Глава 18

— Что? — нахмурилась Анна. — Что ты имеешь в виду?

— Морозов, — повторил я. — Это его настоящая фамилия? Или это какой-то хитрый мошенник ее присвоил?

— Я… — лицо Анны стало озадаченным, она даже рот приоткрыла. — Я не знаю. Я даже не думала, что…

— Хорошо, сколько их всего? — спросил я. — Сколько человек сейчас обитает в этом доме? Морозов — это тот толстяк, с которым я тебя видел? Сычев. Дарья. А человек с рыжими усами — он кто?

— Но… Но я не знаю никакого человека с рыжими усами, — проговорила Анна. — В этом доме только я, Всеволод Саввич и Дарья Павловна. Дворник в дворницкой. Слуги приходят из дома Сергея Аполлоновича…

Она замолчала, опустив взгляд. Ее тонкие пальцы перебирали бахрому на скатерти. Тишину нарушало только тиканье часов.

— Я все думаю о том, что ты сказал, — проговорила она наконец. — Про Морозова. И может ли быть такое, что он… ненастоящий. Давно, еще до смерти отца, я невольно подслушала их разговор с Сергеем Аполлоновичем…

— Морозов говорил с Сергеем Аполлоновичем или отец? — спросил я.

— Морозов, — отозвалась Анна. — Мне не спалось, я пошла к буфету, чтобы налить себе молока. А они сидели в гостиной. Это было сразу после того, как отец ответил, что он не отдаст наше поместье под строительство железной дороги. Я услышала, как Всеволод Саввич сказал что-то вроде: «Капиталы не строятся чистыми руками». Я притаилась, как мышка, чтобы меня не заметили. Сергей Аполлонович тогда сокрушался, что он очень многим рискует. А Морозов говорил, что если он трусит, тогда не о чем вести разговор. И что он навсегда останется тем, кто он есть — тенью своего компаньона. И еще в разговоре звучала фраза о том, что Голенев слишком упертый в своих понятиях чести. Я тогда подумала… Нет! Вот как раз тогда я ничего не такого не подумала. Мне это показалось обычным скучным разговором. А сейчас…

Она покачала головой.

— Сейчас я понимаю, что до сих пор не знаю вообще ничего, — упавшим голосом добавила она. — Меня держат взаперти, при мне ничего не обсуждают. И я даже на твой простой вопрос не могу ответить…

— Анна, тебе не за что себя корить, — мягко сказал я. — Если хочешь, мы можем сбежать отсюда вместе прямо сейчас. Я арендовал флигель на Малой Соборной, мы можем укрыть тебя там, пока все не закончится.

— Нет! — Анна гордо выпрямилась. — Тогда получится, что это все было зря! И… И куда мне идти потом? Здесь в Заволжске я теперь все равно, что прокаженная. Нет, Аркаша, я так не могу. Я должна что-то сделать!

Я встал, задумчиво прошелся по комнате. Увидел стоящий на столе горшок с белой геранью. Вспомнил, что сказал Гришке и переставил цветок на подоконник.

Может ли Анна в ее нынешнем положении пленницы что-то сделать или разузнать?

Я не хотел бы подвергать ее еще большей опасности, чем та, в которой она сейчас находится.

Но как только я отсюда выйду, то не смогу почти никак повлиять на то, когда мы сможем увидеться в следующий раз.

Хотя…

— Анна, ты сможешь сказаться больной? — спросил я, пристально посмотрев на нее.

— Больной? — нахмурилась она.

— Начни отказываться от еды, жалуйся на слабость, не вставай с постели, — сказал я и подходя к ней. — Скажи, что когда такое было в прошлый раз, доктор Лебедев тебя вылечил и строго наказал в следующий раз при первых же симптомах немедленно вызывать его. Сможешь?

— Ой, Аркаша, будто ты не знаешь! — глаза Анны блеснули. — Сказываться больной я всегда умела лучше тебя! Когда нужно было прогулять уроки французского с мадам Мироновой, никто даже заподозрить не мог, что я играю! Но… зачем?

— Тогда у нас с тобой всегда будет возможность связаться, — сказал я.

— А если они не позовут доктора? — с тревогой спросила она. — Или позовут какого-то другого доктора?

— В Заволжске не так уж и много докторов, — покачал головой я. — Но если так случится, то я быстро узнаю. И придумаю что-то еще.

— Ой, Аркаша… — Анна порывисто вздохнула и сжала кулачки. — Я… Я сделаю, как ты сказал.

