Глава 7

В воздухе пахло талым снегом, речной сыростью и навозом. Фонарщик только начал свой обход, и улица тонула в сизых, густых сумерках, подсвеченных лишь желтоватыми прямоугольниками окон в доме напротив. Под ногами хлюпала каша из подтаявшего льда и грязи.

Я шагал впереди, держа на вытянутой руке фонарь. Рядом со мной, стараясь на отставать, шла закутанная в пуховый платок Таська. А следом за нами, придерживая бобровый воротник, — Сергей Аполлонович. Изредка он негромко ругался сквозь зубы на распутицу, темноту и ноющее колено. Причитающей Пелагее он приказал остаться дома.

Близ своротка на Солянку он ускорился и поравнялся со мной.

— Аркадий Ильич, побойтесь Бога, — негромко сказал он. — Мало того, что вы заставляете меня месить грязь в ночи, так еще и устроили такое кощунство! Вы понимаете, что подвергаете девушку унижению⁈ Девичья честь ведь не шутка!

— Честь — это категория нравственная, — бросил я через плечо, не сбавляя шага. — А девственная плева — анатомическая. Я всего лишь предлагаю разделить эти понятия с помощью протокола, заверенного доктором.

Напоминать еще раз про дворянскую опеку я не стал, угроза оказалась достаточно весомой, будучи сказанной единожды, чтобы Сергей Аполлонович разом переменил тактику с «хозяина положения» на «жертву обстоятельств непреодолимой силы».

Я поднялся на крыльцо Лебедева первым и постучал. Шаги за дверью раздались не сразу.

— Аркадий Ильич, все же уже поздний час… — тихо проговорил Сергей Аполлонович.

В этот момент за дверью раздались неспешные шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял доктор Лебедев собственной персоной. Лицо усталое, уголки губ опущены. Теплый домашний халат наглухо застегнут, на голове — старомодный ночной колпак. В руке он держал свечу.

— Господин Емельянов? Господин Голенев? — он слегка приподнял бровь, выражая удивление. — Чрезвычайно польщен вашим поздним визитом, однако прием на сегодня окончен. Ежели у вас ничего срочного, вынужден просить вернуться завтра к девяти.

— Меж тем, дело экстренное, Николай Степанович, — ответил я до того, как Сергей Аполлонович успел открыть рот. — Требуется судебно-медицинское освидетельствование. Вы здесь единственный дипломированный врач, кому я могу доверить тайну чести.

— Вот как? — теперь уже обе брови доктора поползли вверх. — Что ж, входите…

Он развернулся и проследовал в свой кабинет. Поставил свечу на стол, запалил керосиновую лампу и повернулся к нам. Таська испуганно вздрогнула и схватила меня за руку. Я легонько сжал ее пальцы, чтобы успокоить.

— Ситуация проста: меня обвиняют в интимной связи с этой девушкой. Я утверждаю, что связь невозможна физически, так как ничего не было. Девушка, — я кивнул на Таську, — тоже отрицает факт соития. Наш спор может разрешить только наука. Прошу вас провести гинекологический осмотр и дать письменное заключение о целостности девственной плевы.

— Аркадий, это неслыханно, — вполголоса сказал мне на ухо Сергей Аполлонович. — Вы подвергаете девицу такому стыду…

— Стыд — это когда без согласия, — возразил я. — Настасья, вы добровольно согласны на осмотр у доктора, чтобы снять с вас ложное обвинение в прелюбодеянии?

Девушка вскинула голову. Щеки ее снова вспыхнули, но глаза горели отчаянно. И смотрела она на меня, а не на Сергея Аполлоновича.

— Согласная я! — дерзко и громко заявила она. — Пущай глядит. Я греха за собой не ведаю!

— Странные дела творятся в Завожске, — покачал головой доктор. — Но что ж поделать, раз дело экстренное, и пациентка согласная, извольте. Настасья, проходите туда, за ширму. А вы присядьте здесь, посторонние к досмотру не допускаются.

Таська, гордо выпрямившись, прошла мимо Сергея Аполлоновича.

