с пеной (не у рта, а на руках, но кого это волнует?) доказывал одной адептке, что один преподаватель низко пал, но этого больше не повторится.

Адепка в моем лице слушала, кивала и вытирала тарелки, задаваясь вопросом: удастся ли сделать так, чтобы повар не заметил захват его территории. Что-то подсказывало: таки заметит. Об этом намекнет ему ополовиненная кастрюля харчо, вылить которую под негодующим взглядом Дира у меня не поднялась рука.

Это был удивительный вечер. Вернее, уже глубокая ночь, в которой я куда-то плыла в теплых сытых волнах. Тарелки уже давно опустели и даже успели стать вновь чистыми, а мы с Диром все говорили и говорили, словно не было на свете ничего важнее той ерунды, которую мы обсуждали: варенье, почему ночью еда вкуснее, утром спится слаще, и можно ли считать мой суп приворотным зельем, если он приготовлен без магии, но эффект есть.

Уже начинала клевать носом, но не сдавалась, доказывая полную экологичн… в смысле антимагичность харчо. Инистый на это иронично хмыкал в духе, что ему, как мужчине, виднее… А меж тем веки наливались свинцом и предательски слипались. Я боролась с собой, пытаясь хоть как-то поддерживать подобие беседы, но все чаще получалось лишь кивать в ответ на редкие, лаконичные замечания Дира.

Инистый отпил из чашки и опустил ее на стол с тихим стуком. Темные глаза изучающе скользнули по моему лицу.

– Знаешь, Кимерина, – произнес он с легкой, едва уловимой усмешкой в голосе. – Мне кажется, все же твое зелье магическое. И если не приворотное, то сонное уж точно. Так что тебе не нужны кроме него никакие эликсиры…

Вот ведь! Говорят, что подозрительность просыпается часто вместе с памятью, но у одного мага, похоже, и одна, и другая бдели всегда, не отвлекаясь даже на дремоту!

Дир все еще не решил до конца, можно ли доверять моей нормальности, не иначе. Так и захотелось ему ответить, что порой чем легче забываешь о некоторых вещах, тем счастливее живешь, но не стала, произнеся вслух другое:

– В таком случае нужна еще одна тарелка, для полного эффекта. Только боюсь, она уже в меня не влезет.

Он фыркнул – коротко и иронично, словно выдохнул. Но в уголках мужских глаз заплясали те самые золотые искры, которые заставляли что-то екать в той штуке, которая стучала у меня под ребрами.

– Пытаешься уничтожить улики? – догадался о моих мыслях по поводу поварского гнева инистый.

– Замести следы, – поправила я. – Для уничтожения места нет.

– Тогда я возьму всю еду на себя.

– Может, вину? – хмыкнула я.

– И ее тоже, а заодно и кастрюлю…

После такого предложения я сдалась окончательно. И мы вчетвером: я, инистый, кастрюля и большая суповая ложка (их Дир ревностно нес сам) поднялись, и маг проводил меня до дверей отведенной спальни.

Вот так вот… Обычно парни если и провожают, то до дверей подъезда, и эту прогулку максимум может украсить букетик. Но когда у меня было что-то обычно? Что в том мире, что в этом?

Вот и сейчас из классики: меня провожали до дверей. Правда, не по улице, а внутри дома, и вместо цветочков – кастрюля супа. Зато пах он получше некоторых роз. Вкуснее – уж точно. А еще меня мучил вопрос: Дир сопровождает меня до порога из галантности, или чтоб я по дороге опять куда не свернула и очередную кашу не заварила? Хотелось верить в первое, но что-то внутри зудело о втором.

У своей двери я остановилась и сонно пошатнулась. Дир тут же подхватил, не давая упасть. Правда, одной рукой. Во второй была кастрюля. А хотелось бы, чтобы инистый обнимал меня обеими руками. Но… Вот уж не думала, что буду конкурировать за мужчину со своей же стряпней!

– Спокойной ночи, адептка Бросвир, – выдохнул инистый, стараясь держать одновременно и дистанцию, и меня. К счастью, это были почти взаимоисключающие понятия, и выбрал Дир мою устойчивость. Так что расстояние между нами было вопиюще близким по нормам этикета и возмутительно большим для моих желаний.

