Глава 19

Анна…

Вопрос был не в доверии или недоверии к этой девушке. Даже если она ничего не выдумала, человеческая память, не подкрепленная документально, вещь крайне несовершенная. Под влиянием стресса или потрясений мы легко можем или что-то забыть, или вспомнить то, чего на самом деле не было.

Но ее история определенно внесла в мои дела множество новых граней. И истинность некоторых из них я вполне мог и проверить.

И прежде всего — официальный документ о смерти моего отца.

Причем сделать это нужно так, чтобы Сергей Аполлонович не заподозрил, что я вдруг заинтересовался этим вопросом.

Сычев и Дарья в гостинице сказали чиновнику, что все за них сделала Волга.

Анна сказала, что официальная причина — тиф, но у нее есть причины сомневаться в этом.

Ответ на этот вопрос могут дать только бумаги. А заодно и подскажут направление дальнейших изысканий.

Первый и самый простой из шагов — это получить выпись из метрической книги в приходе. Получить этот документ никакого труда не составит. Полных сведений я не получу, конечно. Например, фамилию врача туда не вписывают. Но это будет уже хоть что-то.

Зато фамилия врача на заключении точно есть в полицейском управлении. Какой бы ни была причина смерти — от тифа на дому или от утопления в Волге, полицейский протокол всегда составляется. И он должен сохраниться в архиве. Вот только мне его никто просто так не покажет. Во-первых, я несовершеннолетний. А во-вторых… Да никому вот так просто протокол из архива не покажут. Но если по этому делу не велось никакого следствия, значит оно давно в архиве. И вряд ли относится к числу важных. Значит есть шанс, что мне в этом может помочь Митяй. Осталось убедить его пойти на небольшое должностное нарушение…

И есть еще другой путь.

Терентий Лукич. Он явно не в самых радужных отношениях с Сергеем Аполлоновичем, и вряд ли немедленно побежит ему докладывать, что я интересуюсь этим вопросом. Но в дворянском собрании эта информация точно есть.

А если нет, то они имеют полное право запросить ее официальным путем. Но этот вариант лучше приберечь на тот случай, если не получится договориться с Митяем. Терентий Лукич ко мне может и благоволит, но обращение в дворянское собрание с такой просьбой вряд ли надолго останется тайной для Сергея Аполлоновича.

А к открытой конфронтации я пока документально не подготовлен.

Значит, начну с прихода и метрической книги.

Теперь другое дело, балаган Шнипперсонов, Мейер и «нимфа» Лиза со сложной судьбой.

Митяй рассказал, что Лиза и Сычев действуют в сговоре.

Он провел свое расследование и сделал свой вывод, сразу назначив виновных.

Вполне возможно, именно так дела и обстоят, как он говорит.

Но я бы скоропалительных выводов все же не делал.

Это может так ВЫГЛЯДЕТЬ.

И Лиза может считать, что действуют они сообща. Что собираются получить деньги, утопить Мейера и сбежать. А Сычев, в свойственной ему манере, вполне может держать в голове другой план. Запудрил мозги Лизе, та ему доверилась, выболтала свою тайну, которой они теперь шантажируют Мейера. Вот только с дальнейшим развитием событий все может пойти не так, как рассчитывает девушка.

Вот только этот вопрос не решается обращением за выпиской в церковный приход или тайным проникновением в полицейский архив.

Впрочем, моя задача вовсе не в том, чтобы узнать, как эти двое видят свое дальнейшее будущее, после того, как они получат деньги за свой шантаж.

Моя задача — сделать так, чтобы их затея сорвалась полностью.

Но в рассказе Митяя меня привлекла вовсе не драматичная история преступной любви.

После него я впервые задумался, насколько едины мои «кукольники»?

Знает ли, например, тот же Морозов про лодку в Рыбацкой слободе?

Или, например, знает ли Сычев про купленных Морозовым орловских рысаков?

