Глава 11

Я смотрел в спину удаляющегося по улице Сергея Аполлоновича. Разумеется, брать нужную ему справку я не собирался. Однако, нанести визит в дворянскую опеку все же имело смысл, тем более, что до одиннадцати у меня было достаточно времени. Во-первых, для того, чтобы представлять себе, что за люди там работают, а во-вторых, получить там другой документ, который заставит действовать уже Сергея Аполлоновича. Он ограничен временем, так что может начать дергаться и совершать неосторожные движения. Не случайно ведь он за этой справкой отправил именно меня, а не сам ее испросил. Значит, велика вероятность, что контора эта не такая уж и продажная. В своей практике с подобными заведениями я, по понятным причинам, не сталкивался. Вот теперь есть повод познакомиться лично.

Располагалась заволжская канцелярия дворянской опеки в одном из флигелей управы, небольшом зданиьице с облупившейся побелкой и таким массивным крыльцом с кованой чугунной решеткой на козырьке, что крыльцо это казалось словно перенесенным от какой-то другой постройки — помассивнее и с колоннами.

В сенях пахло кислой капустой, карболкой и мокрыми валенками сторожа, которые он снял, но не убрал.

Сама канцелярия мало походила на контору с определением «дворянская». Это была комната с низким, закопченным потолком. Посередине стоял большой стол, крытый залитым чернилами и поцарапанным сукном. У стен — шкафы с картонными папками. На шкафах пыль, которую не вытирали с Рождества. Окна маленькие, забранные решетками, скорее для порядка, чем от воров. На стене — портрет государя. В общем, обычное на вид присутственное место. С привычным уже для меня запахом — сургуча, чернил и старых бумаг.

Единственным обитателем этой канцелярии был пожилой мужчина в отставном мундиром сюртуке с продранными локтями, прикрытыми нарукавниками из черного сатина. На вид ему под шестьдесят. Лицо желчное, сморщенное, с маленькими, но необыкновенно зоркими глазками. Он лыс, но виски украшены остатками седых волос, зачесанных набок. Он сидел за столом и с видимым раздражением просматривал какое-то прошение, шевеля губами. Перед ним стакан остывшего чая с плавающей мухой и надкусанный калач.

— Ну-с, молодой человек? Вы к кому и по какому делу? — не поднимая глаз от бумаги спросил он. Весьма брюзгливым тоном. — Ежели по векселям, то ступайте направо, здесь не банк.

— Здравствуйте, Терентий Лукич, — сказал я вежливо. — Я Аркадий Ильич Голенев. Состою под опекой господина присяжного поверенного Емельянова. Он меня к вам и направил.

Тут секретарь отложил бумагу, взгляд его стал более цепким и внимательным. Он оглядел меня с головы до ног и прищурился.

— И верно, Голенев, — сказал он, и цепкий его взгляд немного потеплел. — На батюшку вашего похожи, царствие ему небесное. Как же, как же, помню опись имения вашего. Душевно рад. Садитесь. Только, батюшка, прошу, на краешек стула, ибо он в прошлом годе на именинах у городского головы подломился, и я грешным делом летел с него затылком в лохань с фикусом. С тех пор ремонту ему не делали.

Я осторожно присел. Пожалуй, я понимаю теперь, почему Сергей Аполлонович именно меня за этой справкой отправил. Этот «старый склочник» явно хорошо относился к моему отцу

— Я по важному делу, Терентий Лукич, — продолжил я. — Сергей Аполлонович, опекун мой, полагает, что мне пора вступать в права управления. Хочет ходатайствовать о моей эмансипации. Ему нужна от вас справка, что опека шла безупречно, а имение не расстроено.

Терентий Лукич поставил локти на стол, и взгляд его снова стал холодным и колючим.

— Справку? Об образцовом управлении? — спросил он с усмешкой. — Хе-хе. Быстро же Сергей Аполлонович желает откушать. Имение-то ваше, батюшка, помнится, было лакомое: вишневый сад, две мельницы на речке да лес строевой. Как он там теперь?

