Глава 6

— Ты? — мужичок нахмурил реденькие брови. Оглядел мой латаный сюртучок, поморгал на сапоги, которые все еще имели приличный вид. Снова глянул в лицо. — А ты чьих хоть будешь?

— Аркадий Голенев, — представился я. — Сын Ильи Голенева, присяжного поверенного. День сегодня суматошный, вот хозяин и ярится. Но вы можете изложить дело мне, вдруг я все-таки смогу вам помочь. Говорите, Морозов этот лошадей у вас купил?

— Купил, — буркнул мужичок, облокотившись на перила. — Облапошил меня токмо. И опозорил еще… Тройку отличных орловских рысаков! А ентот Морозов мне сует свои бумажки с орлами. Вот енти вот самые. А я сначала говорю, мол я в энтом не понимаю, мне б деньгами лучше. Так там еще один подскочил, задом вихляет, щербатый такой. Мол, бери, мужик, дело верное! На бирже тебе за них еще больше серебра отвалят! Ну я поверил и взял…

— Щербатый, говорите? — прищурился я. — Улыбался все время гаденько?

— Вот-вот, барин, лыбился как медом намазанный, — вздохнул он. — А я-то уши развесил…

— И что случилось дальше? — спросил я.

— Я, барин, в конюшне всё разумею, а там… пришел я в это, как его, здание-то, где деньгами швыряются. Биржа, говорят. Зашел — Боже упаси! Шум стоит, как на ярмарке в Полтаве, кричат, руками машут, но в загородке. Все в сюртуках, как тараканы шуршат, и всё чего-то пишут в книжечках.

Я к одному, степенному на вид: так, мол, и так, продать желаю. Он глянул на мою бумагу и как засмеется, да нехорошо так, сквозь зубы: «Ты, говорит, деревня, где репу сеял, этой бумагой? Это, говорит, не акция, а рвань коридорная». Я ему про Морозова, а он мне: «Твой Морозов, видать, сам эти бумажки в ватерклозете печатал и сушил на веревке. Проваливай, пока городового не кликнул!» Так я и ушел, барин. Ни денег, ни лошадей, ни уважения…

— Как выглядел этот ваш Морозов? — спросил я.

— Да как выглядел… обычно выглядел… — засомневался мужичок. — Усищи у него такие пышные, рыжие. И краля еще с ним была, на цыганку похожая. Зубами сверкала и наклонялась вот эдак… Тьфу, срамота сплошная!

Мужичок причмокнул. Потом снова вздохнул.

— Пойду я, — он понурил плечи. — Начнут меня вот эдак выспрашивать, допытаются, что я перед тем, как акции эти взять, в кабаке полугар глушил, так еще и из суда выгонят…

— Нет у нас такого закона, что разрешает пьяных обирать, — я снова придержал его за рукав. — Подадим-ка мы с вами прошение прокурору окружного суда. Ваш Морозов совершил деяние, предусмотренное статьей 1152 Уложения о наказаниях: подделка ценных бумаг российских компаний. Это каторжные работы или арестантские роты. А чтобы вам впредь наука была: лошадь меняют на вексель или на звонкую монету, но никак не на акции общества Урюпинской железной дороги, учрежденной вчера в трактире.

— И что, думаете выгорит дельце? — спросил мужичок.

— Ежели с Морозовым этим лицом к лицу встретитесь, опознать сможете? — вопросом на вопрос ответил я.

— Усы у него приметные, — проговорил он.

— А ежели наклеенные усы? — уточнил я.

— Виноват, барин… — он понурил плечи. — Я же все больше на кралю эту его пялился… Так что, не видать теперь мне прошения к прокурору?

— Отчего же? — я присел на крыльцо и положил на колени папку. — Улики у вас на руках имеются, лошадей у вас увели. Только подавать бумагу вам самому придется, я пока что по молодому делу не имею права поверенным выступать.

Я составил исковое заявление, тщательно переписав себе в заметки имя и адрес этого мужичка.

Иван Силыч Репейников, Рябиновая улица, дом с зеленым забором близ часовни.

Я приблизился к нашему закутку и услышал, как Сенька тихо переругивается с Витькой.

