Глава 13

— Медлить ни в коем случае нельзя, — сказал я. — Вам нужно первым прийти к властям, пока мошенник не скрылся и не уничтожил следы. Если полиция или прокурор узнают о подлоге от от страхового общества, от жены «воскресшего» или от кого-то еще, то вы из «заблуждающегося» превратитесь в обвиняемого, которого ловят. Тон совершенно иной.

Лебедев хмурился, но кивал.

— Самый верный путь — это явка с повинной, — продолжил я. — Но не устная и покаянная на коленях, а оформленная письменно, с приложением доказательств и юридически грамотной мотивировкой.

На словах «явка с повинной» доктор немного занервничал.

— Вы думаете, что если я сознаюсь первым, то наказание будет мягче? — с едва заметной усмешкой проговорил доктор. — Не ссылка в Сибирь с лишением лицензии, а тюремное заключение?

— Если вы, Николай Степанович, сами, добровольно и до возбуждения дела, заявите о недействительности документа, — объяснил я. — Это трактуется как деятельное раскаяние, предотвращение вредных последствий. По статье 134 Уложения, это обстоятельство, уменьшает вину вплоть до полного освобождения от наказания, если вред еще не наступил. А это именно наш с вами случай.

— Вот как? — Лебедев приподнял бровь.

— Я помогу вам грамотно составить бумагу на имя судебного следователя или товарища прокурора, но напишете вы ее своей рукой, — сказал я. — Ваше заявление должно состоять из трех частей — изложения фактов, их правовую оценку и просьбу. Факты таковы — пятнадцатого марта вас пригласили для наружнего осмотра тела, извлеченного из Волги. При осмотре присутствовало лицо, назвавшееся родственником утопшего и предъявившее документы, в подлинности которых у вас не было повода сомневаться. Вы подписали акт осмотра, где свидетельствовали причину смерти — утопление. И финальный факт — вам стало известно о том, что лицо, чье имя значится в акте, живо и находится в добром здравии, о чем имеется телеграмма, посланная им супруге. Вот это факты.

Лебедев молчал, глядя в свою чашку с чаем. Потом кивнул.

— Далее вы напишете, что осознали тяжесть вашего деяния и желаете предотвратить преступное употребление составленной вами бумаги и заявляете о ее недействительности, — продолжил я. — Далее вы попросите учинить дознание как по факту ложного опознания, так и по обстоятельствам, при коих вы были введены в заблуждение. И выразите готовность незамедлительно дать подробные показания.

— Определенно, это звучит уже совершенно иначе, — покачал головой доктор.

— Важно, что вы не признаете умышленного подлога, — сказал я. — А говорите, что вас «ввели в заблуждение». Это создаст зацепку для переквалификации деяния со статьи о должностном подлоге на значительно более мягкую — «неосторожное упущение по службе» или «небрежность при исполнении обязанностей».

Доктор потер пальцами виски и посмотрел на меня.

— Меня действительно ввели в заблуждение, — сказал он. — Но что же насчет денег?

— Тех, что вам заплатил Сычев? — спросил я. — Есть ваша расписка о получении или свидетели передачи денег?

— Нет, ничего подобного, — покачал головой доктор.

— В таком случае эта сумма прежде всего на вашей совести, — сказал я. — Согласно закону, вы имеете полное право как принимать плату за свои услуги, так и благодарность за работу во внеурочное время. Однако если эти деньги вас беспокоят, вы можете передать их Варваре Никаноровне, в качестве добровольной компенсации нанесенного морального вреда.

Доктор молча кивнул.

— Это еще не все, — сказал я. — Одновременно с подачей заявления следователю вы должны отправить в страховую контору нотариально заверенное заявление об отзыве своего свидетельства. Это лишит мошенников даже теоретической возможности предъявить бумагу. Формулировка может быть такой: «Вследствие открывшихся обстоятельств, свидетельство о смерти от 15 марта сего года признаётся мною ошибочным и не имеющим силы. Прошу считать оное ничтожным и никаких выплат на его основании не производить». Копию заявления приобщить к заявлению следователя. Это железное доказательство того, что вы сделали все возможное для предотвращения ущерба.

— Аркадий Ильич, вы невероятно здраво разложили все по полочкам, — сказал доктор. — Я был уверен, что мне придется юлить, увиливать и изворачиваться. Однако можно задать вам вопрос? Что мне может грозить, если все будет… плохо? В самом худшем случае?

