Глава 19

Председатель озадаченно посмотрел на женщину. Затем подманил двух своих коллег, они тихонько посовещались, и негромко сказал:

— Сударыня, назовите себя суду.

— Никифорова Дарья Павловна, — бархатный голос звучал негромко, но словно гипнотизировал. Мужская часть зрителей сразу подалась вперед, все кажется даже дыхание затаили. — Являюсь мещанкой из города Самара, давняя знакомая Ивана Трофимовича Ведерникова… Можно даже сказать, я была его поверенной в некоторых сделках…

В зале загомонили и зашептались. Кто-то хихикнул и отпустил вполголоса сальную шуточку.

— Тишина! — повысил голос председатель и звякнул колокольчиком. — Дарья Павловна, господин Кузнецов сообщил, что вы были в доме Ведерникова одиннадцатого марта и можете сообщить о состоянии покойного. Изложите суть сведений.

— Ах нет, — Никифорова положила руку на грудь, как бы случайно сдвинув пальцами прикрывающий декольте шелковый платок. — Господин Кузнецов имел в виду не это…

— Подождите, так господин Кузнецов ввел суд в заблуждение? — сдвинул брови председатель.

— Ни в коем случае, ваше высокородие! — пылкий взгляд Никифоровой устремился на судью, она подалась вперед. — То есть, я действительно была в доме Никифорова одиннадцатого марта. Только не этого года, а прошлого. Однако, мои сведения могут показаться суду значимыми…

Она замолчала и медленно обвела глазами зрителей. Раздался синхронный вздох зала.

— Излагайте, Дарья Павловна, — сказал судья, снял с носа пенсне и принялся протирать его платком. — А уж суд как-нибудь решит, значимы ваши сведения или нет.

— Как я уже сказала, ваше высокородие, наши взаимоотношения с Иваном Трофимовичем были весьма доверительными, — продолжила вдова, продолжая теребить изящными пальцами шейный платок, то приоткрывая глубокий вырез на платье, то вновь скрывая его. — Он часто советовался со мной касательно купеческих дел, мне многие говорили, что у меня отменное чутье…

— Можно ближе к делу, сударыня? — водрузив пенсне обратно на нос, проговорил судья.

— Да-да, я уже совсем-совсем близко, — с придыханием проговорила Никифорова, бросив на председателя томный взгляд из-под ресниц. — В прошлом годе, стало быть марта одиннадцатого числа мне вновь случилось быть проездом в городе Заволжске. А Иван Трофимович уговорил меня с ним встретиться. Он сказал, что супруга его и дети отбыли в… Да-да, я уже перехожу к сути нашей с ним беседы тем вечером. Увы, я уже не помню дословно, однако же главной нитью разговора, который он со мной вел, было то, что он… Он считал свою супругу пустой и вздорной особой…

Вдова побледнела, руки ее задрожали от ярости. Она посмотрела на меня, но я покачал головой и прижал палец к губам. Лжет Никифорова или нет, сейчас было неважно. Прежде чем подбирать ответный ход, следовало сначала заставить ее выложить все козыри.

Публика в зале снова зашумела, зашушукалась, снова раздались сальные шуточки, репортер заскрипел карандашом.

— Я вновь призываю вас соблюдать тишину! — повысил голос судья. — Ведете себя как кумушки на Базарной! Стыдно! Дарья Андреевна, я снова вынужден вас попросить перейти к существу ваших сведений, иначе я буду саморучно выпишу вам отвод от показаний!

— Так это и есть по существу! — Никифорова глубоко вдохнула, грудь ее выдалась вперед и поднялась. Зрители в зале вытянули шеи, чтобы не пропустить это зрелище. Судья, впрочем, остался к чарам женщины относительно холоден. Относительно… — Простите, простите, я постараюсь говорить быстрее. Иван Трофимович словно уже тогда что-то предчувствовал. И переживал, что когда его не станет, и делом всей его жизни по наследству начнет управлять его супруга, то она попросту промотает все нажитое. И поэтому он советовался со мной… насчет того, что он хочет оформить дарственную на своего компаньона, Константина Мироныча…

— Егоровича… — с места поправил Кузнецов.

Судья грозно взглянул на него из-под сведенных бровей.

— Ах, простите… — жеманно смутилась Никифорова, снова начав игры с шелковым платком. — Константина Егоровича. Я не очень хорошо знакома с… ответчиком.

Да, эта подставная свидетельница явно выше классом, чем приказчик. Она не просто лгала под присягой. Она знала, как именно надо лгать под присягой.