Горло враз пересохло, и я сглотнула, не в силах ответить банальное: «И тебе тоже…». Инистый не торопился продолжить.

Повисла тишина. Такая, в которой легко утонуть, если не схватиться за спасительные слова. Мы оба отказались. И застыли в этом крошечном мгновении вечности. Рядом.

Мужские пальцы – сильные, рано привыкшие сжимать рукоять и перо – обжигали меня сквозь платье. Мне даже показалось на секунду, что я прикоснулась к вулкану, который пока внешне невозмутим, но внутри него кипит раскаленная лава. Такая, которая плавит даже закаленную сталь.

Мой взгляд остановился на мужских губах. Показалось, что они склонились ко мне чуть ближе и…

Я замерла. В ушах звучали его слова об ошибке. Если я вновь потянусь первой, то Дир этого не простит. Не мне. Себе. За то, что поддался. Потому ждала.

Тело Дира напряглось. Я ощутила, как его мышцы буквально закаменели и… мой взгляд скользнул чуть выше, и в темноте коридора на краткую долю мига мне почудилось, что я увидела на мужских скулах затейливую вязь чешуек. А в следующую секунду инистый резко выдохнул, опустив голову так, что я не смогла увидеть его глаза.

Только мужская грудь резко поднялась, чтобы так же стремительно опуститься и снова… Каждый вдох был слышен в звенящей тишине – сдавленный, прерывистый. Жилка на виске Дира отчаянно пульсировала в такт ударам моего сердца.

Когда он поднял голову, никаких чешуек не было, а вот глаза… Мрак в них бушевал, кипел, и сквозь эту тьму прорывались вертикальными молниями серебристые всполохи – дикие, голодные. В них было столько жажды, что у меня перехватило дыхание.

Дир смотрел на мои губы и… хотел того же, что и я сейчас. Это наше общее желание было таким, что казалось: воздух вокруг трещал от напряжения, искрил, пах грозой и сталью…

Любой бы сдался, послал в бездну все принципы и…

Любой, только не инистый.

Его сила воли – та самая несгибаемая, что скрутила в бараний рог не только всех врагов, но саму смерть, заставив костлявую отступать снова и снова. Именно эта сила сделала Дира заложником. Долга, принципов, этого проклятого устава академии, в конце концов!

Не мужик, а скала! Да такая, о которую разбивались любые чувства. Проклятая выдержка инистого.

Мужская рука дрогнула. Легко, едва ощутимо. Но я почувствовала это – крошечное предательское движение, когда все его естество рванулось ко мне, а рассудок возвел ледяные стены.

Дир медленно, мучительно медленно отнял руку от моей талии – поддержка мне уже давно была не нужна – и поднес ладонь к моему лицу. Пальцы замерли, так и не задев щеки. Но они были так близко, что я ощущала их жар. Обещание прикосновения, которое сожжет дотла. И я желала сгореть в этом огне и… Чуть наклонила голову. Кожа дотронулась до кожи.

А в следующий миг Дир втянул воздух сквозь стиснутые зубы и отнял руку, чтобы сжать ее пальцы в кулак так, что костяшки побелели.

Изощренная пытка для нас обоих. Болезненно-сладкая. Такая, которую ни один из нас не был в силах прекратить…

Мужские губы приоткрылись, чтобы сделать хриплый вдох. Он что-то хотел сказать. Но… Слова так и не прозвучали. Была только эта тишина, растянутая до предела, готовая лопнуть от малейшего звука. Была эта дикая агония наших невоплощенных желаний. Была честь, которая превыше любых желаний…

Передо мной стоял мужчина, который тысячи раз шел на смерть. И шел без колебаний. Как тогда, по краю крыши, когда думал, что спасает одну ненормальную… А сейчас он готов был изменить себе. Но неимоверным усилием воли все же удержался на грани… и платил за это болью и отчаянием. И мы оба были заложниками чести и этой невыносимой, пьянящей, сводящей с ума близости.