Я изобразил смущение и сделал вид, что замялся.

— Признаться, я в затруднении, Терентий Лукич, — сказал я, глядя себе под ноги. — Сергей Аполлонович говорит, что это простая формальность. Что все в порядке, не о чем беспокоиться…

— Но? — Терентий Лукич хищно подался вперед. — А вы, стало быть, сомневаетесь, что там все в ажуре?

Я изобразил еще большее смущение.

— Видите ли, я отчет по имению только единожды видел, — произнес я тихо.

— Тэк-с. И вы, стало быть, желаете… как бы это помягче выразиться… покрыть опекуна? — Терентий Лукич поднялся и навис надо мной. — Взять справку о благополучии, зная, что там, возможно, червь точит сундук? Закон не дозволяет требовать с опекуна, ежели есть сомнения в его честности!

Я мысленно улыбнулся. «Старый склочник» ухватился за наживку.

— Что вы, Терентий Лукич! — воскликнул я. — Я не смею порочить Сергея Аполлоновича! Он мне как отец. Но мне же перед законом за свое имущество ответ держать. Если я сейчас, зная о… несообразностях, приму имение по описи не глядя, меня же потом и обвинят в попустительстве. Я не могу подписать вот так, вслепую.

Морщинистое лицо Терентия Лукича просияло. Он даже руками потер, предвкушая грядущий скандал.

— Святые слова! — он принялся рыться в кипе бумаг. — Именно что ответ держать. Сергей-то Аполлонович хитер, он, поди, хочет получить от вас расписку в полном удовольствии, а справку — как щит перед дворянским собранием. А ну как через год вскроется недостача? Кто крайний? Молодой наследник, то есть вы-с.

Он выхватил ветхий лист и потыкал в него пальцем.

— По закону, батюшка мой, я, как секретарь, не имею права выдавать свидетельство о благонадежности управления, ежели у меня, как у должностного лица, имеются хотя бы косвенные сведения о возможной утрате имущества. А вы мне сейчас такие сведения, как частное лицо и прямой выгодоприобретатель, устно изложили!

— Помилуйте, Терентий Лукич, я изложил только сомнения! — я изобразил испуг. — Я не хочу ссоры! Может, можно как-то… мирно?

Терентий Лукич встал в позу оскорбленного служаки, прижал руку к сердцу, но в глазах плясали черти.

— «Мирно»? Я, милостивый государь, тридцать семь лет сижу на этом стуле! — возмущенно воскликнул он. — Мой формуляр чист, как стеклышко! Я не могу «мирно». Я могу только формально, — последнее слово он выделил особенно язвительно. — Я вам этой справки не дам. И не потому, что вы просите или не просите. А потому что вы мне, как должностному лицу, сообщили о фактах, требующих проверки.

Он взял чистый лист гербовой бумаги, обмакнул перо и начал писать, приговаривая.

— «На поданное прошение воспитанника Голенева… ввиду выявления обстоятельств, ставящих под сомнение целость опекаемого имения… выдать справку о благонадежности опекуна Емельянова до проведения ревизии деятельности последнего… НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ ВОЗМОЖНЫМ». Вот так-с. И копию сего — в Губернское Присутствие.

Терентий Лукич промокнул чернила и посмотрел на меня поверх очков.

— Видите, юноша? Я вас не выдал. Я в бумаге написал «ввиду обстоятельств», а не «со слов подопечного». Я сам усмотрел. Мне долг велит. А вы теперь идите и скажите своему опекуну, что старый склочник Терентий Лукич заартачился, уперся и ревизию требует. Что вы его умоляли, а он ни в какую. Пускай Сергей Аполлонович со мной воюет. Скажете, что я старый маразматик и формалист, помешанный на законе. Ему это будет… убедительно.

