Глава 20

Наконец он хлопнул ладонью по столу так, что звякнула посуда.

— Ай да юноша! Ай да Голенев! — расхохотался он раскатисто. — Выходит, я в вас ошибался. Вы не просто крючкотвор, вы — делец! Что ж, давайте дружить. Только, чур, уговор дороже денег: я вас в грязь не тяну, вы меня не топите. Маленькая, так сказать, семейная тайна. Вырастут у нас с вами капиталы — тогда и поглядим, кто кого переиграл.

Он протянул мне руку. На этот раз без перчатки.

Я ответил на пожатие, не сводя с него глаз. Расслабляться было рано. Вряд ли он вот так запросто взял и мне поверил. Играет, как всегда. Что ж, я тоже поиграю.

— Рад, что мы друг друга поняли, — я с облегчением выдохнул. — Признаться, я очень боялся начинать этот разговор… Думал, что вы сочтете меня просто амбициозным несмышленышем и предпочтете вести дела с Сергеем Аполлоновичем.

— Боялся, но все равно пришел, так? — Сычев подмигнул.

— Так, — кивнул я. — Я же не слепой и глухой, чтобы понять, что пока я боюсь начинать разговор, дела будут делаться в обход. И когда настанет совершеннолетие, рискую остаться и вовсе ни с чем.

Я говорил быстро, словно меня разом прорвало, и я вываливал на голову Сычева все свои подростковые измышления разом.

— В чем тут интерес Сергея Аполлоновича — понятно, он спит и видит себя важной шишкой, — продолжал болтать я. — Вот только добиться этого он пытается, используя мою землю. Вот вас бы, господин Сычев, это не взбесило?

— Пожалуй, — кивнул Сычев.

— Я когда Никиту встретил, то обомлел просто… — я шумно выдохнул и сжал кулаки. — Этот напыщенный болван одет с иголочки, империалами расшвыривается, а я вынужден обноски донашивать. Будь мой отец жив… — я изобразил горечь и нахмурился. — И в то же время под моим носом проворачивают такие дела… Господин Сычев, умоляю вас, научите меня! Я очень быстро схватываю, и уж точно смогу быть полезнее, чем Никита!

Я болтал, расписывая, какой прекрасной могла бы у меня быть жизнь, если бы мной не помыкали. Играл амбициозного юнца, сообразительного, но наивного. Сычев слушал, кивал, иногда поддакивал.

— … например как с теми орловскими рысаками, что Морозов за поддельные вексели купил, — произнес я как бы между делом, описывая, в каких случаях я мог бы быть полезен. — Как же можно так рисковать перед важным-то делом? Нельзя же так напрямую с акциями-то! Это ведь только кажется, что можно нарисовать какие попало акции и сбагрить их темным провинциалам! А если бы он не таким темным оказался?

— Какими рысаками? — ухватился за наживку Сычев.

— Да с теми самыми, что ваш Морозов за поддельные акции купил, — охотно объяснил я. — А тот мужик прямо в тот же день на биржу и заявился. Его там обсмеяли, что он на фантики повелся, а он тогда…

Глаза Сычева нехорошо блеснули. И вместо вежливого и снисходительного интереса в них зажегся интерес неподдельный и злой. Про рысаков он не знал. Как, скорее всего, Морозов не знал про его лодку.

— Господин Сычев, я понимаю, что это прозвучит самонадеянно, — сказал я, отмечая, что Сычев явно уже не обо мне размышляет. — Но я бы хотел, чтобы вы поскорее меня представили своим… компаньонам.

— Не спешите так, Аркадий Ильич, — Сычев поднял руку ладонью вперед. — Хотите постигать деловую науку? Вот вам первый урок — продолжайте казаться тем, кем все вас считают. Как вы думаете, если Сергею Аполлоновичу станет известно о том, что вы встречались с Морозовым в обход него, он сильно обрадуется?

— Думаю, не очень, — я покачал головой.