Дир, кажется, сам до конца не осознавая, что делает, шагнул назад, продолжая смотреть мне в глаза.

– Спокойной ночи, Ким, – повторил он снова. Получилось рвано, хрипло. – Иди, пока я не забыл, кто я. И кто ты.

Эти слова разрезали окутавшую нас ночь на до и после. Они были куда откровеннее поцелуя на кухне. Потому что тот кружил голову. А услышанное сейчас перевернуло что-то в моей душе.

– И тебе, Дир, – все-таки выдавила я, и, не глядя, толкнула спиной дверь, и вошла в комнату затылком вперед, продолжая смотреть на инистого, который тоже не отрывал от меня взгляда.

Несколько шагов наугад, пятясь. Расстояние – все дальше. Щемящее чувство, что мы оба упустили мгновения счастья, – все больше.

Первой не выдержала створка. С тихим скрипом, гонимая сквозняком, она начала медленно закрываться, чтобы в итоге удариться о косяк.

Дверь захлопнулась. А у меня вдруг возникло чувство, что не я одна такая… со странностями, сейчас стою и пялюсь на резной мореный дуб. С той стороны створки стоит еще один псих, который тоже гипнотизирует закрывшийся вход.

Соблазн был велик. Просто огромен. А я – всего лишь слабая девушка. Как могла устоять? Конечно, никак! И на цыпочках приблизилась к двери. Дотронулась до нее и… на миг показалось, что через толщу створки я ощутила тепло руки Дира. Словно он точно так же прижался ладонью к дереву с той стороны.

Миг. Второй. Третий… Сердце отсчитывало удары. Не заполошно, но пронзительно… И почему именно он? Не какой-нибудь адепт, который не скован такими принципами морали и долга… Все было бы куда проще!

С такими мыслями я отняла руку и пошла к постели, которая уже меня заждалась, в отличие от Вильды. Ба продолжала мирно почивать вместе со своим прахом, и это радовало. Хотя бы не будет лишних вопросов… Зато, как выяснилось, вместо этого были лишние сны. В которых Дир все же наплевал на все правила и принципы. И никаких рек, палат реанимации. И впервые я о таком раскладе не жалела.

Утро наступило слишком быстро и слишком ярко. Я проснулась с ощущением, что меня переехало несколько повозок, запряженных троллями. Но кофе – густой, черный и обжигающе горький, придал сил. Чашку с этим напитком Нидоуз – вновь собранный, молчаливый и сдержанный, будто мне абсолютно все (а не часть оного!) случившееся между нами приснилось, – предложил мне за завтраком.

Я молча выпила ту, не рискнув пробовать овсянку и сдобу, тарелки с которой так же стояли на столе. Не то чтобы опасалась мести повара. Просто все еще была сыта ночным перекусом.

А после окончательно настал новый день, и его нужно было как-то жить. Так что мы отправились в академию. Хотя одному упорному магу стоило бы отлежаться, но нет…

Видимо, это была месть. Раз я провожала его до дома, то он меня – до учебы…

Мы ехали в карете, и молчание в ней было таким густым, что его можно было резать на куски и продавать вразвес. Дир сидел напротив, казалось, погруженный в какие-то свои мысли, но стоило мне посмотреть в окно, как я чувствовала на себе мужской взгляд. Но я делала вид, что не замечаю ничего.

Инистый об этом, кажется, догадывался. Но тоже принял правила моей безмолвной игры в симуляцию нормальности и ничего не говорил. Да и любые слова были бы в этот момент лишними. Мы оба все понимали и без них. А еще – друг друга. И от этого было особенно тяжело. Больно осознавать, что ты нашел душу, которая говорит с твоей на одном языке, но не можешь быть рядом. Потому что есть правила внешнего мира. И один инистый, будучи человеком чести, их не переступит…

Но именно за то, что Дир таким был, я его и полюбила. Да, именно полюбила. Вымышленного и самого настоящего из всех. Это я сейчас поняла отчетливо.