— Что ж, хорошо, давайте представим худший сценарий, — кивнул я. — Уголовное дело против вас прекратится на стадии дознания за отсутствием состава преступления. Нет умысла, нет корысти, нет вредных последствий. Следователь, скорее всего, ограничится вынесением вам «замечания», в худшем же случае — передаст материал в губернское врачебное управление для дисциплинарного разбирательства. Там вам, возможно, грозит выговор, временное отстранение от должности земского врача или денежный штраф. Самое худшее — увольнение с лишением права занимать казенные врачебные должности, но разрешение на частную практику сохраняется. Это больно, но не смертельно и не каторга. Ну и репутация, конечно. В Заволжске скрыть историю сложно, но роль «честного человека, который сам разоблачил аферистов, хоть и по неосторожности попал в их сети», скорее вызовет сочувствие и уважение, чем презрение. Одно дело — пойманный жулик, другое — честный эскулап, ставший жертвой и нашедший в себе смелость признаться.

— Приемлемо, — уголки губ доктора дрогнули, обозначив улыбку.

— В таком случае, сделайте все, что я вам сказал, завтра же ранним утром, — сказал я. — И обязательно возьмите документы и о том, что делу дан ход, и квиток с почты, о том, что заказное письмо отправлено именно в эту дату. Повторю еще раз, медлить нельзя. Закон умеет отличать злой умысел от рокового стечения обстоятельств, но только в том случае, если вы идете к нему навстречу.

Доктор еще раз кивнул, выпрямил спину и посмотрел на меня.

— Сколько я вам должен? — спросил доктор.

— Давайте посчитаем, — сказал я. — Оплата соглядатаев мне обошлась в шесть копеек, составление документов для Варвары Никаноровны я возьму по таксе нашей конторы — по рублю с полтиной за документ, это четыре рубля пятьдесят шесть копеек. Эти расходы вы обещали покрыть втрое, если я подробно вам расскажу о каждом своем шаге. Это тринадцать рублей шестьдесят восемь копеек. И заявление на имя следователя, которое мы с вами сейчас составим, это еще рубль пятьдесят. Итого, четырнадцать рублей восемнадцать копеек. Вы хотите завершить нашу сделку?

— Ни в коем случае, — тут же отозвался доктор, извлекая из внутреннего кармана портмоне. — Мне бы хотелось, чтобы вы довели это дело до конца. Вот пятнадцать рублей, — на стол легли ассигнации. — Я выполню все ваши рекомендации. И… И устройте мне встречу с Варварой Никаноровной…

Я вернулся домой, срезав путь через дворы и переулки. Зашел во внутренний двор и обнаружил Федьку рядом с колонкой. Он сидел на бочке и мял в руках картуз с таким остервенением, будто хотел сукно до дыр протереть. Лицо у Федьки несчастное, нос распух, но явно не от драки, а от сырости.

Посмотрев на него, я передумал сходу нагружать его поручением.

— Рассказывай, Федька, что с тобой приключилось, — сказал я, присаживаясь рядом на ступеньку сарая.

Он не плачет, но в горле у него что-то булькает, как в самоваре, когда тот вот-вот закипит.

— Мамка наша в положении, — наконец выдал он, — седьмым…

— Ну, так это ж радость, — сказал я осторожно. Мысленно даже пожурил себя, что раньше не подумал разузнать о том, что за семья у Федьки.

— Радость, как же… — он шмыгнул носом. — Бабка-повитуха сказала, что живот у мамки больно круглый. И что быть двойне. А у меня и так младших уже пятеро!

— А отец что? — спросил я.

— А отец… — Федька помялся, потом развел руками. — Отец от этой вести слегка умом тронулся. Сказал, что раз двойня, то в доме места больше нет. И решил… избу расширять. Прямо сейчас. В апреле. Говорит, успеем до Пасхи.

— Звучит как логичное решение, — сказал я.

Федька посмотрел на меня с тоской, и я понял, что история только начинается. Он встал с бочки, подошел ближе, и заговорил почти шепотом, как о чем-то постыдном:

— Расширять-то он решил не пристроем, а… снизу. Подпол углублять и подызбицу новую делать. Нанял землекопов. А у нас дом на откосе стоит, барин! На волжском косогоре! Глина, вода близко. Третьего дня копали-копали, и… — он зажмурился, — снизу ключ пошёл.