Тот ответил ей жалостливым взглядом, но сразу после глаза его похолодели.

— Николай Степанович, — негромко откашлявшись, сказал он. — Можно вас на пару слов?

— Как тут откажешь, Сергей Аполлонович? — с усталой иронией проговорил Лебедев. — Когда такой важный человек как вы просит о такой сущей безделице как пара слов…

Сергей Аполлонович взял доктора за локоток и отвел к столу.

Говорил он тихо и отвернувшись, слов мне слышно не было. Зато было видно выражение лица Лебедева. Тот поморщился, будто в рот ему попало что-то кислое. Потом поднял глаза к потолку.

— Вы мне не ответили, — Сергей Аполлонович чуть повысил голос, так что эту его фразу я услышал.

— Я врач, Сергей Аполлонович, и сделаю то, что должно, — вздохнув, произнес доктор и сделал шаг в сторону. Но Сергей Аполлонович продолжал держать его за локоть.

— Мне жаль, что я вынужден настаивать, — услышал я, но тут Сергей Аполлонович снова понизил голос, и слов стало не разобрать. Понятно было только то, что он пытается надавить на доктора и злится, что тот не проявляет горячего энтузиазма.

— … хочу всего лишь преподать самоуверенному юнцу урок… — донеслось до меня.

Выражение лица доктора снова стало кислым. Он посмотрел на меня исподлобья.

— Николай Степанович, — громко сказал я. — Раз уж такая оказия, можно попросить у вас конфиденциального совета по медицинской части?

— Действительно, отчего не воспользоваться оказией? — иронично хмыкнул доктор. — Да и судебно-медицинское освидетельствование подождет, верно?

— Вопрос деликатный, мы можем ненадолго уединиться? — спросил я, не обращая на иронию в голосе доктора внимания. С его манерой общения я уже был знаком.

— Извольте сюда, — доктор провел меня в знакомую мне уже скрытую комнату, где еще гуще, чем в основном пространстве его кабинета пахло карболкой и йодэфиром.

— Ежели вы намерены упрашивать меня подтвердить вашу непричастность… — начал доктор.

— Прежде всего я бы хотел вас поблагодарить, — сказал я.

— Вот как? — иронично приподнял бровь доктор. — И за что же?

— За то, что вы не пошли на поводу у тех людей, которые требовали от вас лжесвидетельства. Также я хочу извиниться.

— И в чем же вы успели передо мной провиниться? — спросил доктор уже без иронии в голосе.

— В том, что я обманывался в вас, — сказал я. — Признаться, я был убежден, что вы в сговоре с теми мошенниками, которые намерены обманом присвоить себе имущество вдовы Ведерниковой. Я очень рад, что ошибся в вас.

— Молодой человек, не могли бы вы перейти к делу? — поджав губы, спросил доктор. — Признаться, у меня сегодня был тяжелый день, а так как я немолод… Что вам от меня нужно?

— Свою просьбу я уже озвучил, мне нужно, чтобы вы провели гинекологический осмотр девушки и выдали свой вердикт, — ответил я. — Но хотел бы задать вопрос. Может быть, ВАМ что-то от меня нужно? Кое-кто держит вас на крючке. Может статься, я смогу помочь вам освободиться от этой обузы.

— Видите ли, Аркадий Ильич… — доктор посмотрел на меня долгим и непонятным взглядом. — Кое-кто может и думает, что держит меня на крючке. Но на крючке таком может удержать только собственная нечистая совесть.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Это неподходящая тема для того, чтобы шушукаться о ней в ночи, — немного печально усмехнулся доктор. — Да и что вам за дело до моих неприятностей?

— Так вышло, что те, кто вцепился вам в глотку, это и мои враги тоже, — сказал я. — Так что в этом деле я имею еще и собственный интерес. Если попутно получится смыть пятно с вашей совести…

— Аркаааадий Ильич, — вдруг громко и с укоризной проговорил Николай Степанович. — Вам следовало прийти ко мне много раньше! И в положенное для приема время, а не пользоваться, как вы сказали, оказией.

