Глава 8

— Ты, главное, кого попало не слушай, — назидательно начал самодовольную пьяную речь собутыльник Павла. — Они наболтают тебе… Чистоплюи, подумаешь…

— Да ззззнаю, знаю я все, — судя по звукам, Павел пытался безуспешно найти равновесие при помощи забора. Забор был явно против и угрожающе трещал. — Ах ты ж пропасть…

Снова раздалось громкое «плюх».

— Думаешь, я сегодня выиграл? — продолжал пьяное бахвальство приятель. — Неееет! Мне, если хочешь знать, сроду карта никогда не шла!

— Да не сыпь ты мне соль на рану, ей-богу! — взмолился Павел. — Без тебя я все это знаю… Помоги лучше…

— Ты мне, друг мой Павел, лучше вот что скажи… — сменил тональность разговора его приятель. — Та барышня, с которой я тебя третьего дня видел… эта, как бишь ее…

Слушать про барышню мне было совершенно неинтересно. А пьяные разговоры, если их не направлять, чаще всего заходят совершенно не туда.

Собирался просто тихонько послушать, но уж очень интересную тему затронули эти двое. Придется вмешаться.

Я тихонько перемахнул через забор, отбежал вдоль дома под прикрытием чахлых прутьев, которые летом станут пышными кустами. И неспешным шагом двинулся к Павлу, барахтающемуся в луже, и его приятелю, который пока что безуспешно пытался его из этой лужи достать.

— Ох, Павел Ефимович! — я всплеснул руками, избразив удивление, и бросился к ним. — Да как же вас так угораздило-то?

— Аркашка⁈ — сфокусировал на мне нетрезвый взгляд Павел. — А ты что здесь… ик… Только чур Сергею Аполлоновичу не говорить, а то он… ик…

— Пойдемте, я вам почиститься помогу, — я ухватил Павла за мокрый и грязный сюртук.

— Мне надо… ик… домой, — вяло отбивался Павел.

— Да какое вам домой? — с укоризной проговорил я. — Вы же на ногах не держитесь… Давайте сюда… — Я повернулся к его приятелю. Лицо незнакомое, одет щегольски, явный последователь столичной моды. Кто-то из местной «золотой молодежи». — Помогите мне его дотащить, я калитку открою…

С грехом пополам, пару раз уронив, мы дотащили его до нашего забора, той его части, который использовала дворня, чтобы с клиентами и гостями не пересекаться.

— Дальше я уже справлюсь, — сообщил я приятелю Павла. И тот, явно обрадовавшись, что ему больше не придется возиться с грязным и мокрым Павлом, спешно ретировался.

— Эх, устроит вам опять господин Емельянов выволочку, — проговорил я. — Придется потом опять перед ним на цыпочках ходить.

— Цыц, Аркашка! — зашипел Павел. — Без тебя тошно…

— А сюртук-то как испачкали, — я принялся с показным усердием хлопотать вокруг него. Пустил воду в колонке, та тугой струей ударила Павлу в плечо.

— Ой-ой, холодно-то как… — он захныкал почти по-детски.

— Эх, Павел Ефимович, умеет вы все-таки жить на широкую ногу, — я изобразил горестный вздох. — Видать удача сегодня на вашей стороне была…

— Ничего-то ты Аркашка не понимаешь… — с пьяным самодовольством заметил Павел. — Удача… она того… этого…

— Видно вы смогли наконец попасть в тот игорный клуб, — продолжил я.

— Ты, Аркашка, сам не знаешь, о чем говоришь, — стуча зубами, проговорил Павел. — Ежели бы я в тот игорный клуб попал, то… ик…

— В игорный клуб же мало попасть, там выигрывать надобно, — аккуратно направил его нетрезвые мысли я.

— Дурак ты, Аркашка, не надобно там выигрывать, — заявил Павел.

— А что тогда надобно? — спросил я.

— А надобно… ик… надобно… бумагу подписать, ежели какой проигравшийся в бутылку полезет, — сказал Павел. — Или, там, в заемной расписочке свидетелем выступить…

— Так это же разве законно? — спросил я.

— А законно разве, когда ты за стол сел да проигрался в дым, на судью кивать и говорить, мол, что с Пушкина долг получи⁈ — возмущенно заголосил Павел. — Нет, ты мне скажи, Аркашка, вот ежели ты, такой в законах подкованный! Когда ты за стол садишься, то выигрыш тебе вынь да положь, а как проигрался, так за закон прятаться? Нет, дружочек, надо отвечать за свои слова… Вот мы… они… ик… и выступаем… в защите.

— Кто это «вы»? — спросил я.