Вдова снова посмотрела на меня. В глазах смесь ярости и испуга. И стыда. Я снова приложил палец к губам и покачал головой. Рано! Никифорова прицельно бьет по вдове, в ее слабое место. Она не говорит прямым текстом, что была любовницей ее покойного мужа, но все ее поведение заставляет публику делать именно такой вывод. Она играет, как на сцене. И рассчитывает расшатать вдову, заставить ее сорваться, закричать с места, обвинить наглую самозванку во лжи. И вот этого ни в коем случае нельзя делать!

— Я помню, как он сидел за дубовым столом в своей гостиной, знаете, там еще такая была восхитительная лампа из цветного стекла… — ворковала Никифорова. — И он говорил мне, что собирается отписать имущество своему компаньону. Чтобы тот взял дело в свои руки, и не позволил недалекой жене просто все растратить. Потому что она привыкла жить в праздности и роскоши, а ума в ее голове нет вот ни на столечко…

— Дарья Петровна! — судья хлопнул ладонью по столу. — Это оскорбление истицы…

— Ох, простите, но я ведь всего лишь передавала, что слышала, — взгляд Никифоровой медленно проплыл в сторону вдовы. — Это были слова Ивана Трофимовича, я сама не имею чести быть знакомой с… с истицей. Перед богом и людьми клянусь, что не испытываю к ней ровным счетом никаких чувств. Дружеские отношения меня связывали только с ее супругом, упокой, Господи, его душу…

— У вас все, Дарья Петровна? — спросил судья.

— Возможно, вопросы помогут мне вспомнить что-то еще… — томно сообщила Никифорова.

— Возможно, — кивнул судья. — Господин Кузнецов, у вас есть вопросы к свидетельнице?

— Да, ваше высокородие! — Кузнецов с победным видом поднялся на ноги, утвердился в позе героя-завоевателя, заложив большие пальцы за пояс. — Дарья Павловна, подскажите, а в том разговоре, о котором вы нам рассказали, Иван Трофимович только говорил о передаче дел или, может быть, показывал черновик расписки?

Уверенность, с которой он задал вопрос, показала, что он его не только что придумал. Да и вообще не факт, что именно он.

— Сначала мы говорили, а потом он попросил меня написать бумагу… черновик… — Никифорова рассчитанным жестом положила руку на свое декольте, и тонкие пальцы извлекли лист бумаги. — Он говорил, что у меня красивый почерк, в то время как он пишет, словно курица лапою…

Вдова тихонько ахнула и прикрыла рот платочком. Судья бросил на нее строгий взгляд, но промолчал. Прасковья Андреевна умоляюще посмотрела на меня. Я покачал головой. Вдова прикусила губу, глаза ее заблестели от еле сдерживаемых слез. Я снова покачал головой и приложил палец к губам.

— Скажите, Дарья Павловна, — Кузнецов обвел зрителей высокомерным взглядом, словно уже праздновал победу. — Вы можете прочитать текст вашего черновика? Ваше высокородие, вы не будете против?

— Если истица не возражает, то суд не против, — ответил председатель.

Никифорова опустила глаза к бумаге, подчеркнуто долго ее разворачивала. Затем зачитала слово в слово тот же самый текст, который был у исходного завещания.

В зале поднялся шум. В этот раз председателю пришлось чуть ли не целую минуту звонить в колокольчик, чтобы успокоить публику.

— Объявляю перерыв на пять минут, — сказал председатель. — Свидетельница, оставайтесь на месте, после перерыва мы продолжим.

Судьи поднялись и удалились в совещательную комнату. Публика тотчас разразилась гвалтом. Кто-то сально захохотал, на щеках вдовы выступил румянец, она тут же спрятала лицо в ладони.

— Прасковья Андреевна, вопрос будет очень прямой, но у нас с вами нет времени на долгие реверансы, — тихо проговорил я. — Она может говорить правду?

— Нет! — выдохнула вдова. — Я не верю… Не верю ни единому ее слову!

— Вы помните одиннадцатое марта прошлого года? — спросил я.

— Мы с детьми уехали в феврале к моей тетке, — упавшим голосом проговорила она. — И вернулись только к Пасхе. Но она лжет! Я клянусь, она лжет! Это просто не может быть правдой, понимаете⁈

— Есть не очень этичный способ вывести ее из процесса, — сказал я, уже заранее зная, что она откажется. Но мне нужно было очень быстро привести ее в чувство и вернуть ей ту здоровую злость и уверенный азарт, который она продемонстрировала раньше. — Если заставить ее прямым текстом признать, что она была любовницей вашего покойного мужа. В этом случае суд может признать ее интерес по этому делу корыстным, и свидетельские показания не примут.

