Глава 18

Доктор кашлянул в кулак и переступил с ноги на ногу. Склонил голову, словно пряча понимающую усмешку.

— Да, сударыня, я. Видите ли, человеческая память несовершенна, я писал его спустя несколько дней после смерти вашего супруга, на бегу, между вызовами. Допускаю, что формулировка вышла несколько… небрежной. Я, безусловно, не утверждал категорически.

— Позвольте, — вдова сделала шаг вперед. — Господин председатель, я прошу огласить выписку из регистрационного журнала господина доктора.

Судья посмотрел на секретаря. Тот зашелестел бумагами, потом откашлялся и зачитал:

— 'Одиннадцатое марта сего 1888 года. Посещение больного Ведерникова И. Т. в 10 часов утра. Состояние критическое. Сознание спутанное, больной не ориентируется во времени, заговаривается…

В зале повисла мертвая тишина. Репортер заскрипел карандашом так, что на него зашикали с последних скамей. Кузнецов шумно засопел и потянулся к графину с водой, но тот был пуст.

— Как же так, Николай Степанович? В день, когда якобы составлялась та самая расписка, вы записали в журнал, что мой муж «не узнает жену», «сознание спутанное» и «на вопросы отвечает невпопад». А спустя несколько дней, «на бегу», вы уже допускаете, что он был в здравом уме и понимал значение своих действий? Где же правда? В журнале, который вы писали в тот же день, ещё не зная, что случится тяжба, или в вашем позднейшем показании?

Доктор развел руками.

— Сударыня… господа судьи… Я лекарь, а не юрист. В тот момент, когда меня попросили дать бумагу для господина Кузнецова, я рассудил: больной действительно мог изредка приходить в себя, и я не могу исключить этого полностью. Я написал: «мог находиться». Это было, так сказать, допущение из осторожности. Но журнал… журнал фиксирует то, что я видел непосредственно. Противоречие есть, признаю. Не следовало мне писать то показание в такой спешке.

Вдова повернулась к судейскому столу.

— Ваше высокородие, — начала она, и тут в ее глазах мелькнула неуверенность. Она бросила взгляд на меня. Я снова незаметно ей кивнул. Она глубоко вдохнула и продолжила. — Прошу суд при оценке письменного удостоверения господина Лебедева учесть, что оно прямо противоречит его подневной записи сделанной в день посещения больного.

Кузнецов вскочил было с места, но председатель предостерегающе поднял руку:

— Господин Кузнецов, вы получите слово для возражений в надлежащем порядке. Сядьте.

Затем председатель обернулся к членам суда. Те зашептались, прикрывая рты ладонями. Молодой судья, что сидел справа, согласно кивнул старшему. Тот, в свою очередь, наклонился к председателю и что-то коротко проговорил. Председатель снял пенсне и объявил:

— Суд постановил приобщить оглашенную выписку к делу. Выявленное противоречие занести в протокол. Оценка письменного удостоверения господина Лебедева будет дана судом при постановлении решения.

Он кивнул секретарю, и тот, обмакнув перо, принялся быстро записывать. Вдова медленно перекрестилась и опустилась на своё место.

— Господин Лебедев, — председатель снова обратился к доктору, — суд напоминает вам о присяге. Желаете ли вы дополнить или уточнить ваши устные показания с учетом только что оглашенной записи?

Доктор тяжело вздохнул и поправил сюртук. Было видно, что ему совестно.

— Могу лишь повторить, господин председатель: в присутствии моем больной находился в состоянии, которое я, как врач, не могу счесть позволяющим совершать сделки с ясным сознанием. А те свои слова… на бумаге… готов взять обратно. Поторопился, каюсь.

— Благодарю. Свидетель свободен. Пристав, пригласите следующего.

Доктора Лебедева сменил отец Василий, который с момента нашей встречи как будто еще больше усох. На вопрос о состоянии Ведерникова он отвечал предсказуемо уклончиво и обтекаемо. Но на вопросах о «глухой исповеди» ему пришлось говорить прямо.

Аптекарь на месте свидетеля был раздраженным, заявил, что ничего не помнит. Мол, смотрите записи в журнале, у вас же есть, для чего занятых людей от дела отрывать.

