Глава 14

Гостиная дома Емельяновых тонула в мягком, маслянистом свете лампы под зеленым абажуром. Пахло печеным тестом, грибным бульоном и еще чем-то сладким, ванильным даже обои в цветочек пропитались этим запахом насквозь.

Я стоял у буфета и чувствовал, как напряжение, возникшее в конторе во время разговора о ревизии, никуда не делось. Оно просто перетекло из-за дубовой двери в эту комнату.

Сергей Аполлонович старательно делал вид, что ничего не произошло. Он шумно потирал руки, хотя в комнате было почти жарко натоплено, и обратился к жене подчеркнуто радушным тоном.

— Душенька, Аркадий Ильич составит нам компанию, — сказал он. — Надеюсь, твои хлопоты позволят нам потесниться за столом?

Вера Никодимовна сидела в кресле с прямой спиной, и пухлые ее щеки побледнели от плохо скрываемой досады. На ее круглом, блестящем в свете лампы лице читалось ясное: «Глаза б мои тебя не видели». Она дернула головой, и рюши на ее домашнем капоте затрепетали.

— Что ты, Серж, какие могут быть стеснения? — голос ее прозвучал так, будто кто-то провел гвоздем по фаянсовой тарелке. — Только предупредить надо загодя. Таська! Таська, поди сюда!

Таська вбежала, вытирая руки о передник, и Вера Никодимовна обрушила на нее всю силу своей хозяйственной досады:

— Где прибор для Аркадия Ильича? Сколько раз говорено: ежели гость к ужину, ставить лишний прибор! Что ты мне серебро экономишь? Живо!

Таська бросила на меня быстрый взгляд и метнулась к буфету, краснея до корней волос.

Наконец, все расселись. Дети, восьмилетний Миша и десятилетняя Сонечка, тихие, как мыши, исподлобья меня разглядывали. Для них я был чужим, почти взрослым дядей, которого терпят за столом непонятно зачем.

Пахло паром, укропом и разогретым деревом стола. Подали постные щи — наваристые, густые, с золотистыми глазками жира, который дали грибы и лук, томленный до сладости. В большой фаянсовой миске дымилась рассыпчатая гречневая каша, каждая крупинка отдельно, пропитанная маслом. На тарелке, выложенной ровными кружками, лежала кета горячего копчения — бледно-розовая, сочащаяся соком, с темной, словно лакированной, кожицей. А посреди стола, на овальном блюде, остывал пышный пирог с визигой и рисом. Корочка у него была тонкой, хрусткой, и через маленькую отдушину в центре пирога струился едва заметный парок.

Сергей Аполлонович взял серебряную суповую ложку и с нарочитым аппетитом зачерпнул щи. Вера Никодимовна, взяв себя в руки после того, как Таська со стуком водрузила передо мной прибор, теперь изображала радушную хозяйку. Получалось скверно, но комично.

— Вы кушайте, Аркадий Ильич, — скрипуче сказала она, не глядя на меня. — У нас разносолов нет, время скоромное, сами знаете. Чем Бог послал. Пирога-то отведайте, не побрезгуйте.

— Помилуйте, Вера Никодимовна, — светским тоном, но слишком сладко ответил Сергей Аполлонович, ломая хлеб, — какой тут брезговать! Такого пирога с визигой, как Пелагея печет, ни у кого в губернии не сыщешь. Поэма! Она, верно, в тесто миндального молока добавляет?

Я наблюдал за ними с холодным, почти энтомологическим интересом. Я видел, как бегают глаза Сергея Аполлоновича. Как «душенька» Вера Никодимовна награждает своего благоверного недобрыми взглядами, как бы намекая, что когда ужин закончится, его ждет очень неприятный разговор. И я совершенно не собирался помогать своему опекуну сгладить эту неловкость. Даже собирался ее немного усилить.

— Сергей Аполлонович, я на днях встретил в городе Анну, — опустошив тарелку невероятно вкусных щей, проговорил я нейтральным тоном.

— Анну? — вздрогнув, переспросил Сергей Аполлонович.