— Прекрасно, — кивнул я. — Тогда условимся так…

В этот момент в окно что-то тихонько стукнуло. Я осторожно выглянул из-за шторки.

Гришка стоял посреди улицы и озирался по сторонам.

— Мне пора, — я обнял Анну и погладил ее по голове. — Все будет хорошо, сестренка!

— Ой, Аркаша… — Анна доверительно прижалась ко мне. — Когда ты так говоришь, я чувствую себя твоей младшей сестрой, а ведь я всегда была старше, — она отстранилась и посмотрела мне в лицо. — Ты так изменился. Словно стал совсем взрослым… Словно…

Она замолчала, вглядываясь мне в лицо в неверном свете свечи.

— Пришлось повзрослеть чуть раньше, чем планировалось, — усмехнулся я.

Она тряхнула головой, будто отгоняла наваждение.

Я выскользнул из двери и вышел из дома тем же путем, что и вошел. Начал накрапывать дождь, грозивший в скором времени перерасти в ливень или даже снег. Неприятно, но значит можно не беспокоиться о следах, что я оставил на дорожке сада.

— Быстро же ты вернулся, — тихо сказал я, присаживаясь на корточки рядом с ним за поленницей.

— Ох, батюшки святы! — Гришка аж подпрыгнул от неожиданности. Он смотрел совсем в другую сторону, откуда я подошел. — Барин, нельзя же так пужать-то…

— Рассказывай, что видел, — сказал я. — Или нет, давай-ка пойдем ко мне. По дороге расскажешь, заодно покажу тебе, где я теперь живу.

Гришка без второго слова поднялся, и мы направились к Мещанской, держась края улицы.

— Подвода поехала к одному складу близ пристани, — начал Гришка. — Я сначала в темноте не признал, что за склад, потом уже понял, что это Кузнецова склад. Когда дворник пожалился, что, мол, негоже печати-то судебные срывать. Тогда тот, с рыжими усами, на него шикнул и сказал, что, мол, самому ему скоро на рот такую печать наклеит. И чтобы пошевеливался. Потом они взялись грузить на подводу ящики и тюки.

— Втроем? — уточнил я. — Или кто-то еще подошел?

— Все втроем, даже Дарья таскала, точно мужик, — подтвердил Гришка. — А потом оне с дворником на подводу взгромоздились. И мужик этот с рыжими усами говорит: «Разберись тут…» И уехали.

— Он Дарью или дворника оставил? — уточнил я.

— Дарью, — сказал Гришка. — Дворник правил телегой.

— Куда они поехали? — спросил я.

— Они сначала на Рыбный спуск попытались вскарабкаться, но там лужа большая, побоялись завязнуть, — продолжил Гришка. — В объезд пошли, через Новоуткинскую. Но там завязли, я слышал в темноте, как дворник чертыхается и плюхает в луже. Но я не стал там ждать, сюда пошел.

— Я же сказал, проследить! — нахмурился я.

— Дык я же не досказал! — воскликнул Гришка. — Я же знаю, куда оне поедут, рыжеусый сразу сказал дворнику, куда править! К лавке Слепнина. Ну, которая сейчас «Торговый дом Морозова», только закрытая! Ежели свернем сейчас, то можем аккурат их там и встретим.

— Конечно, свернем! — сказал я, и мы зашагали быстрее.

Подводы у «Торгового дома» еще не было. В окнах дома напротив, над лавкой Егора Савельича еще горел свет, несмотря на поздний час.

— Гришка, если замерз, можешь домой идти, — сказал я. — Тут я уже сам управлюсь.

— Вот уж нетушки, — набычился Гришка. — И самое интересное пропустить…

— Тогда спрячься вон там, под козырьком, — сказал я и бросился к двери Егора Савельича.

Раздался скрип ступенек и ворчание.

— Кого там нелегкая в такую пору…

Лязгнул засов, дверь отворилась на ширину цепочки. На пороге стоял Егор Савельич, облаченный в длинную ночную рубаху и смешной вязаный колпак.

— Аркадий Ильич? — удивился Егор Савельич, впуская меня и запирая дверь. — Ты что ж это, батюшка, ровно пристав по душу? Случилось чего?

— Простите великодушно за вторжение, — сказал я. — Я к вам по делу, совершенно исключительного свойства. Умоляю, не откажите.

— Эк тебя разбирает, — хмыкнул купец. — Ну, пойдем в горницу, коли пришел. А то стоим тут, ровно заговорщики, среди конторских книг.