— Какой ключ? — не сразу понял я.

— Водяной, барин, — насупился Федька. — Родник. Прямо в подполе. Холодный, чистый, как слеза. Теперь у нас в избе, значит, свой колодец имеется, только на выход не наружу, а в чулан.

Я фыркнул. Да уж, история из тех, о которых смешно рассказывать потом, через много лет. Но вот находиться в ней в моменте совсем даже не весело.

— Вам смешно, — сказал Федька с горькой обидой. — А нам каково? Мамка в слезах, отец орет, что он не дом строил, а Иордан устроил. Младшие радуются, кораблики из щепок пускают по воде из подпола. А я, как старший, должен это все разгребать и воду ведрами таскать. А она не убывает! Приходил околоточный надзиратель, сказал, что мы теперь не домовладельцы, а «судовладельцы», и что если вода размоет склон и мы сползем в Волгу всей избой. Это будет нарушение речного устава, и нас оштрафуют. А за что штраф-то, барин? Мы же не нарочно!

— Штраф? — я прищурился. — Тут еще вопрос, кто у нас кому платить должен…

Я задумался. Социальная помощь, конечно, не самая сильная сторона Российской Империи. Но получить ее все же было возможно.

— Что вы сказали, барин? — Федька заглянул мне в лицо, хлопая ресницами. — Кому платить?

— Ваш дом надо не ведрами спасать, а бумагой, — сказал я. — Пойдем-ка ко мне, Федька. Без стола нам с тобой никак не обойтись.

— Для чего это? — спросил Федька.

— Ты у нас в суд да в присутственные места всякие прошения бегаешь относить, — подмигнул я. — А на себя это ни разу не примерил. Зря что ли ты в конторе присяжного поверенного поручения выполняешь? Пойдем-пойдем, покажу тебе, что такое правильная канцелярская осада.

Мы тихонько прошли по коридору до моей каморки. Я усадил Федьку на табурет, поставил перед ним чернильницу и положил лист бумаги.

— Перо и чернила — вот твое оружие, — сказал я. — Писать же ты умеешь?

— По-печатному, — смутился Федька.

— Годится, — кивнул я. — Я буду диктовать, а ты записывай. Вот тут наверху пиши: «В Уездную Земскую Управу. Покорнейшее прошение мещанина города…» — как фамилия ваша?

— Тюрины мы.

— «…мещанина Тюрина, проживающего в собственном доме на Волжском косогоре». Указал? Теперь слушай суть. «Дом сей, составляющий единственное пристанище для многодетного семейства, претерпевает необыкновенное стихийное бедствие. При производстве безобидных работ по расширению жилого помещения в подпольном пространстве означенного дома отверзся из земли водный источник. Вода в обилии наполнила погреб и нижние венцы сруба, грозя размытием грунта, порчею строения и самой жизни обитателей, среди коих шестеро малолетних детей и женщина на сносях».

Федька поднял голову, и в глазах его читалось изумление. Оказывается, их мокрый погреб — это не позор, а «необыкновенное стихийное бедствие», почти кораблекрушение.

— Далее пиши, — продолжил я, переведя дух. — «Означенный источник не токмо угрожает разрушением моему дому, но, как явствует из свидетельства соседей и самого господина околоточного надзирателя, может повлечь оползень всего берегового откоса, на коем стоит не одна наша изба, но и иные строения, а также проезжая дорога. А посему честь имею покорнейше просить Управу, на основании статей 2-й и 4-й Положения о земских учреждениях, командировать инженера или сведущего в гидравлике техника для освидетельствования сего природного казуса. А также — постановить об отпуске мне из земских сумм безвозвратного пособия на производство дренажных работ, отводящих воду, и на укрепление склона, в размере…» Сколько отец-то ваш насчитал?

— Папенька говорит, тут одной глины да труб на полста рублей выйдет, — пискнул Федька. — А где ж нам такие деньги? Мы и так постное едим до сентября.

— Пиши «в размере семидесяти пяти рублей», — добавил я. — Просят всегда больше, срезают ровно на треть.

