Глава 14

Думал я не больше секунды, услышав топот ног Павла за спиной, нырнул под прикрытие полога. Помощник следователя снова приложил палец к губам и выглянул в щелочку. Я немедленно пристроился рядом. Павел остановился, суматошно оглядываясь. В конце концов топнул ногой, плюнул в сердцах, развернулся и направился обратно к своим дружкам.

— Митяй, — первым представился помощник следователя и протянул мне руку.

— Ты за мной следишь? — не отвечая пока на рукопожатие, спросил я.

— Да, — кивнул он, даже не попытавшись отрицать. — Хотел тебя тогда еще догнать, после конторы, но ты быстро утек.

— И зачем же? — спросил я.

Открытое лицо парня мне скорее нравилось. Но ясный взгляд и обаятельная улыбка — это еще не повод бросаться с распростертыми объятиями.

— Поговорить хотел, — ответил Митяй, все еще не опуская руку. — Я веду следствие по делу господина Полотно.

— А полномочия у тебя есть допросы вести? — усмехнулся я.

— Подловил, — он немного грустно улыбнулся в ответ. Во время всего нашего разговора я внимательно наблюдал за его лицом, насколько это было возможно в неверных отблесках ламп и факелов, бросающих причудливые тени как на самого парня, так и на деревянные укосины, на которых держалась сцена. Глаза не бегают, лицо спокойное, как у человека, совесть которого кристально чиста. Что опять же, ничего не доказывает. Знавал я жуликов, которые выглядели наивными агнцами. Но если в каждом новом человеке видеть врага, недолго и параноиком сделаться. Кроме того, учитывая контекст… Я встречал этого парня дважды — в больнице у постели бесчувственного Александра Сергеевича. И в конторе, когда тот расспрашивал Сергея Аполлоновича про тот же самого Александра Сергеевича. И на вид ему примерно как и мне. Разве что ростом повыше и в плечах пошире.

— Аркадий, — представился я и пожал руку в ответ. — Так о чем ты хотел меня спросить?

— Что за дело вы ведете с господином Полотно? — быстро спросил он, и взгляд его сразу стал цепким.

— Я не могу давать показания по сему вопросу, согласно статье 404 гражданского судопроизводства, — с легкой усмешкой ответил я. Строго говоря, на меня эта статья пока что не распространялась, но мне хотелось увидеть, как отреагирует Митяй на такой ответ.

— Это присяжных поверенных касается, — сказал он. — А тебе лет-то сколько?

— Подловил, — усмехнулся я.

— Послушай, вообще-то мне никто не поручал вести это дело, — вздохнул он. — Строго говоря, дела вообще никакого нет. Герман Петрович приказал отписаться, что, мол, несчастный случай и в архив сунуть. Неохота ему, видишь ли, возиться. Мол, только ноги зря бить. И статистику портить. А я подумал, что какой-то очень уж странный это несчастный случай. Помощник поверенного вдруг ни с того, ни с сего, за три дня до суда напивается в дыминушку и портфель свой теряет.

— А про суд откуда знаешь? — уточнил я.

— Так на канцелярии завсегда расписание заседаний висит, — Митяй махнул рукой куда-то в сторону. — Сходил да посмотрел, делов-то. Еще и доктор тот молодой масла в огонь подлил, когда кричал, что водку ему в рот уже бесчувственному заливали. Значит напал на него кто-то. И бумаги отнял. А Емельянов твой свистел, как сивый мерин насчет того, что Полотно за воротник закладывал.

— По глазам определил? — легонько поддел его я.

— Так ты же ему в это и ткнул! — воскликнул он. — А он сразу аж с лица сбледнул, когда ты про лжесвидетельство сказал. Я потому за тобой и шел тогда, думал, что ты сам со мной поговорить хочешь, а ты утек! Так что это за дело такое?

— Не имею права разглашать… — покачал головой я.

— Тьфу ты, пропасть… — сморщился Митяй. — Все ты имеешь! Кобенишься только… Тебе что, хочется, чтобы те, кто Полотно по башке стукнул, безнаказанными остались? Помереть ведь тот может, если еще не помер.

— Вот уж нет, — проговорил я, покачав головой.