— … а чего бы он спрашивал за сестру-то? Он про енту кралю спрашивал! — возбужденно шептал Сенька.

— Тебя вообще не просили в дом соваться! — бурчал Витька. — А краля твоя — это ееная горничная!

— Да как же, горничная! — возмутился Сенька. — Руки как у барыни! А как зыркнет, так хоть стой, хоть падай!

— Ты Сенька, помалкивай лучше! — огрызнулся Федька. — Я тебе тогда еще сказал…

— О чем спорим? — спросил я.

— Да он опять… — начал Витька, но Сенька ткнул его в бок, и тот замолчал.

— Докладывайте толком, — сказал я. — Гришка, давай ты. Что выяснил?

— В доме я видел самого купчину того, Морозова, стало быть, — он загнул один палец. — Дворника еще, сердитый очень, хотел меня турнуть, но я убег вовремя и больше на глаза ему не попадался. Так, значит, жена его…

— Не жена она ему ни разу! — влез Сенька.

— Молчи… — цыкнул Витька.

Я поднял ладонь, призывая парней к порядку. Кивнул Гришке.

— Ееная служанка, — Гришка загнул очередной палец. — И мужик, здоровый такой, кучер, наверное.

— И все? — удивился я. — А готовит им кто? За домом следит?

— Так то пришлые все, — сказал Гришка. — Отсюда ходют, от Емельянова, стало быть.

— Хорошо, продолжай, — нахмурился я.

— Еще был кто-то… — с сомнением сказал Гришка. — Но я лицо не успел разглядеть. Значить, сначала этот Морозов, купчина пузатый, на двор вышел распоряжаться. Как раз подвода подошла, с емельяновскими мужиками. Он командовал, что куды нести. Белье, в бельевую, бакалею на склад… А потом оне уехали, а Морозов этот в дом зашел. А потом меня дворник чуть не турнул, и я отбежал. И аккурат в этот момент из ворот мужик какой-то вышел. Только без пуза, Морозов-то пузатый, его бы я сразу заметил. А этот — шасть, в переулок. Я за ним. А его уже и след простыл. Тоже одет по-богатому. И усы у него еще рыжие. Кто таков — не знаю.

«Снова рыжие усы!» — отметил я про себя.

— Хорошо, Гришка, — я кивнул и вложил ему в руку монету. Повернулся к Кунице. — Теперь ты, Витька.

— А что я? — Витька пожал плечами. — Морозов этот из дома носу, считай, не казал. Так что я просидел за сарайкой, ожидаючи. Вот, нарисовал чего… — он вытащил из-за пазухи несколько смятых бумажек. — Вот тут, значит, задняя калитка. А вот тут — проход через задний двор склада.

— А это кто? — спросил я, указав на женский портрет. Как улику этот портрет прилагать, конечно, нельзя. Но схвачено было талантливо. И в женщине узнавалась та самая барышня, с которой сегодня утром миловался на пороге Сергей Аполлонович.

— Горничная это, — сказал он, бросив взгляд на Сеньку. — Во дворе она долго крутилась. Потом извозчик приехал, и она уехала.

— Да не горничная она никакая, говорю вам! — снова с жаром влез Сенька.

— Подожди, дойдет и до тебя очередь, — остановил его я. — Продолжай.

— Вот это — мужик тот, ну, большой, — сказал Куница, показывая на рисунок суровой рожи в нахмуренными кустистыми бровями и бородой.

Хм… Не фотография все-таки…

Но все же похож на того мужика в армяке, которого я у отца Василия видел. Что ящик с чаем и свечами принес. Впрочем, уверенности тут не было. Все же бородатые мужики в Заволжске — явление нередкое.

— А это… — Куница перевернул бумажку. Там была женщина. Та самая, которую я видел с Морозовым, когда крутился рядом со своим подворьем. И которая меня явно узнала, когда увидела. И испугалась.

— Барин, ты нас проверяешь опять? — с вызовом спросил Сенька.

— Даже и не думаю, — качнул головой я. — Витька, у тебя все? А того, который с рыжими усами ты не видел?

— Неа, — Витька вздохнул.