— И что, вот так просто? — Федька вывел последнюю букву и от радости подпрыгнул так, что табуретка жалобно скрипнула.

— Это только начало, Федька, — усмехнулся я и положил перед Федькой следующий лист. — Управа с деньгами вот так запросто не расстается. Пиши дальше. Вот тут в шапке: «В городскую Управу… Покорнейшее прошение». Теперь вот здесь продолжай. «Являясь домовладельцем на косогоре, я внезапно оказался владельцем естественного водотока, проходящего под моим жилищем. Согласно статье 434 Устава строительного, обязанность укреплять берега и предотвращать обвалы возлагается на владельцев прибрежных участков, однако в сем случае вода исторглась из недр без моего на то соизволения и без всяких строительных ошибок…»

По букве, конечно, Горный устав этому случаю не очень подходил, но в канцелярской осаде важно не столько доскональное следование букве, сколько уверенный тон и настойчивость. Федька старательно выводил корявые буквы. Документ получался на вид очень потешный, но это не делало его менее значимым. Имелся дух документа, а в российских присутственных местах дух значит не меньше буквы.

— И еще одно коротенькое прошение, — сказал я. — Во врачебную управу или даже земскому врачу. Смысл такой: в жилом помещении стоит холодная вода, сырость необычайная, кашель у детей, мать на сносях. Пусть санитарный надзиратель составит акт о том, что дом в таком виде для жилья опасен. Когда есть угроза заразных болезней, деньги выдают скорее.

Когда Федька закончил писать, пальцы его тряслись от напряжения. И поставив точку, он посмотрел на меня почти жалобно.

— Ну вот, — сказал я, складывая бумаги вместе. — Это твой арсенал. Завтра утром поедешь с отцом сначала в Земство, потом в Городскую, потом в больницу. Скажешь отцу, кланяться в пояс, говорить «благодетели». А ты сам стой молча и гляди голодным воробьем. Понял?

Он прижал бумаги к груди, потом поднял на меня глаза.

— Барин, — спросил он вдруг, — а если не дадут?

Я усмехнулся и положил руку на его плечо.

— Тогда, брат, вернемся сюда и напишем еще четыре бумаги. Губернатору в Симбирск, на строительное отделение, в газету «Волжский вестник» — статью о феномене. И тогда они сами прибегут. Главное в нашем деле — не исчерпать чернил. Понял?

Федька кивнул и вскочил, будто ему уже нетерпелось начать осаждать присутственные места, засыпая их прошениями и жалобами. Но потом вдруг встрепенулся.

— Ой, барин! А вы же когда зашли, будто мне хотели сказать чего-то, — проговорил он. — А я тут на вас напал со своим ключом… Поручение что ли есть какое?

— Есть, Федька, — кивнул я. — Простое, но важное. Помнишь подворье на Марьином спуске?

— Это где сестрица ваша с пузатым купчиной живет теперь? — спросил он.

— Верно, — кивнул я. — Нужно чтобы ты и твои парни устроили за ним наблюдение на весь световой день. И как только в окне на втором этаже появится горшок с белой геранью, мигом мчаться ко мне и сообщить. Понятно?

— И только-то? — лицо Федьки чуть разочарованно вытянулось. — Легкотня…

— Сделаешь? — я придержал его за плечо и заглянул в глаза. — Справишься сам с расписанием дежурств?

— Не сомневайтесь, барин! — пообещал Федька. — С рассветом завтра отправлю Гришку, он раньше всех встает. К полудню его Куница сменит, а Сенька ввечеру. А я на подхвате буду.

Федька умчался, а я направился, было, на кухню, ужинать. Но по дороге услышал в конторе чьи-то шаги. Обычно в этот час Сергей Аполлонович уже уходил к себе наверх, а Павел и писарь расходились по домам. Я тихонько подошел к двери и прислушался.

Сергей Аполлонович что-то бормотал себе под нос, словно репетировал речь в суде и, не останавливаясь, ходил из стороны в сторону. Я заглянул в щелочку.

— «Предстательствовать» — скверно, — вполголоса проговорил Сергей Аполлонович. — Пахнет семинарией. «Ходатайствовать»? Нет, я не проситель. Я голова!

Он выпрямил плечи, гордо вскинул подбородок и принялся активно жестикулировать рукой, словно сопровождая важную пафосную речь.