— Вы сейчас в очень выгодной позиции, — уверенно заговорил Сычев. — Почти все продолжают относиться к вам как к малолетнему, только единицы смогли разглядеть ваш изворотливый ум.

— И вы среди них, верно? — усмехнулся я.

— Несомненно, — энергично кивнул Сычев. — Поэтому я предлагаю вам вот какую схему, Аркадий Ильич. — Мы не станем допрежь времени никому говорить о нашем разговоре.

— Господин Сычев, я, признаться, рад, что имею дело именно с вами, — изобразив облегчение, сказал я. — Вы человек прямой. С вами хотя бы понятно, на каком ты свете. А господин Морозов мне еще в тот раз не понравился, прошлой зимой.

Сычев прищурился. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как пальцы, сжимавшие сигару, чуть напряглись.

— Морозов к вам ездил? — переспросил он, и в его голосе мелькнула тень, которой он сам, кажется, не заметил. — Когда именно, говорите?

— На святки, я дома на каникулах гостил, — я пожал плечами с видом человека, который не придает этому особого значения. — Когда отец еще был в добром здравии. Морозов мне тогда показался каким-то… слишком уж настойчивым. Он ведь батюшке не только про дорогу говорил. Он ему предлагал какую-то особую бумагу подписать — что-то про доверенность на право ведения дел. Батюшка его выставил вон, буквально за порог вытолкал. А уходя сказал странную фразу. Я ее запомнил, потому что она меня тогда морозом по коже продрала.

Я замолчал, глядя в окно, за которым серые волжские тучи цеплялись за купола собора.

— Какую фразу? — Сычев подался вперед. Его глаза буравили меня насквозь.

— Он сказал: «Вы еще пожалеете, господин Голенев, что не хотите по-хорошему. Время у вас есть, но не так много, как вы думаете».

Повисла тишина. Слышно было только, как в общем зале за стеной кто-то с фальшивым надрывом выводил куплеты из модной оперетки, и стучали ножи по тарелкам.

Сычев молчал. Я видел, как тяжело заходили желваки на его скулах, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотник кресла. Он думал. Сопоставлял. Перед его внутренним взором проносились, должно быть, все те случаи, когда Морозов что-то недоговаривал, уходил от ответа, ссылался на обстоятельства.

— Господин Сычев, — я нарушил молчание, стараясь, чтобы голос звучал участливо и чуть растерянно. — Я, может быть, зря это сказал? Вы побледнели. Я вовсе не хотел бросить тень на вашего компаньона. Просто странно… Батюшка через полтора месяца умер. Да так внезапно.

— Внезапно… — эхом отозвался Сычев. Он поднялся и подошел к окну, глядя на Волгу. Его спина, обтянутая дорогим сукном, казалась каменной. — Да. Морозов и мне тогда сказал: «Представь, какая оказия, помер Голенев. Бумаги-то мы и не успели подмахнуть. Вот ведь незадача». Он еще сокрушался, что все планы рушатся. И просил меня ускорить дело с опекой.

— С опекой? — я широко раскрыл глаза. — Надо мной?

— Ну да. Чтобы опекун ваш, присяжный поверенный этот, был нам с руки. Морозов хлопотал.

Я удивленно покачал головой, изображая юного простака, который впервые видит изнанку взрослых игр:

— Вот оно что… А я-то думал, опекун сам по себе. Выходит, это Морозов его поставил? Ловко.

Сычев резко обернулся. В его взгляде читалась невысказанная, но уже закипающая ярость. И опять не на меня. Мои слова возымели куда большее действие, чем я рассчитывал.

— Аркадий Ильич, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, словно из бочки. — Вы мне вот что скажите. Только честно. Как на духу. Когда ваш батюшка… умирал… при нем кто-то был? Что вообще произошло?

Я опустил глаза, комкая в руках салфетку. Плечи мои поникли. Я должен был выглядеть как мальчик, которого боль воспоминаний настигает врасплох.