Или вот эта самая затея с балаганом — это «проект» кукловодов или самодеятельность Сычева?

И это и есть самый важный момент, который мне предстоит выяснить на встрече с Сычевым.

Я сложил бумаги, потянулся и встал. За окном — непроглядная темень. Завтра новый день, планы на который уже сформированы. Пора спать.

Раздевался я медленно, смакуя каждое движение.

Кровать была высокая, с панцирной сеткой, застеленная чистым, пахнущим лавандой бельем, и с тремя подушками.

Я забрался под одеяло, тяжёлое, ватное, в ситцевом пододеяльнике, и задул свечу. Комната погрузилась в темноту, но не в ту беспросветную, которая была у меня в прошлом жилище, а в живую и теплую, с отблесками догорающих углей в печи. Оттуда тянуло сухим теплом и легким березовым духом. Я лежал на спине, глядя в невидимый потолок, и прислушивался.

За стеной, в саду, тихо шумели голые ветви яблонь — апрельский ветер, еще по-ночному холодный, перебирал их, как струны. Скрипнула где-то калитка — должно быть, Федор обходил двор. Тявкнула было собака, но тут же умолкла, узнав хозяина.

Мысли текли плавно, без тревоги и суеты. Я повернулся на бок, подтянул одеяло к подбородку и незаметно для себя провалился в сон, глубокий, без сновидений, словно в мягкую перину.

Пробуждение пришло резко и незнакомо.

Я открыл глаза и не понял, где нахожусь. Вокруг была кромешная тьма — ни единого лучика, ни очертаний окна. Только плотный, непроницаемый мрак, какой бывает перед самым рассветом. Я сел на кровати, и сердце вдруг забилось часто и тревожно. Где я? Почему так тихо?

На мгновение меня охватил почти детский страх: что, если всё это было сном — и флигель, и добрая Анна Захаровна, и обед с грибными щами? Вдруг я сейчас зажгу свечу и увижу всё тот же облезлый угол с паутиной?

Я пошарил рукой по столику у кровати, нашел спички и зажег свечу. Желтый огонек заплясал, выхватывая из тьмы знакомые очертания.

В доме Анны Захаровны что-то едва слышно скрипнуло. Должно быть, Анфиса уже встала готовить завтрак. За окном, в саду, вдруг завозились и зачирикали ранние птицы: сначала робко, неуверенно, словно пробуя голос, потом всё громче и веселее. Сквозь щели в ставнях начал пробиваться синеватый, предрассветный свет. Ночь уходила, уступая место бледному апрельскому утру.

Я встал, набросил на плечи одеяло и подошел к окну. Отодвинул щеколду, распахнул створку, впуская в комнату холодный, влажный воздух. Он пах прелой землёй, талой водой, дымком из трубы и еще чем-то неуловимо сладким, цветочным. Может быть, то были почки на яблонях, готовые вот-вот лопнуть.

Завтрак в доме Анны Захаровны прошел в благоговейной тишине. Анфиса расстаралась и испекла постные булочки с маком, сварила овсяный кисель и подала остатки вчерашней гречневой каши, разогретой и политой душистым конопляным маслом. Едва последняя чашка была убрана, я попросил хозяйку показать мне все бумаги, какие только имелись в доме касательно спорного участка.

Она поднялась наверх в свою спаленку и вернулась с папкой, перевязанной выцветшей шёлковой лентой. В папке, которую она бережно, почти благоговейно положила передо мной, хранилась вся документальная история семьи протоиерея. Я попросил позволения и начал разбирать пожелтевшие, пахнущие сухим деревом и лампадным маслом листы.