Поднявшись наверх, Егор Савельич запалил лампу поярче и указал мне на венский стул. Я, однако, не сел. Прошелся по комнате, заложив руки за спину, и резко обернулся.

— Егор Савельич, — начал я, — вы ведь знаете лавку напротив? Где сейчас вывеска «Торговый дом Морозова»?

— Как не знать, — степенно ответил хозяин, бороду.

— Так вот, — я шагнул ближе к купцу и доверительно понизил голос. — Через четверть часа или раньше туда должна подъехать подвода с товаром. В столь неурочный час, что всякому здравомыслящему человеку это покажется подозрительным.

Егор Савельич нахмурился.

— Товар? В потемках?

— Вот именно! — подхватил я. — В том-то и суть. Я полагаю, есть все основания считать, что в ящиках, которые будут выгружать, товар с опечатанного склада Кузнецова.

Купец присвистнул и тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул под его весом.

— Ловко. Только ты, Аркадий Ильич, вот что мне скажи: зачем ты ко мне пришел? Зови полицеймейстера, накрывайте лавочку с понятыми. Дело молодое, громкое, глядишь, и награду получишь.

— В том-то и загвоздка! — хмыкнул я. — Нет у меня полномочий на облаву. Пока буду убеждать городовых с понятыми, могу время упустить. Мне нужно знать наверняка, что привезут. Мне нужно, чтобы возчики, не дай Бог, не заметили наблюдения.

— И при чем тут я? — Егор Савельич настороженно прищурился. — Ты уж напрямик говори, вижу, виляешь, как лисица.

— Вы должны помочь! — воскликнул я. — Вы купец, ваш интерес к соседу естественен. Как только подъедет телега, вы выходите на крыльцо и разыгрываете самое бесцеремонное, самое громкое соседское любопытство. Мол, не спится, услыхали шум, вышли поглядеть, кто это в темень товар принимает. Пока вы будете шуметь, задавать глупые вопросы, мешать и отвлекать, я с обратной стороны, через забор, смогу заглянуть под рогожу.

Купец крякнул и замотал головой так, что колпак съехал набок.

— Ну, Аркадий Ильич, учудил! Это ж что за маскарад? «Соседское любопытство»! Да чтобы я, Егор Савельич, на всю улицу орал в ночь-полночь, как базарная торговка? Несолидно. Да и Морозов этот мне, чай, не друг, но и не враг. Зачем я к нему в дела нос совать буду на глазах у всей улицы?

— Именно затем, что не враг и не друг! — горячо возразил я. — Свой брат купец, конкуренция. Кому и любопытничать, как не вам? Это естественно! Подумаешь, высунулся человек из своей лавки, крикнул: «Никак товар привез? Чего ж ты людей по ночам гоняешь, никак товар левый, а⁈» Сами посудите: возчики занервничают, начнут на вас оглядываться, Морозов выскочит вас успокаивать.

Егор Савельич пожевал губами, обдумывая сказанное.

— А ежели у Морозова этого нервы слабые и он с кулаками полезет? — сказал он, покачав головой. — Или, того хуже, за револьвер схватится? Это тебе не шахматная партия, Аркадий Ильич.

— Я буду рядом, — твердо сказал я. — За вашим забором. В случае опасности я свистну городового, я видел, он на соседнем перекрестке. Я вас в обиду не дам, Егор Савельич, чем угодно клянусь! И услугу вашу вовек не забуду. Я вам такой порядок в ваших бюрократических делах наведу, что всех конкурентов обойдете!

Егор Савельич погладил бороду, вздохнул и, кряхтя, встал.

— Эх, втравил ты меня, канцелярская душа, — усмехнулся он. — Быть посему. Пальтецо накину, калоши. Пущай думают, что и впрямь спать ложился, да шум услыхал.

— Я знал, что на вас можно положиться! — улыбнулся я.

— Ты, «положиться», давай дуй на свой пост, — заворчал купец, снимая колпак и натягивая суконную поддевку. — А то стоишь, как столб, только время теряешь. Устрою я им «соседское любопытство», да такое, что у них товар из рук посыплется.

Я, сжав на прощание руку купца, скользнул вниз по лестнице и выскочил через черный ход. Остановился в глухой тени за забором, откуда открывался отличный вид на улицу.

Ждать пришлось недолго. Минут через десять послышалось тяжелое конское фырканье и глухой перестук колес по разбитой мостовой. Из-за угла, покачиваясь, вывернула груженая телега, укрытая плотной, темной от сырости рогожей. Дворник, сидевший на облучке, то и дело тревожно озирался. Рыжеусый соскочил с телеги и быстро направился к воротам. В руках его звякнули ключи.