— Я не знаю, господин Сычев, — покачал головой я. — Меня дома не было. Я в гимназии был, в губернском городе. Приехал уже на похороны. Мне сказали, что от тифа.

— От тифа? — повторил Сычев. — От тифа⁈ Значит это Штольц…

Сычев осекся и замолчал. Нахмурился.

Я покачал головой, изображая удивление, продолжая играть роль наивного юноши, который слишком много говорит просто потому, что не понимает, с кем имеет дело.

— Господин Сычев, — я встал и подошел к нему, взяв за рукав. — Может быть, я дурак, и вы сейчас надо мной смеетесь. Но мне кажется, ваш Морозов вас не уважает. Вы — человек чести, я вижу. Пусть своеобразной, но чести. Вы прямо говорите, прямо действуете. А он… он как змея. Ползает и шипит. И я боюсь, — тут я понизил голос почти до шепота, — что если он мог так поступить с моим отцом, то и вас он не пощадит, когда придет время делить барыши.

Сычев долго смотрел на меня сверху вниз. В его глазах бушевала буря. Наконец он отстранился, прошелся по кабинету, налил себе коньяку — на этот раз полную рюмку — и выпил залпом, не закусывая.

— Вы, Аркадий Ильич, либо очень умный юноша, либо сама судьба вас послала мне в помощь, — глухо произнес он. — Я Морозова знаю восемь лет. Он — лиса. Но в убийцы я его не рядил. Думал, он со мной честен. Выходит, зря думал. Ваш батюшка, конечно, нам мешал, это правда. Земля, вы же понимаете, без него — ничья. Но убивать… — он покачал головой, и я вдруг увидел в его глазах не страх, не злость, а странную, почти человеческую усталость. — Я в такие игры не играю, Аркадий Ильич. И если Морозов вправду замешан… Я сам на него управу найду.

— Господин Сычев, — я крепко пожал его руку, глядя прямо в глаза. Доверять ему я, разумеется, не собирался. Однако впечатление такое хотел оставить. — Я в вас не ошибся.

Он кивнул и отвернулся, уставившись на стену. Такая бурная реакция была не совсем тем, чего я ожидал. Похоже, раскол в компании «кукловодов» куда глубже, чем я предполагал. И правая рука не знает, что творит левая. Я исходил из общего знания природы таких вот «соглашений», особенно на пороге развязки. Когда каждый подозревает каждого. И мне хотелось посмотреть на реакцию Сычева в ответ на полунамек на то, что мой отец, возможно, был убит. А Сычев оказался еще и с принципами. Среди мошенников такое тоже случается. Что ж, тем лучше!

— Значит так, — сказал он наконец, и голос его снова обрел деловую твердость. — Морозову о нашем разговоре ни слова. Вы мне друг, я вам друг.

Я молча кивнул. В общем зале кто-то зааплодировал, должно быть, подали шампанское в честь удачной сделки. Сычев поднялся, хмурый, как туча.

— Вы сказали «Штольц»? — спросил я.

— Что? — Сычев бросил на меня быстрый взгляд.

— Ну, когда я рассказывал вам про отца, вы сказали про Штольца и замолчали, — простодушно объяснил я. — Вы что-то знаете?

— Нет, — резковато ответил Сычев. — Забудьте. Это не имеет отношения к делу.

'Штольц, — мысленно повторил я. — Сергей Аполлонович отправил меня именно к доктору Штольцу за медицинским освидетельствованием, что я в здравом рассудке. Случайное совпадение?

— Вот что, Аркадий Ильич, — сказал Сычев. — Вы хотите доказать свою полезность? Отлично. Я дам вам такую возможность завтра вечером. В управе дают небольшой прием в честь важного гостя. И я хочу, чтобы вы меня сопровождали.

— В качестве кого? — уточнил я.

— Письмоводителя, — чуть подумав, ответил Сычев. — Я собираюсь представиться корреспондентом губернской газеты, так что это не вызовет подозрений.