— Тогда чего же ты молчишь, как рыба? — возмущенно всплеснул руками Митяй. — Я же хочу их на чистую воду вывести! Если этого не сделать, они и дальше будут безнаказанно шляться! И черт знает что еще понаделают!

И тут я не смог подавить смешок. Я вовсе не над горячностью парня смеялся, и даже не над абсурдной ситуацией, когда очень серьезный разговор ведется не в кабинете, а под кое-как сколоченной сценой в балагане. Под прикрытием потрепанной рогожки. И еще над узнаванием. Как же знакомо! Когда ты идешь осторожно, продумывая каждый шаг, читая между строк документы, стянутый множеством правил и ограничений. И сыскарь, не стесняющийся переть напролом и строить смелые версии.

— Я разве что-то смешное сказал? — обиделся Митяй, и снова стало заметно, что лет-то ему совсем еще немного.

— Нет, — я покачал головой. — Я про свое.

— Так расскажешь, кому твой Полотно хвост прищемил? — прищурился Митяй.

— Прости, но пока не могу, — я покачал головой. Даже немного с сожалением. Потому что он копал в том же направлении и пришел к очень близким выводам. Тем самым, на которые взрослые и многоопытные товарищи предпочли закрыть глаза, чтобы «зря ноги не бить».

Открытой лицо Митяя потемнело.

— Значит ты тоже считаешь, что это нападение можно в нужник спустить, да? — он крепко сжал зубы, на скулах заходили желваки. — Я-то думал, что тебе не все равно, что ты тоже хочешь… А, да что с тобой говорить…

Митяй сделал движение, чтобы выбраться из-под сцены.

— Стой, — я придержал его за плечо. — Ты меня не дослушал.

— Ну, — буркнул Митяй, глянув на меня исподлобья.

Я еще раз всмотрелся в его лицо. Нет, не играет. Такое обостренное чувство справедливости, помноженное на юношеский максимализм вот так запросто не сыграешь.

— Пока не могу, — сказал я и снова покачал головой. — Дай мне еще два дня.

— Тогда все расследование протухнет, — усмехнулся он. — За два дня любые улики можно замести.

— А если ты прямо сейчас в это дело вломишься, то раньше времени преступников спугнешь, — сказал я.

— Так и думал, что ты что-то знаешь! — глаза Митяя снова заблестели. — Я, брат, нюхом чую таких как ты. Тоже ведь вцепился, как клещук. И у этого твоего Аполлоновича как кость в горле торчишь, да?

Я молча усмехнулся.

— Да я и сам такой, — хмыкнул он. — И Герман Петрович от меня белугой воет. А отделаться не может, потому что дядька мой меня к нему приставил и приказал уму-разуму научить. Что хитро смотришь? Племяш я исправнику нашему, Афанасию Никитичу. Сестры его непутевой байстрюк. Так-то…

Мне снова захотелось засмеяться. Да уж, встретились два одиночества.

— Вот что, Митяй, — сказал я. — Говорить я сейчас и правда не могу. Но через два дня смогу.

— А как же эта твоя статья? — иронично хмыкнул он. — После суда ваш брат разве не должен тоже помалкивать?

— Все верно, — кивнул я и не стал продолжать. — Где мне тебя искать?

— Так на Рябиновой же, — пожал плечами Митяй. — Не знаешь, где исправник наш живет? Над флюгером его весь город потешается, — он вздохнул. — Лицемерие одно сплошное. Как в лицо, так лебезят и мелким бесом рассыпаются, мол шедевр, Афанасий Никитич. А как мимо проходит, так «Срамоту какую на крышу повесил, смех, да и только…»

— Поболтал бы я еще с тобой, да пора мне, — сказал я. — Найду тебя через два дня.

Прежде чем выбраться, я выглянул в щелочку. Павла на горизонте не наблюдалось, вот только стемнело уже практически полностью. До больницы придется наощупь практически пробираться.

— Бывай, — чуть разочарованно махнул рукой Митяй.

Под козырьком земской больницы горел тусклый фонарь, заливая ступени маслянисто-желтым светом. Я поднялся на ступени. Ушибленное колено побаливало, поскользнулся на подмерзшем склоне. Но на такую мелочь я уже не обращал внимания. Толкнул дверь. Заперто. Ну да, на улице уже стемнело, часы приема закончились.