Зато Митька выступил практически звездно. Сначала стеснялся, а потом принялся разыгрывать чуть ли не театральную пьесу о том, как он в ночи мчался с лекарствами во второй раз.

Но его показания суд заслушал без присяги, так что внезапно проснувшийся артистизм ничего не испортил, даже в какой-то мере наоборот. Зрители на его ответах хихикали, судье даже пару раз пришлось применить свой колокольчик, призывая к тишине.

После того как Митька покинул свидетельское место, председатель перебрал бумаги и объявил:

— Суд переходит к допросу свидетелей, заявленных ответчиком. В списке значится приказчик совместного торгового предприятия покойного Ведерникова и господина Кузнецова — мещанин Тихон Савельевич Дулин. Пристав, пригласите свидетеля Дулина.

Пристав стукнул жезлом, объявил следующего свидетеля и открыл дверь. На пороге показался наш старый знакомец, тот самый, который и суетился вокруг склада, когда товар вывозили, и когда вывеску на лавке пытались заменить.

Лицо его выражало одновременно почтительность и какую-то увертливую готовность услужить. Пахло от него мятной жвачкой, которой он, видимо, пытался перебить въевшийся запах бакалейного товара. Он истово перекрестился на образ, поклонился судьям в пояс, потом обернулся к Кузнецову и отвесил еще один поклон, уже тому лично.

Председатель слегка нахмурился, но смолчал.

Пристав поднес Евангелие. Приказчик, прижав к груди картуз, который он держал в руке, звонко, почти по-дьячковски, отчеканил слова присяги. Было заметно, что он старается говорить правильно, «по-благородному», но волжский окающий говор то и дело прорывался сквозь его старания.

— Свидетель, — председатель заглянул в бумаги, — вы утверждаете, что присутствовали при составлении и подписании покойным Ведерниковым спорной расписки на имя господина Кузнецова?

— Так точно, ваше высокоблагородие. Своими глазами видел, — Дулин вытянулся, рука его дернулась, чтобы перекреститься, но в последний момент он передумал и убрал руку за спину.

— Изложите суду обстоятельства.

Приказчик шумно вздохнул, переложил картуз из одной руки в другую и начал, явно повторяя заученный рассказ:

— Дело было, стало быть, одиннадцатого марта, поутру. Господин Кузнецов позвал меня к себе и говорит: «Тихон, поедем со мной к Ивану Трофимовичу. Дело важное». Мы поехали в дом Ведерниковых. Нас провели прямо в спальню к Ивану Трофимовичу. Он лежал в постели, но вид имел бодрый. Поздоровался со мной за руку, спросил: «Как там лавка?» Я доложил. Потом господин Кузнецов показал ему бумагу — вот эту самую расписку — и говорит: «Иван Трофимович, прочти и подпиши, как договаривались». Иван Трофимович взял бумагу, сам, своими руками, развернул, прочел, кивнул и говорит: «Все верно. Подай перо». Ему подали чернильницу и перо, он своей рукой, твердо, вывел подпись. Даже, помню, чернила чуть капнули, и он промокнул промокашкой. Я стоял тут же, у изножья кровати, и всё видел. Был он при полной памяти и в ясном рассудке. Никакого помутнения.

Кузнецов, слушая этот рассказ, удовлетворенно кивал и поглаживал бороду. Он бросил торжествующий взгляд на вдову.

— Хорошо, — председатель сделал пометку. — Господин Кузнецов, вы как ответчик имеете право первым задать вопросы своему свидетелю. Желаете ли что-либо уточнить?

Кузнецов поднялся.

— Скажи, Тихон, — начал он, — ты хорошо разглядел подпись? Точно ли Иван Трофимович сам писал? Может, рука у него дрожала?

— Никак нет, Константин Егорыч, — бойко ответил приказчик. — Рука была твёрдая. Как есть, его почерк. Я этот почерк дюжину раз видал, когда он векселя подписывал и фактуры. Всё точнехонько.

— И он при тебе подтвердил, что согласен с содержанием расписки?

— Именно так и подтвердил. Сказал: «Всё верно, по-божески». И вам руку пожал.