Доктор глазами указал на ширму, на которой показался темный силуэт.

— Я надеялся, что все как-нибудь само… — подыграл я доктору. — Давайте тогда я запишусь к вам на прием, скажем, завтра…

— Прием начинается с девяти утра, — сказал доктор. — И позвольте мне уже приступить к моим обязанностям.

Мы вернулись в кабинет, Сергей Аполлонович же сделал вид, что не двигался с того места, где мы его оставили.

— А долго еще ждать-то? — спросила из-за белой ширмы Таська.

— Сколько потребуется, — отрезал Сергей Аполлонович и чуть нервно полез в карман за носовым платком. Вытер выступившую на лбу испарину. Лебедев подошел к рукомойнику и долго и старательно, несколько раз намыливал руки. Затем скрылся за ширмой.

Пока за ширмой шуршало платье, Сергей Аполлонович нервно стучал пальцами по столу и несколько раз вытирал с лица и шеи пот. Хотя в кабинете было уже совсем не жарко. Процесс проверки длился недолго. Доктор показался из-за ширмы и остановился посреди кабинета. За ним следом показалась красная Таська. Она прикрывала лицо ладошками, но спину держала прямо.

— Итак? — нетерпеливо проговорил Сергей Аполлонович и с вызовом посмотрел на меня.

— Считаю своим долгом засвидетельствовать, — своим всегдашним монотонным голосом, но четко, как будто выступал перед судом, сказал Лебедев, — что девица Настасья, семнадцати лет, имеет ненарушенную девственную плеву. Следов недавнего совокупления или разрывов не обнаружено. Она является virgo intacta. В соответствии с законом, обвинение в блуде является ложным и анатомически невозможным.

— Как⁈ Но это невозможно! — воскликнул Сергей Аполлонович, хлестнув по доктору злобным взглядом. Но быстро взял себя в руки и ледяным тоном продолжил. — Сколько мы вам должны, Николай Степанович?

— Спасибо, не бедствую, — отозвался доктор. — Лучше девчонку в земскую школу отправьте. И на курсы акушерок. Стремление к знаниям поощрять нужно.

— Премного благодарен за советы, Николай Степанович, — Сергей Аполлонович фальшиво улыбнулся.

— Бумагу должным образом оформлю завтра, — монотонно проговорил доктор. — С Марьей вам в контору пришлю.

— Нет нужды, — махнул рукой Сергей Аполлонович. — Раз вы уверены, что девица… гм… невинна, то незачем бюрократию разводить. Зачем девчонку зря позорить?

— Зря позорить, говорите? — прищурился я. — Николай Степанович, вы все же оформите документ, подтверждающий, что девушку зазря оговорили. А я как раз к вам зайду… по моему деликатному вопросу и сам заберу.

Лебедев устало кивнул.

— Ежели у вас нет больше ко мне никаких дел, вынужден просить вас оставить меня, — сказал доктор. Голос его звучал глухо, где-то даже обреченно. Не только как у человека, уставшего после тяжелого рабочего дня. Он как будто только сейчас осознал, что за отказ Сергею Аполлоновичу его ждут тяжелые последствия. Не знаю, в чем именно он оступился, на что Сычев его поймал и чем удерживал, но я определенно должен с этим разобраться! Завтра первым же делом навещу его. Как бы только не опоздать с этим…

Обратный путь прошел в молчании. И в том же порядке — я шел впереди, Таська шагала рядом со мной, крепко сжимая мою руку и вздрагивая от ночных звуков. Следом, кутаясь в пальто, двигался Сергей Аполлонович. Спиной я ощущал его яростный взгляд. Но пока что он помалкивал, держал лицо. Чувствую, вскоре меня опять ждет серьезный разговор.

Когда мы дошли до дома, Таська нераборчиво пробормотала что-то на прощанье, и шмыгнула во двор. Мы с Сергеем Аполлоновичем поднялись на крыльцо. Он зазвенел ключами, продолжая хранить ледяное молчание.