— Ну… в игорном клубе… — сказал Павел и уронил голову на грудь.

Так, кажется, я понял, что там за схема в этой «китайской комнате». Людей с деньгами туда приводят без всяких «вступительных взносов», как тогда с Панкратом вышло. Привечают, наливают, расшаркиваются. За стол садят, словно игра по-настоящему идет. А такие вот как Павел и его приятель туда вхожи только за «мзду». Чтобы они там крутились и создавали впечатление, что игорный клуб настоящий. И выступали свидетелями, когда требуется. А играли с «ходячими кошельками» не они, а настоящие шулеры. Игроки «раздевали» гостей, а «клубные тусовщики» оказывались тут как тут, когда дело доходило до расписки. За что держатели клуба с ними делились денежкой.

Хм. Умно.

И со стороны клуб выглядит многолюдным, и имена свидетелей в расписках разные…

Павел своими пьяными высказываниями подтверждал мои догадки. Я же, направляя его вопросами и одобрительными восклицаниями, как-то более или менее почистил его сюртук и штаны. А потом помог ему добраться до кухни. Пелагея внешнюю дверь не запирала, только внутреннюю, чтобы кто подгулявший ночью в ее царство продуктов питания не забрался. Но даже в кухонных сенях было тепло, так что спящий Павел не замерзнет насмерть. И даже может воспаление легких не схватить.

Я уложил его почти бесчувственное тело у стены. Пожелал удачи Пелагее, которая с утра найдет такой вот «подарочек». Но она у нас дама сердобольная, поможет ему в чувство прийти.

Я прикрыл дверь и вернулся к себе.

Запалил огарок свечи, достал бумагу, обмакнул перо в еще раз обдумал то, что услышал от Павла. И также и то, что сказал мне Гришка.

Чем больше я погружался в эту историю, тем больше становился масштаб. Казалось, что группа мошенников — это большая и организованная банда, с массой подручных во всех слоях населения. С множеством рук-голов-ног… Щупалец, оплетающих этот городок.

Такое создавалось впечатление.

И оно было обманчивым.

Умело пущенной пылью в глаза.

Это вовсе не делало группу мошенников менее опасной, недооценивать их точно не следовало. Но границы ее определенно сужались. Однако сила этих мошенников не в их численности, а в умении заставлять других работать на себя.

Кузнецов не был с ними в сговоре. Из него сделали марионетку заемной распиской.

Доктор не был с ними в сговоре. Его поймали на компромат. И пытаются сделать еще один источник давления из его дочери.

Отец Василий не был с ними в сговоре. Его подкупили.

Пономарь не был с ними в сговоре. Его припугнули.

Сергей Аполлонович?

Я записал его имя, подчеркнул одной чертой. Потом второй.

В сговоре ли вы с ними, господин присяжный поверенный? Или умелые кукловоды просто подобрали к вам ключик? Впрочем, тут явно имеет место не случайная оплошность, как в случае с доктором. Даже если мошенники держат Сергея Аполлоновича на поводке, то поводок этот достаточно длинный и извилистый. И многие вещи Сергей Аполлонович делал по своей воле. Без указки…

Однако, если поводок все же имеется, то нужно его вычислить.

Картина вырисовывалась четкая, но опасная. По всему выходило, что я играю против совсем даже небольшой группы людей. Крохотной даже.

Сычев.

Морозов.

Никифорова.

Мазурин? Тот тип с рыжими усами?

Анна Голенева? Какое отношение она имеет к этому всему? Лицо этой женщины было печальным и даже несчастным. Но выражение лица не улика и не факт, к делу его не пришьешь, в суде не предъявишь.

Судя по документам Кутяпова, расписки на фамилию Мазурин появились около года назад.

Значит возьмем за рабочую гипотезу, что именно тогда мошенники в Заволжске и появились. И за год развернули здесь целый преступный синдикат. Подкупая, обманывая, подсаживая, собирая компромат.

Охотничий азарт щекотал и подстегивал, теперь я подобрался довольно близко.

Но как раз это и означало, что действовать следовало очень осторожно. Прямо-таки ювелирно. Мне совершенно не хотелось, чтобы вся эта банда, почуяв опасность, собрала манатки и растворилась где-то в необъятных просторах Российской Империи.

Ну да, тройка орловских рысаков, лодочный сарай на отшибе. Пути к отступлению они явно заранее продумывают. Унюхают опасность — и поминай как звали. Вынырнут в другом городке, под новыми личинами, и снова начнут свои игры…

Нет, действовать нужно не так… Нам ни в коем случае нельзя допустить, чтобы прямо в зале суда дело переквалифицировали в уголовное.