Егор Савельич распахнул дверь своей лавки с таким грохотом, что старые петли взвизгнули на всю улицу. Он шагнул на крыльцо, громко шаркая калошами и нарочито зевая.

— Э-э-эх, Господи, спать не дают честным людям! — загремел его раскатистый бас, многократно усиленный тишиной и близостью каменных стен. — Никак подвода? Кому это в глухую полночь товар возят? Уж не пожар ли где, мать честная⁈

Дворник инстинктивно дернул вожжи, словно готовясь удирать. Рыжеусый, стоявший на пороге, вздрогнул так сильно, что фонарь в его руке закачался, выхватывая из тьмы перекошенное злобой лицо и мокрые доски телеги, на которых проступили контуры мешков и ящиков.

— Чего орешь⁈ — взвизгнул рыжеусый, стараясь загородить собой дверь в лавку. — С ума спятил? Богу молись да спать ступай!

— Да уснешь тут, коли тут какие-то секреты ночные! — не унимался Егор Савельич, выходя прямо на середину мостовой, прямо в грязь, к телеге. — Чего привез-то, показывай! Уж не товар ли контрабандный? Или бумагу, что без пошлины? Я, брат, завсегда за порядок радею! Эй, возчик, а ну, подыми рогожку, дай полюбопытствовать!

— Не твоего ума дело! — зашипел рыжеусый, делая шаг навстречу. — Убирайся подобру-поздорову!

Но было поздно. Окно соседнего дома открылось и оттуда раздался визгливый женский голос.

— Вы чего тут за шум устроили⁈ Добрым людям спать мешаете! Куда городовые смотрят!

Соседние дома ожили разом. Хлопнула дверь в доме напротив, заскрипели ворота, зацокали по булыжникам деревянные башмаки. На улицу, кутаясь в платки и наспех накинутые тулупы, высыпали любопытные: тощий портной с женой, вечно встревоженной, словно гусыня; дородная мещанка, державшая свечную лавчонку, с неизменной папильоткой в волосах, два пекаря из калачного ряда, уже с ног до головы в муке, таращились из-за плетня.

С другой стороны, тяжело топая сапогами и на ходу застегивая мундир, бежал усатый городовой. Его свисток вспорол воздух, и от этого звука толпа, только что готовая лезть под руки, почтительно отхлынула, образовав полукруг возле телеги. Но кто-то уже успел сдернуть с груза рогожку. И на каждом ящике алела сургучная печать с двуглавым орлом и белая бирка.

Рыжеусый, до этого разве что слюной не брызгавший от ярости, мягко, но настойчиво взял городового за локоть и отвел в сторону. Как раз туда, где за забором притаился я. Рыжеусый теперь не показывал ни малейшего страха. Напротив, движения его были полны достоинства и какой-то усталой досады.

— Господин городовой, — заговорил он негромким, но внушительным баритоном, чуть наклонив голову. — Позвольте представиться: Мазурин, приказчик купца Морозова. Вы уж извините великодушно за ночное беспокойство. Я сам виноват, надо было сразу вам дать знать, да хотел до утра в порядок все привести.

Городовой нахмурился, переведя взгляд с ящиков на спокойное лицо Мазурина.

— Вот извольте видеть, — продолжал приказчик, указывая на телегу. — Кузнецов-то в тюрьме, склад его опечатан приставом. Сегодня вечером шел я вдоль пристани, где обычно баржи разгружаются. Гляжу — стоят три ящика прямо у причала, словно их там забыли. Я сразу смекнул: расхищение. Кто-то, видать, хотел во время следствия товар со склада умыкнуть, да спугнули их. Я, значит, нанял телегу, подводу эту, и велел везти ящики к себе. Думал, утром, по свету, составлю опись и честь по чести сдам в полицейское управление, как полагается. А от дождя-то товар прикрыл, не бросать же казенное добро под открытым небом…

Он говорил так гладко и убедительно, что городовой уже начал раздумчиво поглаживать усы.

Со стороны Волги, где черной полосой угадывалась линия пристани, вдруг взметнулся багровый отсвет. Сначала робкий, словно далекая зарница, но уже через несколько мгновений он разросся в зловещее зарево, лижущее низкие облака. Где-то истошно закричала женщина, и тотчас разнесся гулкий, набатный звон — ударили в сполошный колокол.