— Нас туда не приглашали? — спросил я.

— Разумеется, нет! — Сычев улыбнулся. Лицо его снова стало таким, каким я привык его видеть — самоуверенным и насмешливым.

— Корреспондент — неплохая легенда, — сказал я. — Но вы уже давно в Заволжске, вас многие знают. Так что могут с порога заподозрить подвох.

— И что вы предлагаете? — усмехнулся Сычев.

— Курьер для особых поручений, — после недолгого раздумья ответил я. — От какого-нибудь филантропического общества из Казани или Самары. Врываетесь в самый разгар, когда общество уже выпило по первой-второй. Говорите скороговоркой: «Господа, тысяча извинений! Экстренный пакет от княгини N для господина…» Как фамилия виновника торжества?

— Горяинов, — отозвался Сычев.

— «Для господина Горяинова, — продолжил я. — Велено из рук в руки и ожидать устного ответа. Дозволите ли?» Ни один швейцар не задержит человека с казенным пакетом. Вас проводят в кабинет или допустят в залу. Пока вы дожидаетесь «аудиенции» и пьете предложенный «для сугреву» лафитничек, вы уже на вечере. Если родственник удивится и скажет, что не знает княгини — разыграйте искреннее изумление, сверьтесь с бумагой: «Боже, неужели телеграфист перепутал⁈ Примите великодушные извинения…» Пакет тут же запечатываете обратно и ретируетесь. Скандала не будет, ибо благотворительность — дело святое и запутанное.

— Хм… — Сычев усмехнулся. — А вы молодец, Аркадий Ильич! Уверен, мы с вами сработаемся.

«Конечно, сработаемся», — мысленно усмехнулся я.

По дороге до церкви я думал про Сычева и его затею с проникновением на прием в управу. Горяинов, он сказал. Сычев нацелился на эксцентричного помещика. Решение взять меня с собой явно было внезапным. Вряд ли я ему там особенно нужен. Скорее уж он хочет поскорее меня привязать и «прикормить». Особенно сейчас, когда его уверенность в компаньоне пошатнулась.

Церковь Николы ничуть не изменилась с моего первого сюда визита. Каменная, приземистая, с облупившейся местами побелкой. Но мне было нужно не в сам храм, а в небольшое строение рядом, которое служило канцелярией.

Внутри царил полумрак. Единственное окно, забранное кованой решеткой, давало мало света, и помещение освещала керосиновая лампа с зеленым стеклянным абажуром на залитом чернилами деревянном столе.

У стены стоял громоздкий шкаф темного дерева, похожий на аптекарский. За пыльными стеклами виднелись корешки огромных книг. Это и был архив метрических книг. Сам воздух здесь кажется спертым и пропитанным вековой пылью.

Отец Василий, одетый в теплую рясу и старую камилавку, держал в руках медный чайник и собирался пить чай.

Я снял котелок и слегка поклонился.

— Здравствуйте, отец Василий, — сказал я. — Я Аркадий Голенев, помните меня?

— Как же, как же, припоминаю, — отец Василий с неохотой отставил чайник и уставился на меня слегка воспаленными тревожными глазами. — Что тебя на этот раз ко мне привело, голубчик? Опять станете вопросы свои каверзные задавать?

— Нет, батюшка, — я покачал головой. — Выпись мне нужна из метрической книги. О смерти отца. Вроде бы в марте прошлого года это случилось?

— Да, скорбное дело… — отец Василий вздохнул и перекрестился. — Степан! Степан, слышишь? Достань-ка книгу за прошлый, 1887 год.

Дьячок Степан, прикорнувший в уголке, вздрогнул, с грохотом вскочил и начал копаться в шкафу, бормоча под нос:

— За прошлый год… За прошлый… Так, вот она, часть третья, об умерших…

Он извлек тяжелую книгу в кожаном переплете. Обложка потертая, с медными уголками. Степан положил ее на конторку рядом с лампой. В книге сотни страниц, разлинованных от руки. Страницы желтые, шершавые. Дьячок начал их перелистывать, облизывая палец.