Вера Никодимовна тут же зашипела на сына, чтобы тот не чавкал.

— Да, Анну, — подтвердил я. — Мою сестру. И я хотел спросить…

— Господи помилуй, — пробормотала Вера Никаноровна. — Аркадий Ильич, ну не за столом же такое обсуждать!

— И верно, Аркадий Ильич! — предпринял попытку свернуть тему Сергей Аполлонович, кивая на кету, — рыбу-то? Пост нынче строгий, это мы-то грешные в елее варим, а рыба — утешение немалое. Жирная попалась, майским утром пахнет.

— … можно мне с ней увидеться? — безжалостно продолжил я.

— Аркадий, мы ведь с вами уже говорили… — мягким тихим голосом начал Сергей Аполлонович.

— Да на что вам, Аркадий Ильич, имя-то свое доброе порочить⁈ — воскликнула Вера Никаноровна. — Вы лучше кушайте, Аркадий Ильич! Таська, положи гостю еще пирога, не видишь, он сам стесняется!

— Все же родная кровь, — я пожал плечами, не собираясь сворачивать с неприятной для них темы. Особенно сейчас, когда оба они, и Сергей Аполлонович, и его супруга, продемонстрировали такую… заинтересованность. Что же Анна такое натворила? Явно ведь дело не только в том, что она вернулась в город в качестве спутницы Морозова…

— Аркадий Ильич, вы уже не малолетний несмышленыш, и я, разумеется, не могу вам запретить видеться с… этой девицей, — взяв себя в руки, заговорил Сергей Аполлонович. — Но я взываю к вашей рассудительности. Сейчас, когда на кону ваша эмансипация, ваша с ней связь может… может расстроить все наши планы. Вы же знаете, что произошло год назад!

— Знаю только с чужих слов, — сказал я. Разумеется, знать я ничего не мог. И память Аркаши давно уже ничего мне не подсказывала. Но намек был ясен. Год назад умер мой отец. И случилось это, когда сам я находился в Симбирске, в гимназии. Значит не мог быть реальным свидетелем событий.

— Серж, можно тебя на минуточку… — холодным и резким тоном сказала вдруг Вера Никаноровна.

— Конечно, душенька… — обреченным голосом сказал Сергей Аполлонович.

Они оба встали из-за стола и вышли за смежную дверь. Дети зашептались и захихикали.

— Маменька сказала, что Анна — это блудница вавилонская, — заговорщическим тоном сообщил мальчик. Девочка тут же ткнула его локтем в бок. — Ну чего ты? Ты же сама слышала!

Из-за двери раздавался приглушенный шепот.

— … семейство это проклятое до беды доведет…

— … всего ничего потерпеть осталось… уже завтра…

— … стыдно добрым людям в глаза смотреть… бесстыжая…

— … обещаю тебе…

— … порог моего дома не переступит!..

— … душенька…

— … отца в могилу свела, теперь еще и Аркашку под каторгу подведет…

Я невозмутимо ел пирог и боролся с собой, чтобы не взять с тарелки еще кусочек. Но думать это мне не мешало.

Получается, что Анна как-то связана со смертью отца?

Нет, не так.

Вера Никаноровна думает, что Анна связана со смертью отца. И Сергей Аполлонович не спешит ее в этом разубеждать.

Сергей Аполлонович и его супруга вернулись за стол. Застолье продолжалось в напряженном молчании. Что ж, придется еще немного испортить хозяевам аппетит.

— Скажите, Вера Никодимовна, а этот серебряный судок для специй — ведь это же, кажется, из вещей моего покойного отца? У батюшки был точно такой, я его с детства помню, — сказал я и провел пальцем по выгравированным буквам «Голенев И. А» — Какая трогательная память, право слово, что вы им пользуетесь.

Эффект превзошел все мои ожидания.

Вера Никодимовна сперва побагровела, затем с лязгом, швырнула свою ложку в тарелку, расплескав остатки грибного взвара на камчатную скатерть.