— Хорошо, — я кивнул и вручил Витьке монету. Повернулся к Сеньке. — Давай, твоя очередь. Выкладывай!

Сенька шмыгнул носом и посмотрел на Витьку. Тот насупился.

— Что молчишь? — спросил я. — Не в свою очередь влезал, а как до тебя дело дошло, примолк?

— Злиться ты будешь, барин, — шмыгнул носом Сенька.

— Злиться я буду, только если ты выдумывать начнешь, — спокойно сказал я. — А правду говори, на правду злиться не буду.

— Они твою сестру гулящей называют, — Сенька снова шмыгнул носом и бросил на меня осторожный взгляд.

«Какую сестру?» — чуть не спросил я, но вовремя сдержался.

— Кто называет? — спросил я вместо этого. — И по какой причине?

— Да кумушки на Базарной, — сказал Сенька. Анька, говорят, Голенева, совсем стыд потеряла, память отца позорит. Немужняя с мужиком чужим в доме живет.

— Чужим мужиком — это подразумевает, что у Морозова какая-то другая жена имеется? — спросил я.

— Неа, — мотнул головой Сенька. Потом поправился. — Не знаю. Как слышал, так и передаю. Но ее там плохими словами называли всякими. Ежели надо, могу пересказать…

— Не надо, — я покачал головой. — Дальше говори. Что с этой горничной? И зачем ты в дом лез?

— Да не лез я в дом! — возмутился Сенька. — Так, пришел подсмотреть токмо… На Ильинке один мужик сказал, что знатная краля, мол. Вот я и пошел подсмотреть…

— И как? Подсмотрел? — уточнил я.

— А то! — Сенька улыбнулся от уха до уха. — Ох, какая… Я бы на такой враз женился!

— А ты посватайся, авось не турнут! — поддел его Федька. — Не барыня, чай…

— Да не горничная она никакая, говорю вам! — Сенька шмыгнул носом. — Она по-дому по-хозяйски ходит. И Аньку… Анну Ильиничну то есть, шпыняет.

— Сам видел? — уточнил я.

— Не, — мотнул головой Сенька. — Кумушки на Базарной говорили, что, мол, Анька горничной своей, Дашке Никифоровой, много позволяет. Что та ей уже на шею села, пороть за такое надо. А сам я видел только как она у зеркала крутилась и господское платье примеряла.

Сенька причмокнул губами. Совсем как давешний мужичок-проситель.

— Так, давайте подытожим, — сказал я. — В доме на Марьином спуске живет Морозов, Анна Голенева, бородатый мужик, горничная Дарья Никифорова, дворник.

— Дворник, скорее всего, не в доме, а в дворницкой, — вставил Сенька.

— И неизвестный мужчина с рыжими усами, — закончил свою мысль я. — И кроме главного входа имеется два запасных выхода. И про мою сестру на Базарной говорят, что она гулящая, потому что немужняя с мужиком живет. Все верно?

— Вроде того, — неуверенно кивнул Федька.

— Хочешь что-то добавить? — спросил я.

— Ну… Анна-то в прошлом годе в Петербург уехали, — сказал он. — Может не она это? Просто девка какая-то, на нее похожая…

— Да как же не она! — взвился Сенька. — Все говорят…

— Хорошо, Федька, твоя взяла, формулировку поменяем, — кивнул я. — Женщина, как две капли воды похожая на Анну Голеневу.

— Да почему же… — начал возмущаться Сенька.

— Метрики ее ты видел? — спросил я. — То-то. А на Базарной много чего болтают. Но ты свои деньги заработал. Хоть и надо бы тебя за самоуправство оштрафовать.

Сенька с готовностью протянул руку, чтобы схватить монету. Но я не отпускал, глядя ему в глаза.

— На сегодня заработал, — сказал я. — Будешь в следующий раз своевольничать, получишь половину. Понял?

— Понял, — хмуро протянул Сенька. — Не буду больше.

— Слово даешь? — прищурился я, все еще держа монету.

— Даю… — Сенька шмыгнул носом.

Я усмехнулся и отпустил монету. И она тут же исчезла где-то в складках сенькиной одежды.