— Март… март месяц… Вот она, статья о умерших. Так-с… «Илья Аркадьев сын Голенев, дворянин, сорока двух лет…» Тут.

Я видел слегка угловатые строчки, выведенные коричневыми чернилами. Строчки немного расплылись от времени или из-за дешевых чернил. Дьячок тыкал пальцем в запись, не давая мне самому вчитаться в подробности.

Отец Василий надел очки и прочитал:

— «…Илья Аркадьевич Голенев, в возрасте сорока двух лет. Причина смерти: горячка тифозная. Исповедован и приобщен Святых Тайн. Погребение совершал священник Михаил Воздвиженский с причтом на городском кладбище». Все честь по чести. Ты, Аркадий Ильич, крепись. Бог дал, Бог и взял.

— Вам, Аркадий Ильич, стало быть, гербовую выпись? — деловито спросил дьячок. — Для дворянской опеки или в гимназию?

— Да, гербовую, — кивнул я. — Для опеки и по делам наследства.

— Пиши без помарок, — назидательно сказал отец Василий Степану. — «Выпись из метрической книги…»

Степан обмакнул перо в чернильницу-непроливайку и начал старательно выводить буквы, высунув язык от усердия. Я слушал скрип пера и мерное тиканье ходиков за шкафом. «Очень удобный диагноз, — думал я. — Горячка в эти годы косила людей исправно, и в книге эта запись выглядит сухо и буднично, среди десятков таких же смертей крестьян, мещан и солдат». И погребение быстрое по понятным причинам.

— С тебя, Аркадий Ильич, как сыну дворянина и прихожанина нашего, много мы не возьмем, — проговорил отец Василий мягко и отечески. — Только чтобы казне не в убыток. За гербовый лист — пятнадцать копеек. За труд писца и печать церковную положишь рубль серебром. Это меньше, чем с чужих просить, но порядок есть порядок.

Я молча расплатился. Когда чернила высохли, Степан присыпал их мелким песком из жестяной банки, сдул, а затем священник достал из стола тяжелую медную церковную печать на деревянной ручке. Он подышал на нее и с силой прижал к бумаге в двух местах: под текстом и на подписи. Потом поставил размашистую подпись.

— Вот, держи, Аркадий Ильич, — он протянул мне сложенный лист бумаги. — Не помни лиха. За батюшку твоего я сегодня свечу поставлю и панихидку отслужу, не сомневайся. А ты заходи, на Пасху-то, причастись. Скоро уж, Светлое Воскресенье.

Я вышел на воздух. Версия Анны подтвердилась. Пожалуй, теперь у меня появился повод нанести визит заезжему доктору Штольцу. Если раньше я не собирался получать справку о душевном и физическом здоровье, то сейчас она послужит отличным поводом для нашего разговора.

Уездная врачебная управа помещалась в старом каменном доме с облупившимися колоннами. В сенях пахло вовсе не медикаментами, как я ожидал, а кислой капустой, карболкой и сырым деревом.

Я поднялся на второй этаж, стараясь не касаться перил, липких от лака и времени. Губернскому доктору, как важной персоне, отвели угловой кабинет с окнами на два света. Дверь была приотворена.

Доктор Штольц оказался рослым, с седеющими висками, выбритым лицом и холеными бакенбардами, которые делали его похожим на англичанина. Пахло от него не больницей, а дорогим табаком и лавандовой водой. На столе, среди склянок и реторт, стоял дорожный несессер красного дерева. Печать и пресс-папье лежали наготове.

— Аркадий Ильич Голенев, полагаю? — он мельком взглянул на меня поверх золотого пенсне и тут же вновь уткнулся в бумагу. — Я ждал вас еще вчера.

Я сел на предложенный венский стул с протертым сиденьем и положил котелок на колено.