Того, чьи посеребренные ранней сединой виски этим утром золотило рассветное солнце. Его лучи выхватывали из полумрака кареты профиль инистого: резкую линию скул, шрам, упрямо сжатые губы, которые вдруг произнесли:

– Я выйду здесь, а ты оставайся…

– Но ведь мы не доехали еще до академии? – не поняла я, нахмурившись.

– Не хочу, чтобы молодую незамужнюю девушку видели выходящей из кареты вместе с холостяком. Слухи порой острее любых ножей и могут исполосовать даже чистейшую репутацию в клочья.

После этих слов Дир, не дожидаясь ответа, приказал кучеру притормозить и спрыгнул на мостовую. А экипаж тут же тронулся. Я и возразить не успела!

Оставшийся путь до ворот я проехала в одиночестве, пытаясь разобраться в себе. Внутри меня за эту ночь так все перепуталось: и чувства, и мысли, и желания, и цели, и сила, и слабость, и даже любовь.

А ба так благополучно и проспала этот мой внутренний катаклизм, уверенно переходящий в стадию армагеддона по имени Дир.

Вот только стоило помянуть Вильду, как та и проснулась. Точно лихо. И не пожелала сидеть тихо.

Из сумки, которую я прижимала к боку, донесся недовольный шепот:

– Внучка, кажется, наши планы меняются, – выдала она, едва узнала, где мы сейчас и куда направляемся.

– Мы больше не ползем… в смысле не идем на кладбище? – уточнила я.

– Никаких погостов, – фыркнула ба, когда экипаж остановился перед дверьми академии. – Нам надо в учебное хранилище. Кое-кого найти среди адептов или выпускников…

– С чего вдруг такая перемена? – удивилась я.

– Да кое-кого…

Ба не договорила: мальчишка, ехавший на запятках кареты, едва та затормозила, успел спрыгнуть и потянул дверь, чтобы открыть ее. Так что пришлось мне умолкнуть, а Вильде – срочно ретироваться в сумку, а после – нам обеим выйти и влиться в толпу адептов, спешивших на занятия.

Только все то время, что я шла к учебному корпусу, меня не оставляло ощущение взгляда в спину. Не выдержав, обернулась. Никого, кто бы пялился в упор. Разве что ворон на ветке. Причем вид у него был такой… мрачно-вороватый, как у матерого преступника. Да он даже клювом поводил так, словно прикидывал: а не спереть ли побольше воздуха для очередного вдоха.

Впрочем, суета вокруг вынудила выкинуть подозрительную птичку из головы, тем более и так было о чем подумать. О ком. Хотя и его образ я настойчиво гнала прочь, но он, в отличие от вранового, отказался уходить. Помимо воли вспоминала тепло мужских рук, голос, спокойный в своем отчаянии, и вкус мяты и грозы на губах…

Удалось на время забыть обо всем этом, когда началась лекция по картографии, что проходила в аудитории западного крыла главного корпуса.

Преподаватель, магистр Орвин, оказался невысоким, жилистым мужчиной со взъерошенными седыми волосами и абсолютно разными глазами. Один из них был белесым, словно затянутым молочной пеленой, точно был мертвым. Лишь по тому, как порой он косился куда-то, можно было догадаться: нет, все же живой. Зато второе око было с ярко-алым зрачком и успевало увидеть все и всех.

Профессор, читая лекцию, не сидел за кафедрой, а расхаживал между рядами, порой опуская ладонь на чью-то парту и барабаня по ней, а когда ему случалось что-то спросить у адептов, то мог и вовсе заглянуть под стол. Видимо, на тот случай, если под ним вдруг спряталась какая-нибудь бестия. Ведь никогда не знаешь, где может повезти. Но пока профессору удача не улыбалась, и он обнаружил один раз всего лишь Молика – рослого детину, который каким-то немыслимым образом умудрился слезть под парту, прячась от вопроса преподавателя…

– Юноша, вылезайте, там ничего интересного нет, – выдохнул Орвин и, ловко подцепив за ухо Молика и потянув то вверх, извлек и всего детину из его укрытия. Когда парень распрямился, оказалось, что макушка магистра приходится адепту по грудь. Но Орвина это ничуть не смущало. – Очертите нам, пожалуйста, рубежи своих знаний и не стесняйтесь, покажите нам путь от Товийских топей до мыса Расхи, – произнес магистр и щелкнул пальцами.