Я быстро черкнул на обрывке бумаги:

Дарья — любовница? горничная?

Женщина похожая на Анну кто?

Рыжие усы — это Морозов или другой?

Морозов — купец или нет?

Спрятал в карман и рисунки Куницы, и свою записку.

— Ну все, орлы, пора нам разлетаться, — сказал я. — Вы отлично сработали в этот раз. Связь держим через Федьку.

Таська уже ждала меня у амбара, почти подпрыгивая от нетерпения.

— Барин, а можно меня грамоте как-то быстрее научить? — спросила она, когда мы взбирались по лестнице.

— Что это тебе так не терпится? — спросил я.

— Я вчерась с Софьей Ильиничной говорила, — вздохнула она, усаживаяь на матрас. — А она говорит, что взяла бы меня в обучение ежели б я хотя бы по складам читать умела. А то матушка меня уже поедом ест… И в избе, и на кухне спасенья от нее нет. А перейду в домашнюю прислугу, так хоть днем буду сама по себе.

— Надо тебе букварь какой добыть, — задумчиво сказал я. — Или азбуку. Тогда дело живее пойдет.

— Софья Ильинична говорит, что в школу бы мне записаться, но матушка ни в жисть не отпустит, скажет, навыдумывала тут всякого… — вздохнула Таська.

— Ладно, давай приниматься за дело, — сказал. — Все буквы выучила?

— Да-да-да! — энергично закивала Таська.

— Давай проверим, как ты их сможешь прочитать, — сказал я и достал заготовленный заранее лист бумаги с написанными на нем печатными буквами словами.

Таська действительно оказалась очень способной ученицей, схватывала буквально на лету. И мысль про учебник теперь не давала мне покоя. Все же у меня было недостаточно опыта в обучении первоклашек чтению и письму.

Мы так увлеклись, что не услышали, как внизу открылась дверь амбара, и как поскрипывала под осторожными шагами лестница.

— Батюшки, стыд до какой! — раздался над нами воющий голос Пелагеи. — Таська, бесстыдница! Опозорила меня!

— Матушка⁈ — Таська вскочила, и тут же покраснела до ушей. Правда, скорее от гнева, чем от стыда.

— Так вот значит как выглядит ваше уютное гнездышко… — с ехидной брезгливостью в голосе проговорил Сергей Аполлонович, возвышающийся у нее за спиной.

Ага, стало быть, ловушка сработала.

Во всяком случае, моя. Сергей Аполлонович только что признался, что мой дневник он читал, по крайней мере в пересказе.

Но в его глазах я тоже кое-что заметил. Злорадный блеск. Господин присяжный поверенный, очевидно, тоже готовил мне ловушку. Вот только в чем она состоит, я пока не понимал.

— В чем дело? — спокойно спросил я.

Пелагея принялась тоненько подвывать, схватила Таську за руку, рывком подняла и оттащила от матраса, на котором мы сидели, в сторону.

— Таська, стыд-то какой! — снова запричитала она. — Вот ведь голова твоя непутувая, да кто ж тебя теперь порченую-то взамуж возьмет⁈

— Матушка, что вы такое говорите⁈ — взвилась Таська, вырвав руку. — Ничего такого не было! Молодой барин меня грамоте только обучал!

— Молчи, бесстыдница! — Пелагея замахнулась на Таську, но та ловко увернулась. — Как у тебя еще совести хватает рот открывать⁈ А вы, молодой барин⁈ Да я же к вам с открытым сердцем, сиротинушку пожалела, как вы мне отплатили⁈

— Не смейте, матушка! — взвизгнула Таська. — Барин ни в чем не виноват!

— Дурища ты гулящая! — снова завыла Пелагея. — А когда в подоле принесешь, что делать будешь⁈ Да как я соседям в глаза-то смотреть буду теперь⁈

Красная до кончиков ушей Таська сжала кулаки и смотрела на мать исподлобья.

Та не унималась и продолжала на разные лады выть и причитать о судьбе ее загубленной, стыдобушке и горемычной судьбе матери-одиночки.