— Терентий Лукич… я перед вами в долгу, — сказал я с уже вполне искренним восхищением, ничуть не играя.

— Пустое, — скривил рот в усмешке. — Я, батюшка, взяток не беру, ибо знаю, что за них на том свете особым чернильным озером грозят. Но я терпеть не могу, когда адвокатишки думают, будто законы для дураков писаны. Ступайте с Богом. Да осторожнее на лестнице, там ступенька поет похоронным басом, не пугайтесь.

Я вышел на улицу и посмотрел на часы на управе. Половина одиннадцатого. Можно даже не спешить, до «Волжского берега» всего-то минут десять неспешным шагом. Я подозвал мальчишку с кипой газет.

— Какие у тебя сегодня газеты? — спросил я.

— Свежий «Волгарь», «Ведомости» кончились уже, — шмыгнув носом, ответил мальчишка. — «Торговые записки» еще, только из типографии!

— А «Сплетник» есть? — понизив голос, спросил я.

— Алтын! — с вызовом ответил мальчишка.

— Отлично, давай, — быстро согласился я, отсчитывая три копейки.

Маленький торговец покопался в своей сумке и извлек слегка мятый номер «Заметок», обратная сторона которого была исписана чернильными заметками.

Я сунул его во внутренний карман и поспешил к гостинице.

Днем это место выглядело не таким блистательным. Волга была все еще покрыта серым нозреватым льдом, желающих прогуливаться по весенней набережной было не особенно много, так что вычурное здание смотрелось даже в какой-то степени неуместным. Я устроился сбоку, так, чтобы швейцару меня видно не было. Присел на приступочку деревянного сарая и раскрыл газету. Так, дела складские, «писчие и прочие принадлежности по сниженным ценам…», ага, вот!

В Заволжск прибыли…

Егор Степанович Мешков, личный почетный гражданин, представитель Товарищества Игнатьевской Мануфактуры…

Агент Волжско-Камского коммерческого банка…

Действительный член Русского Географического общества…

Статский советник Лазарев, Ипполит Платонович, чиновник особых поручений при министре путей сообщения. Попался! Вот, значит, что ты за птица, Ипполит Платонович.

Раздался скрип колес, и к крыльцу «Волжского берега» подкатила большая карета-ландо с поднятым верхом. Явно не городской извозчик, а заказной дорожный экипаж. Ямщик в долгополом армяке притормозил тройку гнедых.

Практически в этот же момент швейцар распахнул стеклянные двери, и на крыльцо вышли три человека. Первым шел господин лет пятидесяти, выше среднего роста. Лицо бледное, с резкими чертами, глубокие вертикальные складки у губ, высокий лоб с уже заметными залысинами. Холеная борода с лёгкой проседью, усы нафабрены и чуть закручены вверх. В петлице его темно-синего пальто с бобровым воротником — скромный, но несомненно орденский значок. Ночью рассмотреть его внимательно у меня возможности не было, но это был несомненно тот же самый человек.

За ним шел молодой человек лет двадцати пяти в очках с огромным портфелем из тюленьей кожи. И последним — крепкий слуга-лакей с седеющими бакенбардами, в дорожной ливрее без галунов, с двумя саквояжами и плоским баулом красного дерева.

Чиновник с письмоводителем забрались в карету, лакей устроился на облучке. Ямщик негромко присвистнул, сделал круг возле пристани, и карета отбыла.

Бросаться прямо сейчас к швейцару с расспросами было бы глупо. Так что я выждал несколько минут, дождавшись, когда карета скроется из виду, и бегом бросился к крыльцу. Взлетел по ступенькам, проскользнул мимо опешившего швейцара и влетел в фойе.

— Стой, куда? — в спину мне выкрикнул опомнившийся швейцар. Но я уже подскочил к стойке портье. В газете было написано имя и должность, но следовало все же проверить.

— Лазарев Ипполит Платонович в каком нумере изволят проживать? — изобразив, что я запыхался, проговорил я.