— Что вы такое говорите⁈ — ахнула вдова. — Я не собираюсь позорить свою честь и память Ивана Трофимовича! Он бы не стал связываться с такой… такой…

— Тогда слушайте меня внимательно, — тихо сказал я, наклонившись к ней еще ниже. — Это все спектакль. Роли заранее расписаны, но продумать все нельзя. Но вывести ее из равновесия так же легко, как это было с Дулиным не получится. Она орешек покрепче, ее ответы пока гладкие и не противоречат. Понимаете меня?

— Но что же мне делать? — умоляюще спросила вдова.

— Ничего, — ответил я. — Поймите, Кузнецов с этой авантюристкой ХОТЯТ ваших действий. Хотят, чтобы вы унижались, пытаясь пробить стену лжи, которую они построили. Не делайте этого. Скажите, что вопросов нет, потому что всякий может написать такую бумагу, хоть почтарский писарь. Судья сделает вам замечание, вы извинитесь.

— Но… Но если суд примет эту… это… — Прасковья Андреевна сжала в пальцах платочек, словно на языке у нее крутилось крепкое словцо, но воспитание не позволяло его произнести вслух.

— Прасковья Андреевна, суд принимает решение на основании ВСЕХ представленных доказательств, — сказал я. — Не надо считать судью легковерным дурачком. Держитесь своей линии. На вашей стороне не только справедливость, но и бумаги. Загляните в папку. Вспомните про канареек.

Вдова сглотнула и принужденно улыбнулась.

— Бедные птички… — прошептала она. И бросила взгляд на Кузнецова. Который гордо восседал на своем стуле, уперев кулак в колено. Вдова сцепила пальцы, опустила голову и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула.

— Вы справитесь, — проговорил я. — Не оправдывайтесь. Говорите только о том, кому ваш муж собирался доверить дело. Загляните в папку, вспомните…

— Я… я постараюсь, — тихо проговорила вдова и прикусила губу.

Дубовая дверь раскрылась, судьи вернулись на свои места. Шум в зале затих не сразу, смешки и шепотки нетерпения невольно вырывались едва ли не у всех.

— Заседание продолжается, — объявил председатель. — Господин Кузнецов, у вас есть еще вопросы к свидетельнице?

— Нет, ваше высокородие, я узнал все, что хотел, — объявил Кузнецов и бросил торжествующий взгляд на вдову.

— Сударыня, теперь вы можете задавать вопросы свидетельнице, — сказал судья и посмотрел на вдову.

Она поднялась с прямой спиной. Чуть склонила голову.

— Благодарю вас, господин председатель, но у меня нет вопросов, — сказала она с достоинством. И добавила вполголоса. — Любой писарь мог написать такую бумагу…

— Прасковья Андреевна, вы хотите опротестовать бумагу улику? — спросил судья, поправив пенсне.

— Боюсь, у меня не хватит знания всех хитрых уловок… — вдова повела плечами. — Так что я предпочту… Ваше высокородие, у меня нет вопросов.

Никифорова хорошо владела собой. Но скрыть свое раздражение невниманием к своей персоне не смогла. Плечи ее дернулись, губы сжались, она бросила на вдову неприязненный взгляд и снова принялась исполнять свой фокус с игрой на шейном платке.

— Свидетельница, можете занять место в зале, — махнул рукой судья, поправил бумаги перед собой и заговорил тем особым, торжественно-размеренным тоном, каким в судах объявляют о переходе к решающей стадии. — Судебное следствие окончено. Суд не усматривает оснований для вызова дополнительных свидетелей или истребования новых документов. На основании статьи 338 Устава гражданского судопроизводства, суд переходит к заключительным прениям сторон. Напоминаю сторонам, что в прениях надлежит излагать сущность исковых требований и возражений, а также оценку доказательств, исследованных судом. Слово предоставляется истице — купеческой вдове Прасковье Андреевне Ведерниковой. Прошу вас, сударыня.

Вдова встала и сделала два шага вперед. Слегка поклонилась судьям. Потом посмотрела на зрителей и гордо подняла подбородок.

— Господа судьи, я не займу у вас много времени, — сказала она негромко, но дальше голос ее окреп. — Я хочу прежде всего вернуться к тому, с чего я начала. А именно — что Иван ТРофимович, царствие ему небесное, был не в ясном уме. Вы все слышали свидетелей, видели выписку доктора, ознакомились с порядком «глухой исповеди» свои вопросы я уже задала, здесь мне больше нечего добавить к тому, что уже сказано. Бумаги говорят надежнее пустых слов. И также бумаги рассказали мне про… про Константина Егоровича.