— Я по поручению Сергея Аполлоновича, — сказал я. — Мне надо получить медицинское свидетельство о здравии и, так сказать, отсутствии меланхолии…

— Да-да, я знаю, — перебил меня доктор и потянулся к перу. — Эмансипация — дело благое. Юноша с вашим положением должен сам распоряжаться капиталами.

— Я весьма признателен вам за быстроту, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал по-мальчишески наивно. — Особенно в такую погоду. Вы ведь, говорят, проездом? Путь, верно, держите в губернию?

— Да, в Симбирск, но крюк изрядный пришлось сделать, — не отрываясь от писанины, сказал доктор. — Работы много, эпидемия скарлатины, знаете ли.

Я чуть подался вперед, разглядывая его дорожный саквояж.

— Удивительное дело, герр Штольц, — я нарочно использовал немецкое обращение, чтобы польстить ему или чуть сбить с толку. — Ваше ремесло — это ведь, по сути, высшая юриспруденция природы. Вы, как и мы, правоведы, имеете дело с фактами, уликами и свидетельскими показаниями. Только наши улики — слова и бумаги, а ваши — тело и симптомы.

Штольц поднял голову. Сравнение пришлось ему по вкусу. Он кивнул, поправляя манжет:

— Остроумное замечание. В чем-то вы правы. Диагностика требует дедукции.

— Вот и я о том же, — я позволил себе легкую, почти светскую улыбку. — Но есть одна правовая коллизия, которая меня, как будущего юриста, крайне занимает. И в связи с вашим приездом, я вспомнил о ней. Боюсь, мой опекун, человек старой закалки, не разделяет моей любознательности, и я не хотел бы, чтобы он знал о моих праздных расспросах. Но вы, как человек науки, надеюсь, отнесетесь к этому снисходительно.

— Спрашивайте, молодой человек, — он отложил перо, довольный тем, что я признаю его «человеком науки», а не просто лекарским ремесленником.

— Я недавно разбирал фамильный архив, — я говорил медленно, тщательно подбирая слова, как будто речь шла о сухом правовом казусе. — И наткнулся на врачебное свидетельство о смерти моего покойного отца, Ильи Аркадьевича Голенева. Подписано оно вами.

Штольц чуть нахмурился, но остался спокоен.

— Примите запоздалые соболезнования, — сухо вставил он.

— Благодарю. Дело не в печали, дело в юридическом казусе, — я сделал вид, что меня чрезвычайно увлекла формальная сторона вопроса. — Видите ли, в свидетельстве, выданном вами, причина смерти указана как «тифозная горячка». Диагноз, безусловно, исчерпывающий.

— Именно так и было, — Штольц вновь взялся за ручку, желая поскорее закончить разговор, но я еще не начал. Получив подтверждение своему предположению, я продолжил.

— Но вот какая странность, господин доктор, — я изобразил на лице недоумение прилежного студента, нашедшего ошибку в сенатском указе. — Я сопоставил даты. Мой отец скончался в десятом часу вечера. А свидетельство о смерти, согласно журналу исходящих бумаг врачебной управы, было выписано вами уже на следующее утро. И более того, в тот же день, поздним вечером, в доме моего отца, согласно полицейскому протоколу, случился пожар во флигеле. Сущая мелочь, к смерти отношения не имеющая, но я подумал: какая удивительная оперативность! В доме суматоха, пожар, кончина хозяина, а вы успеваете провести осмотр, опознать инфекционную горячку — болезнь, которая, как пишут в медицинских руководствах, требует тщательнейшего наблюдения за развитием сыпи, измерения температурной кривой в динамике, а в идеале и патологоанатомического вскрытия для обнаружения характерных язв в тонкой кишке, — и все это меньше чем за сутки. Должно быть, вы обладали какими-то особыми, передовыми методами диагностики? Или, быть может, тифозная горячка протекала у отца настолько стремительно, что картина болезни открылась вам, что называется, с одного взгляда?