Первым делом метрика отца Михаила. Документ был на плотной бумаге, с каллиграфической записью о рождении и рукоположении. Затем пенсионная книжка самой Анны Захаровны, удостоверявшая ее вдовье положение. Далее — то самое духовное завещание, составленное по-домашнему, но на удивление толково: «Я, нижеподписавшийся протоиерей Михаил Смирнов, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю дом со флигелем и всем земельным участком, в границах, каковые существуют ныне, любезной супруге моей Анне Захаровне Смирновой…» Ниже стояли подписи двух свидетелей — дьякона Никодима и регента хора Ивана Петровича, и дата. И, наконец, на самом дне — сложенный вчетверо ветхий план. Не официальный, архитекторский, а скорее памятная записка: от руки начерченные границы сада, дом, флигель, и жирным крестиком — колодец. Та самая яблоня-анисовка была даже помечена словом «Анис».

— Вот, — Анна Захаровна тихо коснулась крестика пальцем. — Это Михаил своей рукой рисовал. Говорил: «Здесь наш родник, здесь наш сад». Кто ж знал, что через столько лет оно пригодится…

Я разложил бумаги перед собой и, отпив для ясности мысли глоток овсяного киселя, обратился к ней:

— Анна Захаровна, стратегия наша будет такова. Мы не будем обороняться и ждать, пока господин Хворостинин подаст на вас в суд. Мы нанесем упреждающий удар. Более того, мы подадим встречное прошение, в котором утвердим ваше право собственности.

— Ах, батюшка, — она всплеснула руками, — да разве ж я смогу? Я в этих управах и судах отродясь не бывала, меня там всякий писец в страх вгонит.

— Не вгонит, — я улыбнулся, — потому что я сейчас всё напишу, и вам останется только передать бумагу в нужное окошко и повторить ровно то, что я скажу. Слово в слово. А если позволите, я завтра же сам вас и провожу. Итак, слушайте.

Я взял гербовую бумагу и принялся за дело. Писал я медленно, объясняя каждый пункт:

— Первый документ: прошение в городскую управу, в присутствие по земельным делам. Я озаглавливаю его так: «Прошение вдовы протоиерея Анны Захаровны Смирновой о признании права собственности на недвижимое имущество в порядке приобретательной давности». Здесь я излагаю, что вы владеете домом, флигелем, садом и спорной полосой с колодцем и яблоней непрерывно и открыто с тысяча восемьсот пятьдесят третьего года — почитай, тридцать пять лет. Что участок этот никогда не числился ни выморочным, ни городским, ни спорным, а перешёл к вам от покойного мужа. Что на участке имеются многолетние насаждения и колодец, вырытый еще свекром. Что границы участка никогда не менялись. Всё это основания для признания права собственности в силу давности владения.

Я дописал, поставил дату и отложил лист просыхать.

— Второй документ: запрос в ту же управу, в архивный стол, — продолжил я. — Здесь я прошу выдать вам заверенные копии городских планов тысяча восемьсот двадцатых годов, на которые ссылается купец Хворостинин. И отдельно прошу разъяснить, на каком именно основании участок под колодцем и яблоней был отнесен к городским землям и в каком году. Это крайне важно: если выяснится, что господин Хворостинин купил несуществующее, или что планы двадцатых годов были позже пересмотрены, его позиция рухнет мгновенно.

— Третий документ, — я взял следующий лист, — это уведомление самому Хворостинину. Я пишу его нарочито сухим, официальным языком: «Милостивый государь, в ответ на Ваше требование о переносе забора, уведомляю, что право собственности на означенный участок оспаривается, и мною подано соответствующее прошение в городскую управу. Впредь до решения дела прошу Вас воздержаться от любых действий, нарушающих существующие границы владения». Это мы отправим заказным письмом с уведомлением о вручении. Пусть знает, что дело перешло в официальное русло.

Пока чернила сохли, я взял Анну Захаровну за руку, чтобы она успокоилась и запомнила инструкцию.