Я постучал, но дверь отозвалась так глухо, что вряд ли кто-то услышал.

Должно же здесь быть…

Вот ведь суматошный день. Даже не сразу заметил рычажок звонка сбоку от двери. Я нажал его, и где-то внутри раздалось металлическое дребезжание.

За дверью раздались шаркающие шаги, потом звук отодвигаемого засова.

— У вас срочное⁈ — из-за двери высунулась пожилая сестра и сунула мне почти в лицо керосиновую лампу-молнию. — Ох, батюшки! Что стряслось у тебя?

— Да, срочное! — быстро ответил я. — Операция уже закончилась?

— Это которая голову-то резали? — спросила сестра. — А ты что ли сынок его?

— Да! — быстро соврал я.

— Ох, батюшки… — сестра распахнула дверь, впуская меня в знакомые уже сени с каменным полом. Больничные запахи тут же обступили меня. От этого густого коктейля из карболки, эфира, сырости, немытого тела и еще множества знакомых и незнакомых веществ у меня заломило в висках.

— Вот только что закончили, слава богу, — сказала она, спеша по мрачному темному коридору. Лампа выхватывала из окружающего мрака то край каталки, то топчан, на котором кто-то спал, тяжело и хрипло дыша, то металлическую стойку.

— Вообще-то не положено ночью никого пущать, — негромко бормотала сестра. — Но мы все равно пущаем. Родной человек рядом лечит почище всех этих пилюль. Правильно я говорю?

— Да, конечно, — сказал я. Из приоткрытой двери палаты, мимо которой мы проходили, раздался долгий и мучительный стон.

Но сестра вела меня все дальше и дальше, коридор казался совершенно нескончаемым.

— Вот туточки подождите, сейчас они выйдут, — сказала мне сестра, усаживая на простую деревянную скамью перед высокой двустворчатой дверью. Стекло с той стороны занавешено белой тканью, сквозь которую пробивался довольно яркий свет.

Я присел, вытянул гудящие ноги.

Ждать пришлось еще примерно четверть часа, которые показались мне вечностью.

Потом наконец яркий свет померк, словно часть светильников выключили. За дверью раздались шаги, потом дверь скрипнула. На пороге показался доктор Лебедев, с пустым и невыразительным от усталости лицом. Он механическими движениями вытирал руки. За его спиной маячил молодой доктор. Растрепанный, глаза красные и безумно-восторженные. Закатанные рукава в свежих кровавых пятнах.

— Как Александр Сергеич? — спросил я, вскочив им навстречу.

— Вот же неймется вам… — фыркнул Лебедев.

— В операционном смысле всё прошло хорошо, — срывающимся голосом проговорил молодой доктор. — Доктор Лебедев… отлично справился. Несмотря на… Николай Степанович, я еще раз нижайше прошу прощения. Если бы не вы…

— Если бы мы промедлили ещё сутки, наступило бы вклинение ствола, и он скончался бы, не приходя в память, — как всегда монотонно проговорил Лебедев. — А так, милостью Божьей и карболовой кислотой, он будет жить.

— Когда с ним можно будет поговорить? — спросил я.

— Сейчас он в глубоком эфирном наркозе, — сказал Лебедев. — И ещё часа два-три будет без сознания. Потом наркоз отпустит, но он не проснется так, как вы или я просыпаетесь ото сна. Скорее всего, он начнёт приходить в себя только к утру, быть может, к рассвету. Алексей Михайлович, вы что-то говорили насчет кипятка и бутербродов?

— Да-да, Николай Степанович, пойдемте в мой кабинет! — засуетился молодой доктор.

Он провел нас в самый конец коридора, в тесную каморку за аптечным шкафом, где пахло лизоформом и восковой бумагой.

Оба доктора по очереди описывали мне, каковы прогнозы у Александра Сергеевича.

Не особенно они были радостными, конечно.

Сама операция прошла успешно. Но каковы последствия травмы, еще только предстоит выяснить.

Скорее всего, он не вспомнит ни сам момент нападения, ни несколько дней до него.

А в худшем случае с ним придется заново знакомиться.

Если поднимется температура в ближайшие дни, то увы, все плохо. Второй операции он не переживет.

