Глава 12

Сквозь сон я слышал, как в окно барабанит дождь пополам со снежной крупой. Я кутался в одеяло с головой, но зябкая сырость все равно находила дорогу к моему телу. Когда утреннее небо посерело рассветом, я выбрался из-под одеяла. Как-то размялся, насколько позволял размер моей клетушки. Кожа зудела, чертовски хотелось принять горячий душ и помыть голову. Свет потихоньку заполнял комнату. Под окном натекла целая лужа, стол снова покрылся черной жирной пылью. Сквозь щели в полу можно было изучать содержимое подпола. Потолок в черных потеках. Не то копоть, не то черная плесень. Или и то, и другое сразу.

Чтобы заставить себя выйти во двор к колонке и умыться, понадобилось собрать всю свою волю в кулак — под утро после ночного дождя со снегом ударил еще и легкий морозец. Последнее, что хотелось делать в подобных условиях — это лезть под ледяную воду.

— На кухне согреюсь, — сказал я сам себе, скинул рубаху и, содрогаясь, облился обжигающе ледяной водой. Умыл лицо, пригладил волосы, рысцой вернулся к себе в комнату. Натянул сероватую рубаху, жилетку и сюртук. Поморщился. После починки старьевщиком тот выглядел чуть лучше, но грязь въелась в эту тряпку так, что банальной щеткой ее уже было не отчистить. После холодной беспокойной ночи все эти, казалось бы, мелочи, изрядно раздражали. Это отнимало ресурсы, пожирало мои силы и внимание.

И если в деле Ведерниковой мы продвинулись, более того, оно показало неожиданные и важные грани, то устроенность моего быта менялась медленно. Слишком медленно. В голове словно опять заворочались упаднические «аркашкины» мысли. Хотелось запереться в своей комнате, закутаться под одеялом, и чтобы меня никто не трогал и не дергал.

Делать это я, конечно же, не стал. Тщательно заправил постель, скрыв теплое шерстяное одеяло под обтерханным прежним. Убрал бумаги в сундук, сложил все самое важное в папку, сунул ее в карман сюртука. Оглядел еще раз свою комнатенку. Да, в целом, все базовое необходимое в ней было — кровать, сундук, стол, табурет. Но для бытового комфорта этого было недостаточно. Сифонящее окно неплохо бы закрыть плотной шторой. Пол застелить толстым половиком. Обзавестись жаровней для обогрева и просушивания.

Примерно с этими мыслями я пришел на кухню, прикидывая, где и как мне раздобыть необходимое. Вот только в этот раз я оказался не один такой желающий. Час, видать, был чуть более ранний, так что за столом кроме меня сидели еще двое мужиков, у печи бородатый конюх сушил портянки, источая неаппетитные запахи. Хлюпающая носом Таська сунула мне в руки миску с щами и куцый ломоть серого хлеба.

— А чего это ты, барин, с утра вот эдак вот руками-то размахивал? — толкнул меня в бок один из дворовых мужиков. — Мух что ли гонял?

— Откудова в его хоромах мухи? — отозвался второй. — Там даже комару развернуться негде!

Мужики засмеялись, прихлебывая такие же щи, как и у меня. Один из них беззлобно хлопнул меня по плечу могучей ручищей.

— Да ты не гужуйся, барин, ты ж знашь, что это мы среди своих токмо шутим, — сказал он.

Они снова засмеялись. Понятно было, что своим меня они не считают. Скорее жалеют. И еще этот разговор мне напомнил о том, что приватность у меня мнимая. Замка на двери никакого нет, даже простой щеколды. А окно так и вовсе словно экран, в которое любой любопытствующий может запросто в любое время заглядывать. И не просто может, а регулярно это делает. И каждое мое движение становится предметом активного обсуждения. Не потому что я для них какая-то там важная персона. Просто один из пунктов «информационной программы».

«Знают двое, знает и свинья», — поморщившись, подумал я и машинально коснулся своей рабочей папки сквозь сюртук.

Когда я почти дохлебал содержимое своей миски, явилась отлучавшаяся Пелагея. Ругнулась на мужиков, мол, засиделись уже, нечего лясы точить, работать пора. А когда они, отбрехиваясь, потянулись на выход, наклонилась ко мне.

— Ты бы, барин, тоже поторапливался, — тихо сказала она. — А то там уже Павел ни свет, ни заря, в конторе бушует, орет, что бестолочь, мол, ты, свечку лишнюю что ли извел.