— Теперь слушайте главное: что говорить, когда вы подадите бумаги. Это совсем не страшно. Приходите в приемные часы, с десяти до часу. Поднимаетесь на второй этаж, там будет дверь с табличкой «Присутствие по земельным делам». Заходите, не робея. Там будет сидеть столоначальник или его помощник. Вы подаете прошение и говорите спокойно, с достоинством: «Ваше благородие, я вдова протоиерея Смирнова, владелица дома на Малой Соборной, желаю утвердить право на мою собственность по давности владения. Вот документы: завещание мужа и план, им составленный. Свидетели готовы подтвердить». Всё. Ничего лишнего. Ни слова о Хворостинине — о нем написано в бумаге. Если спросят, почему раньше не оформляли, ответите: «Покойный муж хотел сам, да не успел, а я, по незнанию, всё откладывала». Это поймут. Затем спускаетесь этажом ниже, в архивный стол, и подаете запрос. Здесь ещё проще: «Прошу выдать копии планов и разъяснение». Они обязаны ответить в течение двух недель.

Анна Захаровна слушала, беззвучно шевеля губами, повторяя про себя. Потом вдруг встрепенулась:

— А если этот, как его, столоначальник, накричит? Или бумагу не примет?

— Не накричит, — я улыбнулся, — во-первых, перед ним будет вдова протоиерея, а не просительница из подворотни. Во-вторых, бумага составлена по всей форме, на гербовой бумаге, с четкими ссылками на законы. Такие прошения принимают без возражений. Но если вдруг — просто отдайте в окошко, там обязаны зарегистрировать и выдать расписку. Расписку храните пуще глаза.

Она вдруг прослезилась и, достав из рукава платочек, утерла глаза.

— Аркадий Ильич… Да вы мне как сын. Истинно, Господь вас послал. И за флигель, и за это… Век за вас молиться буду.

— Полно, Анна Захаровна, — я смутился и стал собирать бумаги. — Я всего лишь делаю свое дело. И к тому же, должен же я оправдать ваши щи и гречневую кашу.

— А ежели в планах этих архивных обнаружится, что земля та и впрямь городская? — вдруг спросила Анна Захаровна.

— Тогда дело станет сложнее, — не стал отрицать я. — Но не превратится в безнадежное, так что за вашу яблоню и колодец мы еще поборемся.

— Ох, батюшки, — Анна Захаровна вздохнула и сжала в руках папку.

В клубе приказчиков давали завтрак в честь прибытия пароходной инспекции, и оттого на широкой каменной лестнице было шумно и душно. Пахло табаком, сукном, одеколоном. Я же стоял на крыльце, вдыхая свежий, совсем неапрельский холодный воздух с Волги.

Пролетка остановилась, и из нее выбрался Сычев. Он был в пальто нараспашку, несмотря на ветер, и в цилиндре. Увидев меня, он не улыбнулся в своей всегдашней манере, а лишь дрогнул бровью.

— Господин Голенев! — он чуть растянул гласные, словно пробуя мое имя на вкус, и протянул мне пухлую руку в желтой лайковой перчатке. — Признаться, не ожидал, что вы будете искать со мной встречи.

Я пожал его руку, чувствуя, как стальная хватка скрывается за мягкостью перчатки.

— Время вносит коррективы, господин Сычев, — ответил я. — Иногда выгоднее забыть старые обиды.

Я поймал его цепкий взгляд. Сычев хмыкнул и, подхватив меня под локоть, увлек за собой в распахнутые двери клуба.

— «Выгоднее» — мое любимое слово, молодой человек. Пойдемте. Нечего на сквозняке мяться. В кабинете потолкуем, кофейку горячего спросим. Зябко нынче.

Мы прошли через общий зал. Там, за длинными столами под газовыми рожками, уже расселись купцы и инженеры-путейцы. Гул стоял страшный. Щелкали замки портфелей, звенели рюмки, кто-то в углу, размахивая телеграфным бланком, что-то доказывая соседу. Сычев вел меня сквозь эту толпу, как ледокол, слегка наклоняя голову и не отвечая на поклоны.