Тут же огромная, мерцающая карта материка всплыла в воздухе посреди аудитории, вращаясь медленно и величественно. Горы на ней поднимались рельефными гребнями, реки синели и искрились настоящими водными потоками, а леса средней полосы желтели и облетали…

Молик, помявшись, неуверенно подошел к изображению и ткнул фигурально пальцем в небо (кажется, он скорее угадал, где топи, чем знал их расположение наверняка), а по факту – в темно-зеленое пятно. После чего и повел указательным по карте, чертя прямую линию до побережья. То, что при этом пришлось пересечь горный хребет с пиками ледников, парня не смутило.

Магистр, глядя на этот путь, приподнял одну бровь и поинтересовался:

– И каково же расстояние пути при вашем варианте? Если длина начерченного вами отрезка составляет семь дюймов, а масштаб карты – сто километров на один дюйм? – по-отечески поинтересовался преподаватель.

– Сто… и сто… и еще сто… – начал загибать пальцы Молик.

– Может, проще умножить? – предложил профессор.

И тут адепт нервно сглотнул. Не иначе ему потребовались знания из раздела высшей математики…

– Семьсот, – выдохнула я бедолаге.

Впрочем, на помощь поспешила едва ли не половина аудитории. И общими усилиями Молик выдал преподавателю нужную цифру. Только на этом его мытарства не закончились.

– Адепт, а вас не смущает, что при таком коротком варианте пути ваш отряд станет как минимум обедом для горных троллей? Хотя, с учетом ущелий, обрывов и отвесных скал, до них вы, скорее всего, не дойдете, сорвавшись в какую-нибудь пропасть раньше…

В аудитории послышались сдержанные смешки. Но все они смолкли, едва Орвин произнес:

– А теперь – задание на зачет! Перечертите на ваши листы карту Варийской возвышенности и проложите от Зеленовельского выселка, что на ее окраине, до долины водопадов самую безопасную тропу. Времени – до конца занятия.

Я лишь тяжело вдохнула. Рисование никогда не было моей сильной стороной. Механически потянулась к перу и бумаге, но мысли мои были далеко. Я видела не мерцающие линии карты, что зависли перед нами, а серебристые всполохи в глазах Дира. Не горные хребты, а резкую линию его скул. Не синие ленты рек, а инистые пряди.

«Он сейчас где-то здесь, в этих же стенах, – подумалось вдруг. – Вспоминает ли он меня, как я его? Думает ли он обо мне? Жалеет ли о своем решении? Или уже выкинул одну сумасбродную адептку из головы?»

Мое перо замерло над листом. Рука так и норовила вывести на бумаге вместо высоких пиков мужской профиль. Но… Воля была не только у одного героичного и победоносного мага. Я тоже смогла взять себя в руки и мужественно совершить страшное. Потому как именно такой и получилась моя карта. Ужасной.

– Зато правдоподобно…

Тихо прошептала из сумки Вильда, когда я начала прикидывать, какой бы маршрут проложить, чтобы тот был безопасным. И выходило, что никакой. Ибо на каждом из вариантов я после некоторых размышлений ставила крест. И пусть тот был на бумаге, но все равно чем-то напоминал надгробный. Мой. Вернее, моего зачета.

– Что, не получается пройти в это гиблое место? – иронично уточнила меж тем ба.

И в ее тоне я почуяла подвох, как порой акула чует каплю крови, а моя мама – что я забыла пообедать.

– Гиблое – потому что никто до него не доходил? – уточнила я.

– Смекаешь, внуча, – хмыкнула ба.

– Откуда же тогда карта взялась… – протянула я и осеклась. В этом мире карет и магии я как-то привыкла, что нет благ цивилизации таких, как аэроснимки. Но драконы-то были!

Открыв для себя эту простую истину, я смело начертила пунктир над перевалом, выбрав хребет пониже, где ущелий с их непредсказуемыми воздушными потоками поменьше. О последних я знала не понаслышке: доводилось школьницей гостить у бабушки Ануш и на себе испытать порывы горно-долинных ветров.