Портье бросил на меня недоверчивый взгляд.

— Вчера они портсигар у меня изволили оставить, — сунув руку за пазуху, сказал я. — Надобно вернуть…

— Так выехали уже его превосходительство, — для вида заглянув в регистрационную книгу, не без злорадства ответил портье.

— Ах, незадача какая! — я всплеснул руками. — А куда изволили отбыть, не подскажете?

— Мне доложиться не изволили, — поджал губы портье. — Может Захар Игнатьевич слышал?

Я посмотрел на пожилого швейцара с видом беспомощного подростка.

— Юноша спрашивает, куда этот столичный гусь поехал, — объяснил портье.

— Господин Сычев до Саратова велели карету заказать, вчерась вечером еще слышал, — сказал швейцар.

— Премного благодарю! — я вежливо поклонился и бегом помчался к выходу.

— Вы ежели бегом побежите, то может еще и нагнать их карету успеете, — вслед мне произнес швейцар. — На почтовом тракте лужа непролазная, оне ее долгонько перебираться будут!

Свернув с видимой траектории, я снова перешел на шаг.

Что ж, теперь таинственный собеседник Сычева и Дарьи обрел кроме имени-отчества еще и фамилию с должностью. Я быстро выхватил из внутреннего кармана папку и карандаш и записал.

'Лазарев И. П. Чиновник по особым поручениям министерства путей сообщения.

28 апреля крайний срок.

Субсидия от государства.

Земля Голенева'.

Вопросов вся эта информация порождала множество.

И документально я мог подтвердить прямо сейчас только тот факт, что Сычев, Дарья и этот Ипполит Лазарев проживали в ночь на третье апреля в одной и той же гостинице.

Что именно случилось с Ильей Голеневым прошлой весной?

По какой причине он «заупрямился»?

Какие распоряжения касательно наследства оставил?

Задавать вопросы в лоб мне не очень подходило, придется идти окольным путем.

Однако, восьмое апреля значительно ближе чем двадцать восьмое. Так что в первую очередь мне нужно было закончить дело Лебедева и не позволить «кукловодам» получить страховую выплату.

Район Рыбацкой Слободы оказался настоящим лабиринтом кривых, немощеных улиц, уходящих прямо к кромке воды. Дома лепятся друг к другу, никаких тебе палисадников и кустов сирени. Это приземистые срубы, многие из которых вросли в землю по самые окна. Вдоль заборов громоздятся перевернутые лодки-плоскодонки, сохнут огромные сети с грузилами, пахнет смолой. В воздухе стоял густой, тяжелый запах вяленой воблы, мокрых овчин, дыма из печных труб и речной сырости. Под ногами чавкала черная жирная грязь, смешанная с навозом и рыбной чешуей. Отмывать от нее сапоги будет тем еще удовольствием…

Дом Кармановых я нашел не сразу. Гришка с Сенькой, в целом, понятно путь объяснили, просто у меня самого было не так уж много опыта ориентирования в частном секторе. В первый раз я промахнулся и прошел до самого берега. Пришлось вернуться и поискать нужный свороток.

Нужный мне дом оказался небольшим пятистенком. Когда-то справным, но сейчас дом выглядел сиротливо. Крыльцо покосилось, ступени просели. На скрип калитки дверь отворилась. Хозяйка вышла, вытирая руки о передник, который едва сходится на ее могучем стане. «Действительно 'гренадерша», — подумал я. Женщина лет тридцати пяти, с широким, обветренным лицом и мужскими кистями рук. Плечи у нее такие, что дверной проем казался узким.

— Чего надо? — неприветливо спросила она.

— Добрый день, — вежливо начал я. — Вы супруга Викентия Саввича Карманова?

Она смерила меня недобрым, но усталым взглядом, губы сложились в ниточку.

— И чего? — сказала она и как будто насторожилась. — Случилось что ли чего?