Кабинет был небольшим, но уютным: темные дубовые панели, тяжелые портьеры и широкая оттоманка, на которую Сычев небрежно бросил пальто. У стены стоял сервированный столик — дымящийся кофейник, графин с коньяком «Финь-Шампань» и легкие закуски: сыр, балык, икра во льду.

— Присаживайтесь, Аркадий Ильич, без чинов, — Сычев опустился в кресло. — Кофею? Или для сугреву чего покрепче? Вы уж простите, что без водки. Для серьезного разговора голова нужна ясная. А разговор, чую, будет серьезный.

Я сел напротив, стараясь не смотреть на балык, хотя после конторской беготни во рту было пусто. Взял чашку кофе, благодарно кивнув.

— Я много думал, господин Сычев, — начал я, помешивая ложечкой густую черную жижу и глядя не на собеседника, а в чашку. — Всю зиму думал. Легко быть благородным, когда у тебя есть имение, доходы и положение. А когда ты сирота, живешь из милости у опекуна, переписываешь прошения за гроши… Поневоле пересмотришь взгляды.

Сычев молчал. Я поднял глаза. Он сидел, откинувшись на спинку, и вертел в пальцах дорогую сигару, не зажигая ее. Лицо его было непроницаемо. Маску своего панибратского радушия он отбросил и сейчас внимательно меня изучал. Сычев умен. Так что играть мне нужно было как можно более достоверно.

— Я ведь чего пришел, — я горько усмехнулся и отпил кофе. — Враждовать с вами — себе дороже. Я понял. Вы человек оборотистый, сильный. У вас связи. А я со своей дворянской спесью только и умею, что палки вам в колеса совать, как давеча с делом вдовы Ведерниковой вышло.

Я видел, как в его глазах мелькнул огонек. Пока еще не доверия, нет. Скорее профессионального интереса. Сычев положил сигару на стол и налил себе коньяку на два пальца.

— Красиво излагаете, Аркадий Ильич, — произнес он вкрадчиво. — Только позвольте мне быть откровенным. Не верю я вам. Вы тогда так ловко всю мою комбинацию развалили, что у меня волосы дыбом встали. И вдруг — «каюсь, выгоднее дружить». Где подвох?

Вот он, опасный момент. Я заставил себя рассмеяться. Открыто, с досадой.

— Подвох в том, что мне семнадцать, и я хочу пожить как человек, а не как приживалка в конторе опекуна, — сказал я. — Я устал бояться будущего и не хочу остаться на обочине. Только, — я поднял палец, давая понять, что перехожу к главному, — я не хочу в Сибирь или на каторгу. И не хочу, чтобы от меня шарахались знакомые дамы. Репутация, господин Сычев. Я готов быть вашим другом, готов помогать… советами, бумагами, подписью. Но я должен быть чист перед законом.

— Чист перед законом… — повторил Сычев задумчиво и наконец-то раскурил сигару. Синеватый дым поплыл к потолку. — А ведь это я понимаю. Человек без репутации — не человек, а так, плесень. Что ж… — он вдруг подался вперед, и его лицо оказалось очень близко. — Допустим, я вам поверю. Что вы хотите взамен? Просто дружбы? Или дружбы с процентами?

— Прежде всего, я не хочу быть мальчиком на побегушках вроде Никиты, — твердо сказал я. — Раз уж я к вам пришел, то я хочу научиться быть… деловым человеком. Сам. Перестать быть пешкой в чьей-то игре и стать игроком.

— Вооот как, — протянул Сычев, и глаза его в этот момент сверлили мое лицо так, будто хотели пробиться внутрь черепа.

— Я хочу быть вашим компаньоном, — твердо сказал я. — В том деле, что касается моей же земли. Вы получите мои подписи, добровольные и без судебных тяжб. Я получу свой процент от будущих прибылей. И я хочу сидеть вот в таких же кабинетах и есть такой же балык, не выклянчивая денег у опекуна.

Сычев смотрел на меня долго, не мигая. Он думал. Просчитывал. Я буквально слышал скрип шестеренок в его голове.