Проложив маршрут по методе Молика, пририсовала по его ходу дракона с разинутыми крыльями и подписала снизу карты: «Только воздушным путем» и свою фамилию.

Едва вывела последнюю литеру, как раздалось:

– Сдаем, что у вас получилось!

Я, как и остальные, положила свой лист в стопку, и магистр, мазнув по нему взглядом, вдруг взял мой рисунок и, пристально посмотрев на него, поинтересовался:

– Адептка… – профессор глянул на мою фамилию в углу корявой карты и уточнил: – Бросвир… Не припомню вашу фамилию среди драконьих родов.

– У меня нет крыльев. Только голова, – отозвалась я.

– И похоже, она у вас стоит чешуи и хвоста у некоторых, – хмыкнул Орвин, кивком дав понять, что разговор окончен.

Я же развернулась к двери, следом за остальными адептами, и собралась уходить, когда услышала бормотание за спиной:

– А этот курс не безнадежен. Человек – а проложила единственный точный и безопасный путь, по которому и из драконов-то мало кто летал…

Еле удалось сдержать усмешку. А наш преподаватель тот еще жук, оказывается. Сначала разнес Молика, чтобы утвердить в адептских умах догму: путь должен быть в обход и по земле, а потом дал обратное задание. Видимо, чтобы умы не закостеневали и учились мыслить во всех плоскостях.

Кажется, Вильда пришла к такому же выводу и, едва мы вышли из аудитории, одобрительно хмыкнула.

– Неплохой мужик, этот ваш магистр. Надо же, долина водопадов… О ней и в мое-то время мало кто слышал. А уж сейчас и подавно…

– А чем она так примечательна, кроме своей недосягаемости? – уточнила я.

– Водопадами, – как само собой разумеющееся выдала ба. – Говорят, там когда-то был драконий оплот – прекрасный замок. Но, как по мне, он – такая же сказка, как и горный великан. Просто эта долина – место силы для крылатых, их колыбель, куда не ступала нога ни одного человека. По легендам – прекрасная… – вздохнула призрачная и, посуровев, добавила: – Только нам с тобой не до сказок. У нас суровая реальность. И месть!

Последним словам ба вторил удар колокола, ознаменовавший начало нового занятия. На этот раз по бестиологии. Лекцию вел профессор Дроуз, и был он явно не теоретиком… Худощавый, в колете и сапогах, с целым арсеналом манков и зачарованных веревок на поясе. Его мальчишески-любопытные глаза под седыми бровями скользнули по адептам оценивающе и чуть насмешливо.

И, что-то мне подсказывало, этот маг из породы тех, кто при виде опасной реликтовой твари, которая во всех фолиантах подписана как: «Дюже страшная, рекомендовано не встречаться, а если довелось – то бежать!» – обязательно схватит ее. Хотя бы ради того, чтобы проверить, из-за чего та столь грозна. Причем мало того, что цапнет, но еще и умудрится сделать это так, чтобы бестия не цапнула в ответ! А потом обездвижит ее, свяжет и будет совать в нос каждому встречному-поперечному, чтобы и те восхитились этой прелесть какой гадостью.

Благо пока была лекция, и мы вынужденно восхищались хелицерами и педипальпами исключительно теоретически. Скрипя перьями и скрепя сердца, наполненные если не искренним отвращением к пустынной йрывке.

На миг представила себе, как могла бы проходить практика нашей группы под руководством Дроуза… Воображение враз нарисовало топи, где на много миль вокруг ничего съестного, кроме нас. На этом я решила, что лучше не загадывать наперед, а разбираться с проблемами по ходу, да и раньше времени в зубы не заглядывать. Вот когда положат челюсти бестии на парту, тогда и буду описывать число клыков и резцов, составляя формулу.

А пока же – слушать и выводить литеры на бумаге и запоминать-запоминать-запоминать… Ибо своей любовью к бестиям Дроуз добился главного: мы все отлично усвоили, что без знания его предмета нам не выжить. А выводок жалохвостых гигантских хвасин может быть поопаснее вооруженного отряда троллей.