Дверь едва скрипнула смазанными петлями, впуская нас в пахнущий старой бумагой, чернилами и сургучом мрак конторы.

— Послушай, Аркадий… — нарушил молчание Сергей Аполлонович. Таким голосом, который, как он считал, не сулил мне ничего хорошего. И от которого у прежнего Аркашки тряслись поджилки.

— Нет, это вы меня послушайте, — невежливо прервал его я. — Понятия не имею, какую там цель вы преследовали, когда устроили этот мерзкий спектакль. И не уверен, что хочу это знать. Но вы поставили под удар ни в чем перед вами не повинную девушку и впутали в эту интригу ее мать.

— Аркадий, да как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? — возмутился Сергей Аполлонович. — Напомнить тебе, что ты несовершеннолетний, а я все еще твой опекун?

— Мое несовершеннолетие не делает меня слепым и глухим, — парировал я. — И то, что я вижу и слышу, никак вас не красит.

— А что я, по-твоему, должен был подумать⁈ — Сергей Аполлонович всплеснул руками, по всей видимости, решив сменить тактику, раз прямое давление не сработало. — Пелагея явилась ко мне, вся в слезах, мол Аркашка девчонку обрюхатил, стыд-то какой! Что, по-твоему, я должен был подумать⁈ Пелагея служит мне верой и правдой уже много лет!

Как опытный адвокат врать с невозмутимым лицом Сергей Аполлонович умел. Не знай я всех обстоятельств, сейчас бы даже его оскорбленную невинность за чистую монету принял. Но знал я тоже гораздо больше, чем озвучивал.

— Вы не извинились, — сказал я.

— Что? — нахмурился Сергей Аполлонович.

— Вы не извинились перед девушкой, когда доктор сказал, что она невинна, — четко проговорил я.

— О, Господи, и только-то⁈ — фыркнул Сергей Аполлонович и всплеснул руками. По глазам было видно, что он испытал нешуточное облегчение, и его пошатнувшаяся реальность, в которой его переиграл какой-то недоросль, вернулась в прежнее равновесие. — Хорошо, Аркадий, завтра же утром я сам зайду на кухню и принесу Таське свои извинения за то, что ей пришлось пройти через эту стыдную процедуру…

— Нет, — я покачал головой.

— Что еще? — нервно дернулся Сергей Аполлонович.

— Этого недостаточно, — сказал я. — Кроме извинений вам придется сделать для девушки еще кое-что.

Сергей Аполлонович замер, раскрыв рот.

— Вы отправите ее в земскую школу, — продолжил я. — И переведете с кухни в ученицы Софьи Ильиничны. Грамоту она быстро освоит, она очень сообразительная девочка.

— Да ты… ты в своем уме⁈ — выпалил Сергей Аполлонович, и лицо его пошло красными пятнами. — С чего ты взял, что имеешь право у меня хоть что-то требовать?

— Вы такой проказник, Сережа… — не удержавшись, прошептал я едва слышно. Но судя по побледневшему лицу Сергея Аполлоновича, он расслышал, что я сказал. Зрачки его резко расширились. Рот беззвучно открывался и закрывался. Пару секунд я молча наблюдал за ним. Я не собирался его шантажировать. Просто очень уж хотелось показать ему, что ощущает человек, когда с ним играют в мерзкие игры.

— Я не требую ничего для себя, — сказал я. — Но вы собирались очень гнусно обойтись с девушкой, которая ни в чем перед вами не провинилась. И я считаю будет справедливым, если вы загладите свою вину перед ней чем-то более существенным, чем голословные извинения.

— Хорошо, Аркадий… Ильич, — по лицу Сергея Аполлоновича было видно, сколько моральных сил уходит у него на то, чтобы не броситься на меня прямо сейчас с кулаками. А еще в глазах притаились тревога и страх. И боялся он явно не меня. А кого-то другого. Может быть, того, кто дергает его за ниточки, оставаясь в тени?