Чтобы хоть сколько-то прийти в себя, ему потребуется не меньше двух недель.

— Первые сутки он будет в так называемом сопорозном состоянии: станет реагировать на боль, откроет глаза, возможно, будет стонать, попытается схватиться за повязку, но сознание будет спутанным, — говорил молодой доктор, иногда бросая смущенные взгляды на Лебедева. Но тот не мешал. — Он вас не узнает. Будет нести околесицу, называть чужие имена, хвататься за воздух. Это нормально, не пугайтесь и не трясите его. Мозг — орган нежный, он должен заново привыкнуть к тому, что на него ничего не давит.

Юный врач как будто чувствовал смущение за что-то, что случилось в операционной. Впервые ассистировал на операции?

— Я побуду с ним до его пробуждения, — сказал я.

— Нет нужды, — запротестовал молодой доктор. — С ним все время будет сиделка. Кроме того, если вы рассчитываете, что сможете узнать у него, когда он проснется, кто именно ударил его по голове, то я же уже сказал, что ретроградная амнезия…

— Аркадий прав, Алексей Михайлович, — прервал своего молодого коллегу Лебедев и положил руку поверх моей руки. — Идите к нему. Сидите у постели. Держите за руку. Когда он откроет глаза, он, может быть, ничего не поймёт, но он должен увидеть человеческое лицо, а не больничный потолок. Это лучшее лекарство, которого нет в аптеке.

Я сидел у кровати Александра Сергеевича, сжимая его холодные пальцы. Несмотря на тягостную атмосферу больницы и тяжелый запах, голова моя работала ясно, как никогда. Пламя одинокой свечки почти не освещало лицо моего начальника, только закрывающая голову повязка белела в темноте.

Я перебирал в голове наши с Прасковьей Андреевной слабые места.

Утром она отнесет в суд свое прошение.

В тот же день или на следующий в контору должна прийти повестка на мое имя.

Возможно, Сергей Аполлонович попытается мне как-то помешать.

Он явно нервничает, а поэтому делает ошибки. Оговорил Александра Сергеевича, заявил вдове, что контора не будет ее защищать. Возможно, теперь он попытается меня запереть… Надо учитывать этот момент.

Теперь Кузнецов. На Александра Сергеевича напали как раз в ту ночь, когда он пошел второй раз разговаривать с Кузнецовым.

И я до сих пор не знаю, чем именно завершилась их беседа. Согласился ли Кузнецов раньше времени не поднимать шум?

Это самый важный момент. Завтра утром в первую же очередь это нужно узнать. Потому что от его ответов зависит наша с Прасковьей Андреевной стратегия.

Пальцы Александра Сергеевича чуть сжались.

Я поднес свечу поближе, освещая его лицо. Но глаза его все еще были закрыты.

Про наши дальнейшие дела — про Сычева, Морозова, игорный притон, новую вывеску на лавке и даже про Митяя, я сейчас не думал. В первую очередь нужно добиться того, чтобы вдова выиграла свое дело.

И это нужно не только как первый шаг в деле шайки «кукловодов». Я должен выиграть этот суд! Александр Сергеевич не был моим родственником или хорошим другом.

Но за это короткое время он стал для меня самым, пожалуй, близким человеком.

Победить в этом деле — это вернуть ему доброе имя и репутацию, которую Сергей Аполлонович вместе со своими жуликоватыми дружками сейчас так старательно мажут грязью.

Небо за окном начало светлеть. Александр Сергеевич глубоко вздохнул, пальцы его сжали мою руку, он пошевелился. Веки дрогнули и медленно моргнули. Глаза открылись, взгляд заметался из стороны в сторону. Голова дернулась, и Александр издал долгий мучительный стон.

Тут же дверь распахнулась, и в крошечную одиночную палату вбежала сестра милосердия.

— Александр Сергеевич, вы меня узнаете? — негромко проговорил я, склонившись над ним.

Несколько секунд взгляд его был бессмысленным и полным боли.

— А…Аркаша? — с трудом разлепив губы, проговорил он.

Стало ли мне легче на душе в этот момент? О, да! Прямо камень свалился!

— Александр Сергеевич, вы в больнице, — сказал я. — Вам сделали операцию, но сейчас уже все закончилось.