— Да как вы смеете, молодой человек⁈ — взвизгнула она, привстав со стула. — В моем доме, за моим столом, попрекать нас куском хлеба и отцовским наследством⁈ Вы, милостивый государь, забываетесь! Мальчишка! Ваш батюшка был компаньоном, а не благодетелем, и все, что мы имеем, нажито трудом и молитвой, а не вашими мифическими судками!

Глаза ее метали молнии. Дети замерли с открытыми ртами. Сергей Аполлонович, побледнев, попытался что-то вставить, но Вера Никодимовна, ослепленная яростью, уже не слышала никого.

— Вы… вы неблагодарный! — выкрикнула она, задыхаясь. — Мы вас приютили, как родного, кормим, поим, а вы… вы…

Внезапно она осеклась на полуслове. В комнате повисла звенящая тишина. Ее взгляд упал на перепуганные лица детей. Она вспомнила о приличиях. О том, что она — хозяйка дома, мать семейства, а не базарная торговка.

Она шумно выдохнула, поправила съехавшую на плечо кружевную накидку и обвела комнату взглядом.

— Боже мой, — произнесла она внезапно упавшим, трагическим шепотом, прижимая платок к виску, — у меня разболелась голова от этих разговоров. И к тому же, посмотрите на время! Детям давно пора спать. Совсем уже десятый час.

Она поднялась во весь рост.

— Миша! Сонечка! Немедленно положите приборы и встаньте. Пожелайте папеньке спокойной ночи и идите за мной. У вас завтра занятия с гувернанткой, а вы уже измучены этим… этим тяжелым днем.

Вера Никодимовна, взяв детей за руки, уже у двери обернулась и, глядя исключительно на мужа, процедила сквозь зубы тоном, который должен был означать светское прощание:

— Прошу меня извинить, Аркадий Ильич. Долг матери важнее светских бесед. Серж, я надеюсь, ты проводишь гостя.

Сергей Аполлонович молча смотрел в свою тарелку, сжимая в пальцах тяжелую серебряную вилку.

— Прошу прощения, Сергей Аполлонович, — негромко сказал я. — Я… я не думал, что…

— Конечно же, ты не думал, — отрывисто бросил он. — Всегда был таким. Где не надо, слишком много думаешь, а где надо…

— Что вы имеете в виду, Сергей Аполлонович? — невинно спросил я.

— Ничего, — вилка звякнула о тарелку, руки Сергей Аполлоновича подрагивали. — Совершенно ничего. Уже поздно, Аркадий. У меня был тяжелый день. Ступай к себе. Завтра утром…

— Я перевезу вещи и нанесу визит в канцелярию насчет работы, — сказал я. — Если до полудня управлюсь…

— Можешь не спешить, — перебил меня Сергей Аполлонович.

— Благодарствую за ужин, — сказал я и поднялся. Подмигнул бледной Таське и неспешно вышел из гостиной.

Я вернулся к себе, зажег свечу и разложил на столе свои бумаги.

Написал на листе имя «Анна» и задумался. Как я и подозревал, видеться нам запрещено. Но причины напрямую со мной обсуждать не собирались.

Намеки на то, что Анна как-то причастна к смерти отца считать за истину тоже нельзя. Даже для подозрений их маловато.

Узнать правду я могу только одним способом.

Поговорив с сестрой.

Она пообещала дать мне знак, парней я отправил следить за домом.

Но этот момент может или никогда не наступить. Или наступить слишком поздно. Или мои парни вовремя белую герань не заметят.

Надо было брать дело в свои руки. И выманить как-то всю «честную компанию» из дома.

Я развернул «Сплетник» и пробежался по рукописным новостям.

Номер был свеженький, пока что все новости написаны явно одной рукой, прямо в редакции. Но слог у репортера определенно был…

«В мануфактурном ряду купчиха Бобрищева потеряла ридикюль с десятью рублями и новой брошью. Плакала на всю площадь. Городовой Перетрухин ридикюль нашел, но в драке за него с бродячей козой потерял фуражку и два крючка от мундира. Брошь вернули в целости, но коза, сообщают, унесла фуражку в сторону керосиновых складов и не отдает. Перетрухин пишет рапорт о нападении дикого животного при исполнении».