Вскакивать и мчаться со всех ног в контору я не стал. Спокойно доел свои щи вприкуску с горбушкой. Поблагодарил Пелагею и Таську, и только потом направился в контору. Немного странно, конечно, что Пашка сегодня в такую рань на работу явился. Впрочем, после вчерашнего разноса Сергея Аполлоновича, он разве что хвостом не вилял и в рот начальнику не заглядывал.

— А, явился наш маленький стряпчий, — презрительно процедил Павел Ефимович, бросив в мою сторону злой взгляд. — Вон я там тебе работы оставил. Начисто все документы перепиши. И подшей, как полагается.

Сам же он перекладывал перед собой на столе бумаги. Очень знакомые бумаги. Вот он взял в руки расчерченный лист судебной матрицы, долго водил по нему глазами, потом отложил в самый низ папки.

— Фу, школьная забава какая-то, — фыркнул он. — Ерунда на постном масле…

Я подошел к столу, заваленному кучей черновиков прошений, актов и заявлений. Это была текучка работы Павла, причем еще за февраль. Видимо, валялось все, не приведенное в порядок.

— Я занимаюсь делом Ведерниковой, — сказал я спокойным голосом.

— Э, нет, Аркашка, вот тут промашка твоя, — во весь рот ухмыльнулся Павел, будто специально ждал, когда я это скажу. — Теперь ты больше НЕ занимаешься делом Ведерниковой. Назанимался уже.

— На каком основании? — не меняя тона, спросил я.

— «На каком основании», — кривляясь, передразнил Павел. — А на том, что в балаган серьезные дела превращать не надо, вот на каком! Наворотил тут всякой ерунды, а мне разгребай теперь!

— Это не ответ, Павел Ефимович, — сказал я.

— Сергей Аполлонович распорядился, вот на каком основании, — Павел зло зыркнул на меня, будто это я ему подсунул антикварный канделябр и нашептал на ухо в кабак заглянуть. — Так что заруби себе, а длинном носу, Аркашка! Никаких бумаг со стола без разрешения не трогать! Черновики прошений — сначала ко мне! Из конторы высовываться только по моему поручению, ясно тебе?

Он уставился на меня немигающим взглядом. Я невозмутимо принялся аккуратно складывать смятые и пошарпанные бумаги.

— И да, вот еще… — Павел встал и облокотился на руки прямо надо мной. — Тетрадь давай!

— Какую тетрадь? — спокойно спросил я.

— Ту тетрадь, где ты записи всякие ведешь, — нехорошо усмехнулся Павел.

— Это моя тетрадь, — я поднял голову и посмотрел ему в глаза.

— Ах, твоя⁈ — вызверился Павел. — А что еще тут твое? Может быть, стол этот? — он хлопнул двумя руками по столу. — Или может свечи тут твои, а⁈ Книжный шкаф твой? Крыша тоже твоя? — Павел зло прищурился и склонился ко мне еще ближе. — Запомни, Аркашка, ничего твоего здесь нет!

Я пододвинул поближе чернильницу, положил перед собой чистый лист бумаги и один из черновиков. Обмакнул кончик пера в чернильницу, давая понять, что разговор закончен.

Павел еще с минуту нависал надо мной, но потом вернулся за свой стол, и в конторе воцарилась напряженная тишина.

Я выводил буквы на бумаге, обдумывая сложившуюся ситуацию. Вряд ли Павел Ефимович устроил этот утренний концерт самовольно. Значит разговор о передаче дела случился вчера вне моих ушей.

Когда в контору пришел Александр Сергеевич, я понял, что все так и есть. Он хмуро посмотрел на меня, потом с досадой на Павла. Тот продолжал перекладывать бумаги одной рукой, а в другой держал чашку с кофе.

Потом спустился Сергей Аполлонович, сухо поздоровался и встал за свою конторку, нацепив на нос очки. Павел И Александр шепотом спорили. Павел отпускал язвительные комментарии насчет дела Ведерниковой, Александр глухо огрызался или отмалчивался. Он явно был не в восторге от перестановки, но идти против распоряжения Сергея Аполлоновича все же не решался.

Выбрав момент, когда никто не видит, Александр бросил на меня чуть виноватый взгляд и развел руками. Мол, прости, Аркашка, ничего тут поделать не могу.

Потом Сергей Аполлонович сложил бумаги в портфель, накинул пальто, и, перед тем, как уйти, обменялся с Павлом Ефимовичем многозначительными взглядами.