Вся улица мгновенно пришла в смятение. Одна женщина ахнула и прижала руки к щекам. Пекари, забыв о муке и тесте, рванули к Волге. Портной, путаясь в полах длинного пальто, семенил за ними, крича жене, чтобы та несла багры. Зарево нарастало с пугающей быстротой, выбрасывая в черное небо снопы искр.

Городовой, мигом забыв о приказчике и ящиках, схватился за висевшую на боку саблю.

— Все мужики — к пристани! — закричал он, перекрывая шум. — Воду тащить, баграми растаскивать! Живо, вашу так! Ротозеи!

Мазурин, воспользовавшись паникой, отступил в тень и принялся открывать боковые ворота.

— Скорее, дурья твоя башка! — прошипел он ошалелому дворнику. — Загоняй подводу…

Тут дворник опомнился, цокнул языком, и телега, скрипя, вползла в распахнутые створки.

— Аркадий Ильич, — раздался рядом со мной хриплый шепот Егора Савельича, который так и держал, словно клещами, лампу в руке. — Ты видишь, что деется? Это ж неспроста горит. Это ж склад Кузнецова, зуб даю, он самый… там, у пристани.

«Разберись тут…» — вспомнил я слова Гришки. Вот она и разобралась.

Однако дело было сделано.

Про лавку Морозова и ночную кутерьму с опечатанным товаром завтра будет весь Заволжск судачить. Анна сказала, что Морозову все равно, что там в Заволжске сплетничают, ему нужно чтобы для приезжей комиссии он выглядел респектабельно.

Значит надо раздуть пожар пересудов посильнее.

Благо у ночного происшествия было достаточно вполне уважаемых свидетелей.

— Так что, барин, на пожар-то пойдем? — тихо проговорил появившийся из темноты Гришка, как только Егор Савельич скрылся в доме.

— Нет, Гришка, не пойдем, — покачал головой я. — Пользы там от нас никакой, а просто глазеть, только глаза портить.

Я перемахнул через забор, и мы с Гришкой зашагали к Малой Соборной.

Квартира встретила уютным теплом и запахом печеного теста. На столе стояла миска, накрытая льняным полотенцем. Под ней обнаружились печеные пирожки с капустой. Рядом стоял кувшин домашнего компота. Ну да, на ужин я не явился, вот Анна Захаровна и позаботилась, чтобы я голодным спать не лег.

— Угощайся, Гришка, — сказал я.

Гришка стянул с головы картуз и замер на пороге.

— Сейчас только обутки скину, чтобы у вас тут не натоптать… — пробормотал он.

Я осмотрел себя в зеркало. Да уж, буду и дальше продолжать в том же духе, мой новый камзол очень быстро превратится в рванину. Надо будет утром попросить у Анны Захаровны щетку и почистить сукно.

— Благодарствую… — с набитым ртом проговорил Гришка. — Значит, здесь теперь живете… барин.

Слово «барин» теперь зазвучало чуть иначе. Раньше я от своих пацанов не очень-то сильно и отличался. Жил приживалкой в чужом доме, в конуре размером чуть больше шкафа. И одет был разве что самую малость посолиднее.

— Значит так, Гришка, — сказал я, усаживаясь на стул. — Парням передай, чтобы с докладом теперь сюда приходили.

— А дворник нас не турнет? — с сомнением проговорил Гришка.

— Не турнет, — усмехнулся я. — Дворника я предупрежу. Скажу, что вести себя будете тихо и шкодить не собираетесь.

Гришка кивнул и торопливо схватил второй пирожок. Потом виновато уставился на меня.

— Бери-бери, — сказал я. — Можешь еще с собой на дорожку взять, как отогреешься.

— Угу, — буркнул Гришка, все еще с набитым ртом.

— Компотом запей, чего ты всухомятку-то? — засмеялся я. — Держи свой гонорар.

Я положил перед ним медный пятак. Гришка живо схватил монету и спрятал где-то под слоями своей одежды.

— Ежели еще какие задания есть… — начал он.

— Пока нет, — я покачал головой. — Если в ночи до дома возвращаться не хочешь, можешь у меня остаться до утра. Одеяло тебе постелим возле печки.

— Не, пойду! — мотнул головой он. — Мамка и так уже волнуется, ежели до утра не явлюсь, вообще караул будет.

Когда Гришка, слопав три пирожка и еще два рассовав по карманам, ушел. Я сел за стол и разложил перед собой бумаги.

Перед завтрашней встречей мне нужно было тщательно обдумать и проанализировать все, что я узнал. Теперь я знаю достаточно, чтобы завтра проверить Сычева. И если моя догадка верна…