Я усмехнулся. Пробежался по остальным новостям. Про то, как мальчишка нес стерлядь на званый ужин к городскому голове и чуть не утопил ее в яме с помоями, про то, как бойцовый петух по кличке Казначей вместо драки с аглицким петухом начал хохлаток в соседнем загоне топтать, про любвеобильного телеграфиста Поликарпова…

Свободного места на странице оставалось еще более, чем достаточно.

Пожалуй, эту занимательную местную традицию можно и использовать в своих целях.

Я взял перо и быстро набросал заметку, намеренно корявым почерком.

«Вчерась у нового торгового дома Морозова мещанин Гулянов изволил кричать, что лавка дутая, а товара там никакого и нету. Его увели с городовыми, но народ еще долго не расходился. „Подайте Морозова! — кричали. — Пущай мануфактуру предъявит!“ Так разошлись, что даже чуть околоточному надзирателю бока не намяли. А он клятвенно пообещал четвертого ввечеру устроить ревизию этому торговому дому. Принимаются ставки, пустые там коробки али нет?»

Я перечитал свою заметку. Ну да, получилось не таким изящным слогом, как у редакционного желтого репортера.

Перечитал еще раз.

Не слишком ли прямо получилось? Не заподозрят ли провокацию?

Я мысленно поставил себя на место «кукловодов», которые готовились провернуть «аферу века» с железнодорожной субсидией. Вокруг — дремучая провинция, час Х все ближе.

Пока что они справляются с препятствиями изящно и своевременно. Не срослось с Кузнецовым?

Нашли Слепнина.

Не получилось запугать Аркашку?

Пришли с улыбками и лестью.

Но каждое такое маневрирование отнимает время и ресурсы от главного.

Как они себя поведут, если прочитают в «Сплетнике», что ящики пустые?

Мне это неизвестно, но реагировать они будут в любом случае.

И вряд ли соберут манатки и сбегут, слишком близко их «большой куш».

Не очень я люблю ловить рыбу в мутной воде, конечно.

Слишком много случайностей. Но и возможностей у меня не миллион, прямо скажем, так что пользоваться буду тем, что имею.

Я забрался под одеяло и вытянулся на жестком сундуке. Уже завтра я буду ночевать в гораздо более комфортных условиях.

Маленькая каморка в доме Сергея Аполлоновича словно решила вывалить на меня весь ассортимент возможных неприятностей. Поскольку днем было тепло, печь почти не топили, и моя конура выстудилась практически до «забортной» температуры. А ночью погода испортилась, завыл ветер, с неба хлынула мешанина дождя и снега. В щели задувал стылый сквозняк, под окном натекла лужа.

Согреться никак не получалось, продрог просто до костей. Под завывания ветра заснуть мне удалось едва ли на пару часов, к утру все тело было как деревянное, мысли в голове путались.

Нет, определенно решение перебраться в нормальное жилье было верным…

С рассветом ночная буря утихомирилась, и даже солнце выглянуло.

Я размялся, приводя в чувство окоченевшие конечности. Но согреться получилось только после второй чашки горячего сбитня у Пелагеи.

Я вернулся в комнату и осмотрелся. Вещей у меня было не так уж и много, даже на внушительный узел не наберется. Из габаритных — только одеяло, за которое низкий поклон понимающей Софье Ильиничне. Сменное белье… Я перебрал несколько предметов. Сразу выбросить? Или все же оставить на всякий случай? Мало ли, придется по дому помочь или что… Да и до лавок, что мне Миллер посоветовал, я пока еще не дошел.

Ладно, выбросить — никогда не поздно!

Я собрал все свои вещи, связал их в узел и вышел из дома еще до открытия конторы.

Задерживаться в своем новом жилище я не стал. Обживание новой квартиры могло и подождать. Сначала дела.