— Благодарю, — Кузнецов сел, чрезвычайно довольный.

Председатель обратился к вдове:

— Сударыня, ваша очередь. Прошу.

Лицо вдовы закамнело. Пальцы сжали платко так сильно, что костяшки побелели. Но это был уже не страх, как в начале, а ярость.

Прасковья Андреевна поднялась. Она не глядела на приказчика; взгляд был устремлён куда-то поверх головы свидетеля, как будто она рассматривала лепнину на потолке. Голос ее звучал ровно, без тени волнения.

— Господин Дулин, вы сказали, что служите у моего покойного мужа и у господина Кузнецова… сколько лет?

— Да уж лет восемь будет, — ответил приказчик, чуть расслабляясь.

— Стало быть, вы человек доверенный. И жалованье ваше от кого ныне зависит? — она перевела взгляд прямо на него, и в этом взгляде не было ни гнева, ни угрозы, но отчего-то приказчик поежился.

— От господина Кузнецова, — признал он. — Я пока при нем состою.

— Только пока? — вдова чуть подняла бровь. — А что же будет, если суд решит дело в мою пользу и доля в лавке перейдёт ко мне? Оставит ли вас господин Кузнецов на месте, если вы не сумеете подтвердить его правду?

Дулин замялся, покосился на хозяина. Кузнецов нахмурился, но молчал.

— Я… я надеюсь, что господин Кузнецов меня не обидит, — пробормотал приказчик. — Но я говорю правду, как перед Богом.

Вдова посмотрела на меня, в глазах мелькнула растерянность. Она знала, что просто обвинять свидетеля во лжи — это не доказательство. Вопросы нужно задавать такие, чтобы он сам загнал себя в ловушку. Я вспомнил дом Ведерниковой. Через приоткрытую дверь спальни мне было видно только часть комнаты. Но кровать… Если стоять у изножья, то никак нельзя разглядеть, что там пишет человек, который на ней лежит. Высокое дубовое изножье закрывало весь возможный обзор. Она знает свой дом лучше, нужно только как-то дать ей понять, о чем спрашивать этого Дулина. Я провел рукой по бортику, отделяющему зрительские места. Прошептал одними губами слово: «Кровать!» И пригнулся так, чтобы бортик закрыл мою голову.

Вдова вздрогнула и прикрыла рот рукой. Поняла, что я ей показываю.

— У вас больше нет вопросов, Прасковья Андреевна? — спросил председатель. — Могу отпускать свидетеля?

— Есть вопрос, ваше высокородие! — звонко сказала она. — Господин Дулин, а где вы, говорите, стояли, когда мой покойный муж бумагу подписывал?

— Я же говорю: в ногах постели. У изножья.

— А постель у Ивана Трофимовича, как вам известно, дубовая, высокая, с резными шишечками, — продолжала вдова, и в зале послышались смешки, — ростом она повыше вас будет. Если вы стояли в ногах, то как же вы могли видеть, что именно он пишет? Ведь спинка кровати в изножье — сплошная, глухая…

Приказчик выпучил глаза. Он явно не ожидал такого вопроса. Судьи зашевелились.

— Я… то есть… я близко подошёл, — забормотал он. — Сбоку, стало быть. С правой стороны.

— Минуту назад вы говорили, что стояли у изножья и всё видели, — мягко, но настойчиво поправил председатель. — Так где же вы стояли, свидетель: в ногах или сбоку?

— Сбоку… да, сбоку. Запамятовал. Я подвинулся, чтобы видеть.

Вдова удовлетворенно кивнула и продолжала:

— Хорошо. Допустим, вы подвинулись. Но будьте любезны, вспомните: на чём писал мой муж? В спальне нет стола. Ему подавали дощечку для письма? Или он писал на весу?

Свидетель мучительно наморщил лоб. Кузнецов сзади него сделал страшные глаза.

— Дощечку… да, дощечку. Небольшую такую.

— Странно, — вдова пожала плечами, обращаясь к суду. — В описи вещей покойного мужа, которая производилась судебным приставом на другой день после кончины, никакой дощечки для письма в спальне не значится. Там только книга духовного содержания да стакан с водой. Может быть, вы, господин Дулин, помните, куда эта дощечка потом делась?