— Подскажите, у вашего мужа был страховой полис? — спросил я.

— А я почем знаю? В бумажках я ваших не смыслю. Викентий Саввич уехал, а мне чемодан с замками не оставил. Ищите ветра в поле. А меня нечего языком терзать, у меня печь нетоплена и дите орет.

— Простите, а как я могу к вам обращаться? — спросил я.

— Варвара я, — ответила «гренадерша». — Никаноровна.

— Варвара Никаноровна, я не из управы и не из полиции, — сказал я. — Я поверенный, и, видит Бог, ищу правду не во вред вам.

— А не молод ты для поверенного-то? — Варвара Никаноровна смерила меня взглядом.

— А раз молод, значит и делом заниматься не след? — отозвался я. — Если я это дело не распутаю, то выплату по вашей страховке мошенники получат, а хороший человек, которого они обманули, в тюрьму сядет.

— Какие мошенники? — всполошилась «гренадерша». — Как по страховке получат⁈ Там же в полисе-то сказано, что от утопления да от пожара. А он мне третьего дня только телеграмму прислал. Что, дескать, вернется сразу, как река вскроется.

— Третьего дня — это тридцатого марта, верно? — уточнил я.

— Ой, а может и позавчерась, я замоталась что-то совсем, — нахмурилась женщина, потом распахнула дверь. — Сейчас я!

Она скрылась с необычайной для такого сложения скоростью. Вернулась быстро, будто бумажка эта у нее лежала где-то совсем близко.

— Вот, прочитайте! Сама-то я букв не знаю, мне Захарка читал, он в земскую школу ходит, — сказала она, протянув мне полоску бумаги.

«работы закончил вернусь как волга вскроется везу подарки готовь баню викентий карманов марта тридцатого».

— Но про полис вы все-таки знаете? — уточнил я.

— Как не знать? — лицо «гренадерши» стало недобрым. — Будь он неладен, этот полюс. Я же ведь отпускать-то его не хотела. По осени же у нас еще Глашка народилася. А я говорю: «И что ты уедешь, а я одна буду тут с четырьмя ртами пурхаться?» А он тогда говорит, что мол, денег-то в Заволжске не заработать, а там, мол, хорошо платить обещают. Да и староста ихний пришел, уговаривал. А я тогда говорю: «А ежели случится что?» А он тогда говорит: «А вот я всем полюсы купил!» Мол, ежели случится что с мужиком, то мне денежку выплатят еще сверх заработанного.

— Полис при вас оформляли? — спросил я.

— При мне, — кивнула Варвара. — Бумага такая цветная, с якорями да завитушками. Но только я неграмотная, не понимаю, что там написано.

— Копию Викентий Саввич дома не оставил? — спросил я. — Объяснили вам, как выплату получать в случае чего?

— Так все же случилось что с Викентием Саввичем? — снова заволновалась «гренадерша».

— Случилось, но не с ним, — сказал я. — Так есть у вас копия?

— Есть, есть, — подтвердила она. — Я ее спрятала подальше от греха. Больно уж мне боязно как-то от этой бумажки.

— Этой бумаги не вам надо бояться, — сказал я. — Вы знаете, что две недели назад какого-то утопленника на заволжской пристани опознали как вашего мужа?

— Это как? — прищурилась «гренадерша». — Выловили утоплого и сказали, что это Викентий?

— Именно так, — сказал я.

— Так это же получается, что тот парнишка не выдумывал ничего? — ахнула она.

— Нет, не выдумывал, — я покачал головой.

— Вот беда-то какая… — на лице «гренадерши» появилось растерянное выражение. — А делать-то теперь чего? И что ж этого утоплого выловили и похоронили уже?

— Похоронили, — подтвердил я.

— Батюшки… — она хлопнула себя руками по бокам. — Это что ж получается, что Викентий-то мой, когда вернется… А делать-то мне чего⁈

— Сейчас я вам объясню, Варвара Никаноровна, — сказал я.