Я направился в центр, на Дворянскую улицу, к заволжскому почтовому отделению. С усмешкой поймал себя на том, что обхожу и перескакиваю лужи я уже с такой привычной ловкостью, словно всю жизнь только тем и занимался, что перемещался по городу с немощеными дорогами в весеннюю распутицу. Поднялся на крыльцо вслед за субтильным юношей студенческого вида. И оказался в длинном помещении, перегороженном дубовым барьером, отполированным до блеска локтями и рукавами посетителей. Вдоль стены, от пола до потолка, высились стеллажи, разделенные на множество пронумерованных клеток-«гнезд». В одних лежат пачки писем, перевязанные крест-накрест бечевкой. В других виднеются тяжелые кожаные баулы с блестящими медными бляхами и внушительными замками — почтовые сумки на Москву, Нижний, Казань.

За барьером восседал главный приемщик — степенный мужчина лет пятидесяти в форменном двубортном сюртуке темно-зеленого сукна с золотыми пуговицами, на которых выдавлены два скрещенных рожка. К нему, несмотря на ранний час, уже выстроилась очередь.

Но у окошечка для заказной и денежной корреспонденции пусто.

Значит ждать не придется.

— Честь имею, — обратился я к пожилому скучающему клерку и положил на стойку конверт. — Позвольте отправить заказным, в губернию.

Тот поджал губы, придирчиво осмотрел конверт со всех сторон, потом посмотрел на меня, поправил очки и положил конверт на весы.

— Тринадцать граммов, — сказал он. — Вес не превышен, по общему тарифу. С вас восемь копеек за иногороднее закрытое письмо плюс семь за заказ, итого пятнадцать.

Не дожидаясь ответа, он макнул ручку с тонким пером в чернильницу и четко вывел на конверте в верхнем левом углу номер отправления, а ниже вес и сумму сбора. Затем из особой книги, лежащей на конторке, он ловким движением вырвал квитанцию с корешком и продублировал на ней номер.

Я выложил на блюдце пятнадцать копеек, наблюдая, как приемщик зажигает от стоящей тут же керосиновой лампы тонкую свечу. Сургучная палочка кирпично-красного цвета начала таять, роняя тяжелые капли на клапан конверта. Чиновник с видимым удовольствием приложил к пылающей лужице казенный штемпель. Раздалось легкое шипение, и на конверте остался идеально четкий рельефный оттиск двуглавого орла с почтовыми рожками.

— Благодарю, — кивнул я. Расписался в регистрационной книге и спрятал квиток во внутренний карман.

Я направился в сторону старого Гостиного двора, решив сделать крюк по центральным улицам. После ночной непогоды улицы опять развезло, так что пробираться переулками могло не только времени отнять больше, но и потом придется отмываться еще полдня.

Могучую фигуру «гренадерши» я заметил издалека. В одной руке она несла младенца, а за другую цеплялся слегка оробевший от уличного шума Захарка. Варвара Никаноровна решительным шагом направлялась к канцелярии исправника.

«Покупка одежды может подождать», — решил я и незаметно последовал за ней. Проскользнул в приемную, быстро свернул в бок, сел на жесткую скамью и развернул перед лицом «Торговые заметки».

Варвара Никаноровна подошла к стойке и выложила на нее свое прошение.

— Что это еще вы мне тут подсовываете⁈ — раздался насмешливый голос.

— Так это… Жалоба же… Мужа моего как утоплого опознали… — растерялась Варвара Никаноровна.

— Раз опознали, значит утоп! — раздался второй голос. — Свечку за упокой поставь, а сюда нечего ходить…

— Да какую же свечку, коли он живой! — возмутилась Варвара Никаноровна. — Вот тут все написано!

— Ты читать-то умеешь? — снова второй голос.

Раздался двухголосый гогот.

— Что вы делаете? Это не по людски же… — почти со слезами пробормотала Варвара Никаноровна.

Раздался треск разрываемой бумаги. Я поднялся со скамьи и вошел в главное помещение канцелярии.

За барьером восседал письмоводитель с крысиным лицом и тонкими усиками, а рядом стоял помощник пристава — оба ухмылялись, глядя на растерянную, раскрасневшуюся Варвару Никаноровну, у ног которой белели клочки её прошения. Младенец заорал, Захарка испуганно озирался.