— Я отдам Настасью в земскую школу, а ежели захочет, то курсы акушерок тоже оплачу, — с трудом, будто выдавливая из себя каждую букву, проговорил Сергей Аполлонович. — Девушка действительно… ни в чем… не виновата.

— Вот и славно, — сказал я. — Если у вас нет ко мне других вопросов, то я пойду. Спокойной ночи.

Я развернулся и направился в свою комнату. Уже из-за двери я услышал, как что-то со звоном и треском разбилось. Словно кто-то швырнул в стену фарфоровый кофейник.

Я подошел к двери своей комнаты и понял, что все еще злюсь. Теперь, после всей этой ситуации с Таськой, мне больше не хотелось просто полностью вернуть свои права и получить обратно наследство, образование и положение в обществе. Мне хотелось размазать этих мерзавцев. Распутать этот гадючий клубок зарвавшихся мошенников, уверовавших в то, что они в этом тихом провинциальном городке могут творить, что хотят, подличать, шулерствовать, плести свои интриги и потирать ручки.

Нет, теперь мне хотелось самолично проследить за тем, как они строем в кандалах отправятся на каторгу.

«Мне надо проветриться…» — подумал я и, не заходя в свою комнату, вышел в темный внутренний двор. Я присел на ступеньку, чувствуя, как разгоряченное от эмоций лицо обдувает промозглый мартовский ветер. Я даже не был уверен сейчас, что эта ярость, которую я испытал, была моей собственной, а не отголоском мыслей и чувств прежнего Аркашки. Впрочем, это было неважно.

В этом вопросе мы с ним думали одинаково.

Ночной Заволжск в этой части был тихим. Кабаков и трактиров на нашей улице не водилось, так что разухабистая песня взрезала ночную тишину с удвоенной пронзительностью.

— Из-за острова на стрежень, на простор речной волны… — не в лад орали два пьяных голоса. — Выплывают расписные острогру… ик… грудые… Ха-ха-ха-ха!

Раздался треск соседнего забора и новый взрыв пьяного хохота.

— Слыш, острогрудые… Вот умора! — этот голос мне был хорошо знаком. — Ба! А куда ты… ик… меня привел? Это же моя контора! Нееееет, браток, сюда я до завтрашнего полудня ни ногой…

— Пппппполудня? — спросил второй голос. Незнакомый. Но тоже мужской, говорил кто-то одних лет с Павлом. — А тебя хозяин… ик… не заругает, ежели ты в полдень заявишься?

— А хозяаааааин… Хозяин меня… заругает! — с трудом проговорил Павел. И забор снова затрещал, едва выдерживая вес нетрезвого тела. — Только меня в это время на работе не будет. Потому что я буду спааааать…

— Слышь, Пашка! А я тебя все спросить хотел, — заплетающимся языком спросил второй. — А ты чего на него вообще до сих пор горбатишься?

— Горбачусь… А я не горбачусь! — запальчиво ответил Павел. — Я там штаны… ик… протираю. Жду, когда пять лет опыта накапает, и я смогу… ик… на эту… как ее… прошение в коллегию… ик…

— Между прочим, с тебя за сегодняшнюю гульбу еще семьдесят копеек, — почти внятно проговорил собутыльник Павла.

— Я… ик… потом отдам, — тут раздался плеск, а потом отчаянная ругань Павла. Очевидно, он на ногах не удержался и плюхнулся со всего маху в лужу.

— Ты и с прошлой еще не отдал, — не обращая внимание на беду Павла продолжил его собеседник. — У тебя, что ли денег нет?

Павел продолжал крыть на чем свет стоит эту лужу, которая посмела появиться у него на пути.

— Все-таки дурак ты, Пашка! — продолжил его приятель. — Я же тебе еще когда сказал, что клуб этот игорный — вернейшее дело. Вот посмотри на меня! Думаешь, мы сегодня на какие шиши гуляли?

— На… ик… какие? — глухо спросил Павел.

И вот тут я прислушался внимательнее. Даже поднялся с крыльца и подошел к забору, чтобы ни слова не пропустить из того, что наговорит эта пьяная парочка.