Приказчик отчаянно сглотнул и промямлил:

— Не могу знать… может, убрали.

Вдова посмотрела на меня. Теперь в ее глазах не осталось ни тени испуга. Только яростный азарт.

— Ещё один вопрос, — вдова остановилась и посмотрела приказчику прямо в глаза. — Вы утверждаете, что мой муж поздоровался с вами за руку и расспрашивал о лавке. Не напомните ли, какая именно новость в лавке случилась накануне?

Дулин молчал. Тишина затягивалась, становясь невыносимой. На лбу у него выступили бисеринки пота. Он переминался с ноги на ногу и уже не глядел ни на Кузнецова, ни на судей.

— Да что ж вы, Тихон Савельевич? — вдова внезапно перешла на просительный, почти ласковый тон. — Неужто запамятовали? Ведь вы же так живо всё описывали: и как он руку пожимал, и как «все верно» говорил. А о чём говорили — не упомните? Или, может быть, никакого разговора вовсе не было? Может быть, вы и в спальне-то той никогда не были, а весь рассказ ваш выучен со слов Константина Егоровича за полчаса до заседания?

— Ваше высокородие! — вскочил Кузнецов, багровея. — Это уже не вопрос, а поклёп!

— Сядьте, господин Кузнецов! — осадил его председатель. — Истица вправе задавать вопросы свидетелю. Но в дальнейшем все же не подсказывайте свидетелю ответы, сударыня.

— Прошу прощения, ваше высокородие, — вдова слегка склонила голову и продолжала все тем же ровным голосом:

— У меня, ваше высокородие, последний вопрос к свидетелю. Пусть он, коли память его не вовсе подвела, опишет нам, во что был одет мой муж в то утро. Я как жена знаю: ему подавали то, что я приготовила. Так вот, какой на нем был халат? Какого цвета?

Приказчик открыл рот, закрыл и вдруг, словно сломавшись, выпалил:

— Да не помню я! Не видал я никакого халата! Меня в спальню-то и не пускали вовсе! У дверей я стоял, в коридоре! Только и слышал, как они там разговаривали…

Зал грохнул. Мещане повскакивали с мест, кто-то засвистел, кто-то захохотал. Пристав застучал жезлом. Председатель отчаянно звонил в колокольчик.

— Тихо! Тихо! Здесь заседание суда, а не балаган! — чуть повысив голос проговорил судья и посмотрел на вдову.

— У меня больше нет вопросов, ваше высокородие, — сказала вдова и вернулась на свое место.

— Объявляется перерыв пять минут, — сказал судья.

Как только судьи удалились в совещательную комнату и за ними закрылась высокая дубовая дверь, зал заседаний, взорвался гулом. Пристав для порядка стукнул жезлом об пол и гаркнул: «Ти-и-ише, господа!» — но на этот раз его никто не послушался.

— Прасковья Андреевна, вы блестяще держитесь! — прошептал я, воспользовавшись всеобщей шумихой.

— Судья ведь на нашей стороне, верно? — проговорила вдова тихонько.

— В нашем деле заранее победу не празднуют, — сказал я. В глазах вдовы снова появился испуг, так что я поспешил добавить. — Больше половины пути вы прошли. Осталось немного. Может быть, водички попьете?

— Нет-нет, ничего не надо! — отмахнулась вдова. — У меня так все внутри сжимается, что кажется, что если я хоть на миг краткий себя отпущу, то тут же рассыплюсь на кусочки.

— Очень хорошо вас понимаю, — усмехнулся я. — Вспомните про канареек.

Разговаривая с вдовой, я не забывал наблюдать за Кузнецовым. После разгрома, который учинила вдова приказчику Дулину, он должен быть по меньшей мере, в ярости. Однако он был подозрительно спокоен. Словно в рукаве его сюртука был припрятан еще какой-то туз.

Пристав постучал жезлом по полу, призывая к тишине. Дубовая дверь скрипнула, выпуская судей обратно в зал.