Губы Александра Сергеевича зашевелились, как будто он пытался что-то сказать. Но потом взгляд его снова стал бессмысленным и заметался из стороны в сторону.

Но я не выпустил его руку из своей.

— Мне пора, — сказал я. — Я хотел убедиться, что вы пришли в себя. Знаю, что вы сейчас не понимаете, о чем я говорю, но обещаю, что доведу наше дело до конца.

Его пальцы снова сжались на моей руке, как будто где-то там, в глубине спутанного сознания он понял, о чем я ему говорил.

После чего я позволил сестре отодвинуть меня от кровати Александра и направился к выходу.

В дом я вернулся не через главный вход, а перемахнув через забор. Тщательно умылся у колонки. Ощущение было такое, что тяжелый больничный дух насквозь пропитал одежду, волосы и даже кожу. Ложиться спать смысла уже не имело, так что первым делом я сунулся на кухню к Пелагее. После хлопотного вчерашнего дня и бессонной ночи ощущение было такое, что желудок прилип к позвоночнику.

— Сергей Аполлонович ругаться будет, — тихо сказала Пелагея, нагребая мне в миску пшенную кашу. — Виданное ли дело, ночевать не явиться⁈ Они вчера до полуночи, считай, тебя ждали.

— Пусть ругается, — усмехнулся я.

— Ох, доскешься ты, Аркашка, — сердобольно вздохнула Пелагея. И отрезала мне два куска пирога вместо одного. — Волновались же они! Думали, что может с тобой случилось чего… Сергей Аполлонович хотел даже к исправнику бежать.

— Чего ж не побежали? — прожевав, спросил я.

— Мне не докладывались, — снова переходя на сварливый с сердобльного отозвалась Пелагея.

Я быстро дожевал свой завтрак и вышел обратно во двор. Федьки у колонки не было. Дрыхнет, наверное, после вчерашних увеселений.

Дожидаться его я не стал, сам объявится, как сможет.

Направился сразу в контору.

Сергей Аполлонович поднялся со стула сразу же, как я вошел. Вид он имел грозный — брови сведены, ноздри раздуваются.

— И как это понимать, Аркадий Ильич⁈ — дрожащим от гнева голосом проговорил он. — Совсем взрослым себя уже считаете? Где вы пропадали⁈

— Не ваше дело, — резко и с развязной ухмылкой ответил я.

— Да как ты смеешь так со мной разговаривать⁈ — повысил голос Сергей Аполлонович. — Мальчишка! Да ты должен по струнке ходить и глаза в пол держать! Кто дал тебе право самостоятельно решать, когда уходить, когда приходить⁈

— Никто не давал, я сам взял, — я прошел мимо него и сел на свое место. Развалился, копируя позу Павла.

— Где ты был всю ночь? — грозно навис надо мной Сергей Аполлонович. — Ты понимаешь, что я могу тебя в любой момент вышвырнуть отсюда?

— Вряд ли, — я пожал плечами. — Вам самолюбие не позволит признать себя ни на что не годным опекуном.

Я старательно играл взбунтовавшегося подростка. Намеренно расслабленная поза, кривая улыбочка, самоуверенный тон. Пусть Сергей Аполлонович злится. Когда человек злится, он становится не способен логически рассуждать.

— Это просто неслыханно! — на лице Сергея Аполлоновича проступили красные пятна. — У тебя есть обязанности! И я требую, чтобы ты их соблюдал!

— А то что? — приподняв бровь, спросил я.

— Ах ты… Ах ты… — руки Сергея Аполлоновича затряслись.

Пожалуй, достаточно игр. А то как бы его удар не хватил на нервной почве. Пора было переходить к более насущным вопросам.

— Сергей Аполлонович, а что же вы мне не сказали, что Никита в Заволжск вернулся? — все еще нахально улыбаясь, спросил я.

— Какой еще Никита⁈ Что ты мне тут… — Сергей Аполлонович широкими шагами пересек контору и схватил хрустальный графин с водой.

— Да Кочкин же, — все с той же улыбкой уточнил я. — Заперли меня здесь, как в тюрьме. Ни погулять, ни с друзьями повидаться…

Услышав эту фамилию, Сергей Аполлонович замер и побледнел.

И медленно-медленно повернулся ко мне.