Я же все это время внимательно наблюдал за Сергеем Аполлоновичем. Тот изображал укоризну, но кивал на каждую фразу Пелагеи с одобрением.

Сцена эта явно была проговорена заранее и срежиссирована.

Интересное дело складывалось. Стало быть, когда Пелагея принялась подкладывать под меня Таську, это все же была не только ее инициатива. Господин Емельянов тоже приложил к этому руку. Причем сцену эту заранее продумали так, что было совершенно неважно, в каком виде застали нас Пелагея с Сергеем Аполлоновичем. Вопли про «стыд и позор» последовали бы в любом случае. Хотя мы с Таськой были полностью одеты, и никаких общественно-предосудительных действий не совершали.

Но для чего было это все?

Сергей Аполлонович решил, что в последнее время я стал отбиваться от рук и много своевольничать? Решил зайти с другой стороны, чтобы обрести еще один рычаг давления на опекаемого?

Значит в какой-то момент сцены должна была наступить развязка. И тогда Сергей Аполлонович озвучит условия.

«Ага, вот оно!» — понял я, когда Пелагея перестала на все лады костерить беспутную Таську. Она повернулась к Сергею Аполлоновичу и бухнулась перед ним на колени.

— Сергей Аполлонович, отец родной, не губи девчонку, — завыла она, явно переигрывая. — Ведь я же верой и правдой уж сколько лет… И мать моя вашему батюшке на кухне служила. Нешто оставите девку на произвол судьбы⁈

Сергей Аполлонович приосанился, прочистил горло и тихо проговорил, не глядя на меня:

— Нда, Аркадий Ильич, не ожидал я, что вы вот эдак отплатите за все добро, с которым к вам отнеслись, — он подпустил в голос досады и оскорбленной невинности. — А Пелагея, между прочим, всегда вас жалела. Говорила, мол, негоже сиротку в строгости воспитывать… Не досмотрел я, признаться, mea culpa*…

— Так делать-то что теперь? — все еще валяясь в ногах у Сергея Аполлоновича, спросила Пелагея.

— Будто вы не знаете, что в таких случаях делают, — хмуро отозвался Сергей Аполлонович. И в глазах снова сверкнуло злорадство. — Неспешным пирком, да за свадебку…

— Ох, Сергей Аполлонович, отец ты наш родненький… — запричитала Пелагея. — Да нешто Таська Аркашке ровня? У нее и приданого-то всего ничего…

— Ровня, не ровня, — хмыкнул Сергей Аполлонович. — Раз головой своей не умеет думать о последствиях, придется ему скоренько взрослым становиться. Сказал бы, чтобы впредь неповадно было, да Таську твою обижать не хочется. Хоть и дура-девка, но не заслужила она…

— Да что вы такое говорите тут, Сергей Аполлонович⁈ — взвизнула Таська. — Вы что, хотите меня за барина взамуж выдать⁈ Не хочу я взамуж! Я хочу в школу записаться! Не слушайте вы ее, не было ничего!

— Молчи, дура! — прошипела Пелагея. — Беспутница бесстыжая, зенки свои спрячь лучше, голос тут она свой поднимает!

И вот тут картинка наконец сложилась. Стало понятно, чего именно добивался Сергей Аполлонович, устроив весь этот спектакль со слезами, воплями и заламыванием рук.

Он собирался женить Аркашу на любой случайной девушке не ради получения инструмента давления. Просто женившись, я стану совершеннолетним. И его опека надо мной тотчас завершится. А на голову молодого и неопытного Аркашки рухнут те самые документы, согласно которым он всем должен.

— Нет, — спокойным голосом сказал я. — Никакого брака не будет.

— Да как ты смеешь вообще голос свой тут подавать! — Сергей Аполлонович грозно свел брови. — Привыкли, Аркадий Ильич, что за вас все дела делаются, но настоящая жизнь устроена иначе! И за свои поступки придется отвечать самому!

— Вы прекрасно видели, чем именно мы занимались, — сказал я, указав на свечу и листки бумаги с написанными считалочками и пословицами. — Но все равно устроили здесь этот спектакль.

— Какой позооооор, какой стыыыыыд! — завыла Пеагея.