Дверь совещательной комнаты отворилась, и судьи вновь заняли свои места. Зал мгновенно стих. Председатель обвел присутствующих взглядом, задержав его на бледном, трясущемся приказчике Дулине, который так и стоял посреди зала, вцепившись в свой картуз.

— Заседание продолжается, — произнёс председатель и сразу, без паузы, перешел к делу. — Суд, удалившись на совещание, определил: в показаниях свидетеля Тихона Савельевича Дулина усматриваются явные признаки преступления, предусмотренного статьями 236 и 943 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. А именно — лжеприсяги, то есть ложного показания под присягой по гражданскому делу.

Он сделал паузу. Дулин пошатнулся и ухватился за спинку свидетельского стула.

— Свидетель Дулин, — продолжал председатель сурово, — вы сами, без принуждения, в ходе перекрестного допроса признали, что не находились в спальне покойного Ведерникова в момент подписания расписки. Таким образом, вы подтвердили, что первоначальные ваши показания, данные под присягой, были заведомо ложными.

Он обернулся к секретарю:

— Занесите в протокол.

И снова к Дулину:

— Вам надлежит знать, что лжеприсяга карается по закону лишением всех прав состояния и ссылкою в Сибирь на поселение, а при отягчающих обстоятельствах — каторжными работами на срок от четырех до шести лет. Суд, однако, принял во внимание, что вы сами добровольно сознались в обмане до окончания судебного следствия, что может быть сочтено смягчающим обстоятельством. Тем не менее, преступление совершено публично, в присутствии суда и многочисленной публики, и оставлено без последствий быть не может.

По залу пробежал шепот. Дулин побелел и начал оседать, но пристав подхватил его под локоть.

Председатель стукнул колокольчиком.

— Суд постановляет: выделить из настоящего гражданского дела материалы, касающиеся лжесвидетельства мещанина Тихона Дулина, и направить их господину товарищу прокурора для возбуждения уголовного преследования. Копию протокола заседания приложить. Свидетеля Дулина, ввиду тяжести обвинения и возможности уклонения от следствия, взять под стражу в зале суда.

Приказчик рухнул на колени и заголосил, простирая руки к вдове:

— Матушка Прасковья Андревна! Прости Христа ради! Бес попутал, нужда заставила! Пожалейте, не губите! У меня детишки малые, старуха-мать…

Вдова молча и безучастно смотрела на него.

Тот бросился к Кузнецову.

— Константин Егорович, как же это? Ведь я же верой и правдой…

Кузнецов брезгливо оттопырил губу и отвернулся. Пристав подошел к приказчику, приподнял того за локоть, препроводил к выходу и сдал на руки жандармскому ротмистру, дежурившему за дверью.

— Все свидетели опрошены? — спросил председатель, когда дверь за приказчиком закрылась.

— Ваше высокородие прошу дозволить допросить еще одну свидетельницу, — громко сказал Кузнецов со своего места. — Она находилась в доме Ведерниковых одиннадцатого марта и может сообщить о состоянии покойного.

— Почему свидетельница не была заявлена ранее? — строго спросил судья.

— Лишь вчера удалось ее разыскать, — развел руками Кузнецов. — Доставить ее в суд я обязался сам.

Судьи склонились друг к другу, тихо переговариваясь. Вдова посмотрела на меня в недоумении. Я ободряюще ей улыбнулся, сам же мысленно собрался. Вот сейчас, похоже, Кузнецов и явит свой главный козырь. Вот только кто это?

— Суд определил что свидетельницу надо допросить, — объявил председатель. — Пристав, пригласите.

Пристав снова стукнул своим жезлом и громко провозгласил:

— Вызывается мещанка Никифорова Дарья Павловна!

Вот это было неожиданно! В зале зашептались, остальные свидетели принялись недоуменно оглядываться. Секретарь встрепенулся и открыл рот.

Дверь зала распахнулась, и на пороге появилась темноволосая женщина в эффектном платье в фиолетово-красную полоску. «Вы такой проказник, Сережа!» — тут же вспомнилось мне. Она приложила руки к груди и нежным контральто проворковала:

— Ах, прощения просим, господа судьи! Я опоздала, да?

Кузнецов расплылся в довольной улыбке и вальяжно развалился на стуле.