— Госпожа Ведерникова, я напоминаю вам, что если вы хотите приобщить к делу еще какие-то бумаги… — нахмурился судья.

— Нет-нет, ни в коем случае, — покачала головой вдова. — Эти бумаги я взяла с собой всего лишь для своей памяти. Они написаны рукой Ивана Трофимовича, и… — она споткнулась, будто к горлу в этот момент подкатили слезы. — Я могу продолжать?

— Продолжайте, — кивнул председатель.

— Видите ли, мой покойный муж занимался не только бакалейной лавкой на Ильинке, — сказала вдова уже спокойным голосом. — Он вел также и другие торговые дела, отдельные от своего компаньона. Иногда он пытался привлечь и его. Вот выписка из шнуровой книги, я просто дословно прочитаю: «По совету духа блаженной Ксении закупил пеньки на 5000 сверх потребности, ожидая скорого конца света и вздорожания сырья». Это написано рукой Константина Егоровича.

В зале раздались смешки и перешептывания. Судья звякнул колокольчиком. Зрители примолкли, Кузнецов нахмурился.

— По этому делу вышел убыток на триста двадцать рублей, — продолжила вдова. — А вот эта запись тоже сделана рукой Константина Егоровича, в расходной книге: «Выдано мальчику на извозчика 3 рубля, ибо оные утеряны им в снегу по дороге на пристань, а трактирщику заплачено 5 рублей за ожидание, пока мальчик снег рыл».

В зале снова засмеялись, но смолкли еще до того, как судья зазвенел в колокольчик. Подались вперед, ожидая продолжения. Кузнецов сжал зубы, на скулах его заходили желваки.

Вдова продолжала. Спиритист, векселя каких-то проходимцев, нелепые расходы. После каждого зачитанного текста зрители либо хихикали тихонько, либо закрывали себе рты и фыркали в ладони. Все больше насмешливых взглядов направлялось в сторону Кузнецова, который с каждым словом вдовы становился все более багровым.

— Я почти закончила, — сказала вдова. — Хотя подождите, вот у меня есть одна телеграмма, которую Константин Егорович прислал из Астрахани, куда Иван Трофимович его направил за воблой и осетром, — вдова четко и внятно прочитала телеграмму про вагон певчих канареек. Сделала паузу, после чего поведала об их дальнейшей судьбе. В этом месте хихиканье и фырканье превратилось во взрыв хохота. Причем двое судей низко пригнулись к столам, пряча улыбки. — Господа судьи, когда я увидела эту расписку, которую мой муж подписал одиннадцатого марта, за несколько часов до своей кончины, я… разумеется, я была расстроена. И я до сих пор убеждена, что мой супруг уже не был в здравом рассудке, когда ее подписывал, потому что… Потому что отдавать лавку в руки человека, который не может отличить коммерческое чутье от спиритизма было бы… неразумно. Был ли мой супруг в памяти, когда это подписывал? Я привела все доказательства, которые могла. И теперь смиренно жду вашего решения.

За моей спиной кто-то захлопал в ладоши. Потом кто-то еще зааплодировал. Судья принялся звенеть в колокольчик, но в этот раз ему пришлось целую минуту звенеть, чтобы публика успокоилась.

Вдова посмотрела на меня, я подмигнул ей и показал большой палец.

— Тишина! Тишина! — перекрикивая гомон и хлопки призывал судья. — Тишина в зале суда! Иначе я прикажу вывести вас всех и завершу заседание в закрытом порядке!

Шум наконец-то затих. Председатель выдерживал паузу до тех пор, пока не воцарилась такое молчание, что было слышно, как за окном чирикает синичка.

И только после этого он повернул голову к Кузнецову.

— Господин Кузнецов, теперь ваша очередь, — сказал он. — Слово предоставляется ответчику.

Кузнецов молчал, низко опустив голову. Лица его не было видно. Я посмотрел в ту сторону, где сидела Никифорова. Женщина выглядела невозмутимой, но ее выдавали пальцы, которыми она трепала свой многострадальный шейный платок. Ее нетерпеливый взгляд сверлил Кузнецова.

— Господин Кузнецов! — чуть повысив голос, сказал судья. — Если у вас нет финального слова по существу этого дела…

— Ах ты хитрая дрянь! — Кузнецов вдруг вскочил на ноги. — Мало того, что твое слово Иван всегда слушал прежде моего, так ты еще и здесь все портишь…

Кузнецов рванулся в сторону вдовы одним прыжком пересекая небольшой зал, стул на котором он перед этим сидел, с грохотом опрокинулся.