— Настасье не в чем стыдиться, кроме того, что она стремится к грамоте и знаниям, и хочет добиться большего, чем всю жизнь быть кухонной прислугой, — сказал я.

— Немедленно замолчи! — рявкнул Сергей Аполлонович. — Я знаю, что я видел! И ты женишься на Таське, как твой опекун я тебе приказываю! Раз испортил девку, значит пойдешь под венец. Точка.

— Как сказал бы в этом месте судья, вы забыли добавить «по вашему мнению», — сказал я, не меняя спокойных интонаций. — Я верно понял, что вы собираетесь принудить меня к заключению брака на том основании, что я зачал Настасье ребенка?

Таська опять вспыхнула до ушей и закрыла лицо руками. Я положил руку ей на плечо и легонько сжал, чтобы как-то поддержать. Ей сейчас было много хуже, чем мне. Ее наивностью воспользовались как разменной монетой, устроив этот мерзкий спектакль.

— Аркадий Ильич! — возмущенно всплеснул руками Сергей Аполлонович.

— Поскольку вы застали нас вовсе не в момент соития, стало быть вы не можете быть уверены, имела ли на самом деле место та связь, на основании которой вы требуете заключения брака, — сказал я. — Более того, Настасья прямым текстом выразила свое нежелание вступать в брак…

— Аркашенька, да как же так… — Пелагея тяжело поднялась на ноги. — Мы ведь к тебе всегда добром и лаской… Лучшие куски сохраняли… Да Таська для тебя…

— Матушка, я не хочу взамуж! — снова выкрикнула Таська. — И ничего я не порченная, что вы все выдумываете⁈

— Настасья, ты не будешь против осмотра у доктора? — спросил я. — Чтобы он подтвердил твою непорочность?

— Чего? — Таська захлопала глазами. — Этот доктор что ли мне под подол будет заглядывать⁈

Она чуть истерично захихикала. Я снова легонько пожал ее плечо. Это была гадкая история, и способов разрушить его план у меня было не так много.

— Что это вы такое придумали, Аркадий Ильич⁈ — снова грозно нахмурился Сергей Аполлонович.

— Медицинское освидетельствование невинности, — сказал я.

— Ничего подобного не будет! — рявкнул Сергей Аполлонович. — Как твой опекун…

— Вот именно, — кивнул я. — Вы мой опекун, а не мой хозяин. Вы считаете, что между мной и Настасьей существует половая связь. И на основании этого требуете, чтобы я женился. Мы с Настасьей эту связь отрицаем. И согласны пройти медицинское освидетельствование. Настасья, ты ведь согласна?

Та сморщилась, снова покраснела, но уверенно закивала. Сообразительная девчонка. Понимает, что выбора ей особого не оставили.

— Я сказал, ничего такого не будет! — отрезал Сергей Аполлонович.

— Раз вы отказываетесь от квалифицированной помощи в разрешении противоречия, я буду вынужден обратиться в дворянскую опеку, — я пожал плечами. — И подать жалобу на то, что опекун склоняет меня к неравному браку. И потребовать назначить медицинское освидетельствование, которое подтвердит нашу с Настасьей невиновность…

На упоминании дворянской опеки лицо Сергея Аполлоновича дернулось. Ему явно не приходило в голову, что в этой ситуации Аркаша возьмется упорствовать.

На лице его на мгновение появилась яростная гримаса, но потом он взял себя в руки. Все же, не истеричка какая, присяжный поверенный.

— Что ж, Аркадий Ильич, раз вы намерены на весь город ославить не только мое доброе имя, но и имя вашего покойного отца, — ледяным тоном произнес он. — Мы устроим вам освидетельствование…

Устраивать из этой гадкой истории мне не хотелось самому, прежде всего из-за Таськи. Можно было выбрать меньшее зло.

— Шум можно и не поднимать, — сказал я. — Вы забываете, что кроме добрых имен, которые вы упомянули, имеются еще и интересы девушки. Ничего не мешает нам провести освидетельствование прямо сейчас. В срочном порядке. Как думаете, доктор Лебедев не откажется нас принять?

*mea culpa (лат) — моя вина