Дело вдовы нужно выиграть так, чтобы обойти все острые углы и раньше времени не спугнуть этих жуликов. Пусть спишут это на случайное стечение обстоятельств, осечку только в одном своем преступном проекте. Тем временем мне нужно постараться тих и аккуратно «отсечь» те щупальца, которые возможно. Снять с крючка тех, кого они держат угрозами и компроматом.

И начну я с доктора. Который сам уже принял решение сорваться. Моя задача — сделать так, чтобы эти мошенники жизнь ему не испортили. Завтра нужно во что бы то ни стало узнать, на что его поймали.

Я собрал свои заметки, разложил их по местам, задул свечу и забрался под одеяло. Думал, что не смогу уснуть от всех этих мыслей. Однако, напротив. Провалился в сон, едва приняв горизонтальное положение.

И разбудил меня ворчливый голос Пелагеи, которая еще затемно вышла во внутренний двор, громыхая ведром.

Когда я явился на завтрак, как ни в чем не бывало, то обнаружил там сидящего за столом Павла. Тот имел вид растрепанный, но чистый. Перед ним на столе стояла миска с кислыми щами и банка с рассолом. Сюртук его, тщательно почищенный и даже заштопанный, висел возле печки, прилаженный на перекрестье из ухвата и деревянной лопаточки.

— Сам себе наложишь, у меня руки заняты, — не глядя на меня, буркнула Пелагея.

Возражать я не стал, взял из стопки чистую глиняную миску, открыл чугунок, наполовину полный ячменной каши, сдобренной конопляным маслом. Развернул чистую тряпицу, отрезал себе пару ломтей теплого еще хлеба. Зачерпнул кружкой ароматный сбитень. И сел напротив Павла.

Тот хмуро посмотрел на меня. Судя по его пустому взгляду, вчерашний наш разговор он не запомнил. Глаза в красных прожилках, на дне их плещется похмельная боль пополам со стыдом.

— Хороший вечер вчера видать был, да, Павел Ефимович? — спросил я. Хотелось удостовериться, насколько тверда его память.

— Ох, Аркашка… — мучительно вздохнул Павел. — Даже не спрашивай. Вот не поверишь, даже не помню, как здесь оказался… Неужто так работать хотелось, что я прямиком из трактира сюда пришел?

— А я всегда говорил, что вы далеко пойдете, — льстиво подмигнул я. — Раз даже в бессознательном положении вас в контору тянет.

Павел хмуро посмотрел на меня, словно хотел проверить, не сарказм ли.

Ни единой искры в его красных глазах не зажглось. Похоже, и впрямь не помнит, как здесь оказался.

Что ж, раз не помнит, значит и не разболтает раньше времени, что наговорил.

К началу рабочего дня Павел не просто пришел в чувство. В нем еще взыграло чувство вины, пополам с похмельной гиперответственностью. Так что он занимался не тем, чем обычно — в смысле не сидел со скучающим видом, иногда изображая чрезвычайную занятость, и не торчал часами возле буфета.

Александру же Сергеичу эта его активность категорически не нравилась. Несколько раз он пытался начать со мной разговор о своей вчерашней встрече с Кузнецовым, и каждый раз рядом оказывался Павел, светящийся живейшим интересом.

А говорить при Павле Александр явно не хотел.

Так что он ерзал, как на иголках, трепал завязки папки и то и дело поглядывал на часы.

Сергей Аполлонович с самого утра вполне предсказуемо не появлялся.

К полудню Александр не выдержал.

— Так, Аркадий, — строго сказал он. — Для тебя есть срочное задание.

И споткнулся, словно не мог придумать, с каким поручением меня выпроводить из конторы.

— Это про сшивную книгу господина Крачкова? — пришел я ему на помощь, назвав первую пришедшую в голову фамилию.

— Да, верно! — закивал Александр. — Заберешь копии у переписчика и доставишь… ну, ты знаешь куда.

— Что еще за господин Крачков? — тут же сунулся с вопросом Павел.

— Председатель клуба заводчиков ангорских кроликов, — быстро ответил я. — Внезапный свидетель по нашему делу.

Александр фыркнул и прикрыл рот рукой, сдерживая смех. «Ангорских кроликов? — светилось в его глазах. — Серьезно⁈» Я пожал плечами, мол, импровизировал, так уж получилось.

Уже перед дверью Александр сунул мне в руку записку.

Я выскочил из конторы и до перекрестка практически добежал. Потом перешел на шаг и развернул послание Александра.

На клочке бумаги было торопливо написано:

«Встретимся в чайной г-жи Лузенковой» через час'.