— … каждый костыль, вбитый в шпалу, станет золотым гвоздем в прочный фундамент нашего благосостояния! — услышал я. — … ибо движение — жизнь, а застой — смерть! С нами Бог и цивилизация!

Сергей Аполлонович остановился в горделивой позе напротив зеркала.

«Пожалуй, это подходящий момент для сообщения плохой новости», — подумал я и вошел, уже не скрываясь.

— Сергей Аполлонович! — воскликнул я, сделав максимально опечаленное лицо.

— А? — Сергей Аполлонович вздрогнул и повернулся ко мне. — Что случилось, Аркадий?

— Терентий Лукич… — упавшим голосом сообщил я. — Я сегодня пришел к нему за справкой, а он — ни в какую! Уперся и все тут. «Не дам, говрит, даже не проси!»

Я положил на стол перед Сергеем Аполлоновичем бумагу, написанную Терентием Лукичом.

— Что значит, «отказано»⁈ — воскликнул Сергей Аполлонович, пробежав текст быстрым взглядом. — Вот ведь склочник старый! Что еще он сказал⁈ Что еще у него за источники такие⁈

— Он мне не сообщил, — я вздохнул. — Сказал «поговаривают». А раз, мол, поговаривают, то справка такая ему может боком выйти, ежели злоупотребления все-таки вскроются.

— Проклятье! — Сергей Аполлонович швырнул справку на стол и с силой грохнул по ней кулаком. Руки его затряслись от ярости. — Да что он возомнил о себе, крыса канцелярская⁈ Я найду на тебя управу… Я тебе такое устрою…

— Сергей Аполлонович, — тихо и жалобно проговорил я. — А может… Может нам нет такой уж нужды спешить?

— Что⁈ — Сергей Аполлонович повернулся ко мне, глаза его яростно сверкнули.

— Я подумал, что… — негромко продолжил я. — Вы только не сердитесь… Но ежели дворянская опека надумает ревизию учинить, то может нам с вами следует к ней подготовиться?

— Что ты там бормочешь⁈ — Сергей Аполлонович снова заходил из стороны в сторону. — «Поговаривают…»

— Сергей Аполлонович, вы обещали ввести меня в курс дела управления моим имением, — громче и увереннее сказал я. — Я думаю, что нам следует вместе поехать в имение и учинить ревизию. Это поможет мне быстрее разобраться в том, что там и как устроено. Заодно и в порядок все приведем, чтобы когда ревизия нагрянет, они ни одного нарушения обнаружить не смогли…

Сергей Аполлонович молча смотрел на меня. Глаза его метали молнии, а смысл моих слов будто не сразу, но все же доходил до его рассудка.

— Не выдумывай! — резко бросил он. Но тут же спохватился и попытался взять себя в руки. — Ты не понимаешь…

— Так я же и хочу понять! — с радостным энтузиазмом заявил я. — Эмансипация — это очень серьезный шаг. И со своей стороны я хотел бы к нему тщательно подготовиться. Терентий Лукич нам отказал, хорошо. Значит направим другое прошение. Чтобы провели полную ревизию. А когда они не найдут никаких нарушений, можно будет подать на дворянскую опеку гражданский иск о защите чести и достоинства…

Щека Сергея Аполлоновича задергалась. Взгляд метнулся с моего лица на бумагу от Терентия Лукича, потом на зеркало. Он несколько раз сжал и разжал кулаки, глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы усмирить свои эмоции.

— Аркадий, — уже тише и почти спокойным тоном сказал он. — То, что ты предлагаешь — это очень разумно и правильно. Признаться, я удивлен, услышав от тебя такие рассуждения. Я… Я не ошибся в твоей эмансипации, ты говоришь совсем как взрослый… Даже… Даже мудрее, чем рассуждают некоторые взрослые.

Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. И снова принялся ходить из стороны в сторону, словно пытаясь быстро придумать причину, по которой предложенный мной план реализовать невозможно.

Наконец он остановился, снова повернулся ко мне, и лицо его просияло.

— Аркадий Ильич! — широко, но натянуто улыбнувшись, сказал он. — Вы посмотрите, который час! А мы с вами все о делах! Знаете что? У меня есть превосходная идея! Я велел Пелагее подавать ужин в гостиной. Не соблаговолите ли присоединиться ко мне и моей благоверной?