Через час. Торчать в Гостином дворе все это время бессмысленно. Вполне могу успеть пообщаться с доктором.

Я свернул в сторону Солянки и припустил бегом, перескакивая через лужи и уворачиваясь от неспешных прохожих. Вдыхая весенние запахи мокрой земли, дубленой кожи и печного дыма. Заволжск все больше становился «моим». С каждым днем я запоминал все больше деталей. На углу Мещанской и Солянки — бородатый торговец с лотком. Собака, виляющая хвостом возле дома с красной крышей. Спящий извозчик в пролетке, запряженной косматой лошаденкой. Каменные дома, деревянные дома. В голове все четче проявлялись маршруты и адреса.

И ноги уже сразу несли меня куда надо.

В приемной у доктора на мою удачу было немноголюдно. Мария сидела напротив сгорбленной бабули и старательно объясняла ей, когда и как принимать пилюли. А в отдалении от них сидел смурной оболтус лет двадцати. И судя по выражению лица, пытался сформулировать какую-то здорово стыдную проблему.

— Доктор Лебедев у себя? — спросил я у Марии.

Она кивнула и снова вернулась к разговору с бабулей.

Я вошел в знакомую приемную. Доктор сидел за столом и сосредоточенно что-то писал.

— Добрый день, Николай Степанович, — сказал я.

— Секунду, — доктор не отрывался от своего журнала. — Ваша выписка готова, ежели вы изволите чуть-чуть подождать, когда я закончу запись…

— Я пришел не за выпиской, — сказал я. — Точнее, не только за ней.

— А зачем же? — приподнял бровь доктор. — Разве вы вчера ясно не дали мне понять, что этот документ вам непременно нужен…

— Очень нужен, — подтвердил я. — Но меня гораздо больше интересует другой документ.

— Ваш интерес, молодой человек, вещь несомненно ценная, однако я буду премного вам благодарен… — монотонно, в своей манере, завел доктор.

— Николай Степанович, я знаю, что Сычев на чем-то вас подловил, — сказал я. — И также я знаю, что вам не нравится делать то, что он от вас хочет. Но я не смогу помочь, если не буду знать, где именно искать и что.

— Аркадий Ильич, я взрослый человек, — чуть прохладным тоном сказал доктор. — И я в состоянии как справиться со своими проблемами сам, так и сам ответить за свои ошибки.

— Николай Степанович, не будет никому добра в Заволжске, если вас лишат лицензии и отправят в ссылку, — сказал я. — Город останется без доктора, а судьба вашей дочери будет… Нет-нет, извините, я не хотел сказать ничего оскорбительного или надавить на больное.

На моих словах про дочь, глаза доктора сверкнули яростью. Но говорить он ничего не стал, а продолжил писать.

— Вы считаете меня неопытным юнцом, — сказал я. — И правильно делаете, в общем-то, я ведь такой и есть. Но подумайте на секунду, а что если я все-таки способен вам помочь? Я не благотворитель-энтузиаст, у меня есть свои резоны хотеть вырвать ядовитое жало у ваших кукловодов.

— Кукловодов, вы сказали? — хмыкнул Лебедев и кисло улыбнулся. — Это чертовски меткое слово. Будем считать, что вы меня убедили. Пойдемте со мной.

Лебедев сначала подошел к двери и закрыл ее на щеколду, затем провел меня в свой рабочий закуток за ширмой. Сел за стол, выдвинул нижний ящик, методично выложил оттуда стопку тетрадей, коробку и несколько склянок. Поддел пальцами ложное дно. И извлек оттуда лист бумаги, исписанный его почерком.

И молча протянул мне.

Я взял его в руки и принялся внимательно читать.

«…производил наружный осмотр тела, извлечённого из реки Волги близ городской пристани…»

«… лицо несколько вздуто и обезображено, однако черты, по свидетельству опознавателя, мещанина Карманова, родственника покойного, сохранили достаточное сходство для положительного утверждения личности…»

«…Внутренний осмотр не производился за очевидною ясностью причины смерти и отсутствием со стороны полицейского чиновника заявления каких-либо подозрений. О чём и составлен настоящий акт в двух экземплярах, один для приобщения к делу, другой для выдачи заинтересованным лицам для представления в страховое от огня и жизни общество „Якорь“.»

Читал я внимательно, не пропуская ни единого слова, памятуя о том, как изящно наш доктор умеет прятать суть за цветистыми формулировками.

Суть документа понятна — это было акт, свидетельствующий, что этот самый Карманов утонул без вмешательства посторонних людей. И имелись еще несколько подписей. Конкретно — три. Никифорова Д. П, действующая от имени мещанина Мазурина. И поверенный по этому делу, некто Емельянов С. А…

Я посмотрел на доктора, нахмурился, еще раз перечитал бумагу.

— Я по глазам вижу, что вы поняли, как обстоят дела, — как всегда монотонно и без выражения проговорил доктор. Забрал у меня бумагу, вернул ее под второе дно, потом педантично сложил на свои места все предметы, которые до этого извлек из ящика.

Мозг мой тем временем лихорадочно работал.

Ясно, на что поймали доктора. Сычев в своей манере влез ему под кожу, убедил, что, мол, бумажка — чистейшая формальность, Карманов утоп пьяный, а у вдовы — семеро по лавкам, если ждать, пока официальные инстанции пошевелятся, полгода пройдет, а кушать все хотят. Черкни, доктор, акт по-быстрому… Казалось бы, мелочь. Вот только любой мало-мальски опытный адвокат превратит эту мелочь в скандал до небес, начав с некомпетентности доктора и заканчивая работу за взятку.

А поверенным был как раз именно он.

Поверенным…

— Кажется, я знаю, с чего начать, — сказал я медленно. — Это не уничтожит саму нитку… зато, возможно, не даст Сычеву дернуть за нее когда ему захочется.

— Спасибо, что не лжете мне, молодой человек, — Лебедев посмотрел прямо на меня. — Мои дела совсем плохи, верно?

— Не очень хорошо. Эта бумага, к сожалению, попадает под действие статьи 362 уложения о наказаниях, — сказал я. — Звучит как «должностной подлог с корыстной целью». Карается лишением всех прав, состояния и ссылкой на каторжные работы на срок до шести лет. Очень серьезное положение. Но небезнадежное.

— И что же вы намерены делать? — спросил доктор.

Я молча покачал головой и улыбнулся. Доктор понимающе хмыкнул.

Я посмотрел на часы.

— Мне пора идти, — сказал я. — Я зайду к вам завтра и скажу, получилось у меня или нет. Или объясню, к чему вам готовиться.

Когда я вышел в прихожую, взволнованного парня уже не было, но все стулья были уже заняты. Пока мы говорили, к доктору выстроилась очередь. Мария переходила от одного посетителя к другому и записывала их имена и жалобы.

Коротко кивнула мне и вернулась к своему занятию.

Сычев действительно поймал доктора на очень крепкий крючок. И то, что доктор внезапно с этого крючка сорвался, доказывает только одно — однажды он дал слабину, но вот все остальное оказалось ему поперек совести. Настолько поперек, что он не побоялся идти против прямого указания. Несмотря на висящий у него над головой дамоклов меч…

Подобный документ при правильной подаче поставит крест на его практике и его репутации. Да что там! Всей его жизни придет конец! Прямой выгодополучатель — неуловимый или несуществующий Мазурин. Стало быть, можно смело добрасывать еще пару лет за сговор с мошенником. Самый легкий вариант — явка с повинной до открытия дела.

Но там тоже не шоколадно, прямо скажем. Местных судей я пока что не знаю, возможно, судья примет во внимание, что Лебедев в Заволжске единственный хороший врач, и дело обойдется церковным покаянием. Но рассчитывать на это я бы не стал.

Но вот что я мог сделать первым делом, так это отсрочить появление самого «дела».

С этими мыслями я подошел к Гостиному двору.

Открыл стеклянную дверь в чайную, вошел внутрь и попал в облако совершенно неожиданного аромата. Здесь пахло не просто чистотой, а прямо-таки маниакальной чистотой. С ноткой мяты, лаванды и ванили. И над всем этим витал горьковатый запах настоящего китайского чая. У меня даже голова закружилась от такой неожиданности.

Я так засмотрелся на огромный пузатый самовар и стеклянные витрины с возвышающимися в них невиданными каким-то десертами, что не сразу заметил Александра Сергеевича.

— Аркадий Ильич! — окликнул он, привлекая мое внимание. — Я здесь!

Александр Сергеевич сидел за угловым столиком у окна, перед ним стояла фарфоровая чашка и блюдце с сухим печеньем и засахаренными фруктами.

Я огляделся еще раз. Но теперь уже цепким профессиональным взглядом.

Заведение не пустовало. Из десяти столиков восемь были заняты. Один из пустующих был рядом с нами. Плюс здесь было сравнительно тихо, а значит подслушать наш разговор не составит никакого труда.

— Мы сбежали от Павла, чтобы тот нас не подслушал, — сказал я, усаживаясь. — Но здесь ушей еще больше. Вы так уверены в местной публике?