Следующим контору покинул Александр Сергеевич. Хмурясь и поджимая губы. И мы снова остались с Павлом Ефимовичем вдвоем. Он перекладывал бумажки, а я упражнялся в чистописании.

— Ах да! — дождавшись, когда я почти закончил, будто бы вспомнил Павел. — Поручение для тебя есть от Александра Сергеича. Нужно метнуться за выпиской из метрической книги по делу Ведерниковой.

— А что же он сам мне не сказал? — спросил я.

— Недосуг ему было с тобой лясы точить, своих дел по горло, — отрезал Павел. — Так что давай, гонец «золотые ноги», беги!

— За бумагой и Федька может сбегать, — ответил я, складывая отработанные черновики аккуратной стопочкой.

— Ты не спорь давай со мной! — рыкнул Павел. — Нечего на Федьку перекладывать!

Молчаливый писарь издал из угла фыркающий звук, прикрыл рот руками и сделал вид, что закашлялся.

Я пожал плечами и двинулся на улицу. Странное, конечно, поручение. Будто Пашка специально придуманное, чтобы из конторы меня выпроводить, чтобы заняться своими делами. Что ж, не буду спорить, предоставлю ему такую возможность. Заодно будет шанс проверить, что за игру он устроил.

Дорогу после дождя со снегом развезло еще больше, давешний извозчик-лихач с матюками вытаскивал из лужи свою застрявшую пролетку. Чтобы пробраться и не завязнуть понадобилось обходить эти хляби по стеночке. Зацепился ветхим своим сюртуком за торчащий гвоздь, ткань угрожающе затрещала. Но оценить масштаб повреждений сейчас я не мог, не раздеваться же на промозглом ветру.

У канцелярии, как назло, толпилась небольшая очередь — парочка приплясывающих от холода щеголеватых приказчиков, бородатый степенный купчина из старомодных, молодой посыльный, нетерпеливо мнущий шапку. И когда я подошел, вся эта очередь воззрилась на меня.

— Еще один, — фыркнул купчина. — Не подают сегодня, проваливай.

Приказчики захихикали.

Кажется, именно так выглядит фраза «день сегодня не задался с самого утра». Проторчать на крыльце пришлось еще около получаса, а потом, когда подошла моя очередь, письмоводитель канцелярии долго не мог понять, чего я от него хочу. Мол, никакой Александр Сергеевич Полотно ничего у него не заказывал. Рефлексы Аркашки снова ожили и требовали, чтобы я поджал хвост и вернулся. Но я уже закусился. Павел, видать, на это и рассчитывает, что я вернусь в контору с пустыми руками, и он до вечера будет меня шпынять.

— Мне нужна выписка из метрической книги на Ивана Трофимовича Ведерникова, — четко и уверенно повторил я.

— Вот ведь ты настырный, — насупился канцелярский. — Ладно, сделаю. Завтра придешь, заберешь.

— Прямо сейчас, — настойчиво повторил я.

— За срочность доплата требуется! — нагло оскалился канцелярский. Взгляд его как будто просканировал мой ветхий сюртучок. Несмотря на подшитые отвороты, сильно лучше он не стал. Я молча достал из кармана мелкую монетку.

— Сначала выписка, потом деньги, — сказал я.

Канцелярский горестно вздохнул, оторвал свой тощий зад от стула, вытащил с полки толстую метрическую книгу и заскрипел пером.

Когда я вернулся, Павла в конторе тоже уже не было. Один только дежурный писарь сидел над регистрационной книгой. Что ж, тем лучше. Я отдал ему выписку и направился в свою каморку. Во-первых, мне надо было проверить, насколько сильно я порвал свой сюртук, а во-вторых, по дороге обратно у меня возникло одно подозрение, которое мне очень хотелось проверить. Возможно, Павел не просто так отправил меня по несуществующему поручению. Возможно, ему зачем-то было нужно, чтобы я отсутствовал в доме…

Я остановился на пороге своей комнаты и внимательно осмотрелся. Первым делом открыл крышку своего сундука-кровати, чтобы проверить свою «сигнализацию». Привычка, впитанная еще в прошлой жизни — оставлять приметные «маркеры», на котрые обыскивающий не обратит внимания. Длинную нитку петлей, клочок бумаги под определенным углом. Что ж, вещи трогали. Нитка исчезла вовсе, бумажка свалилась. Впрочем, хватало и других свидетельств постороннего вмешательства. Нет, ничего здесь не было перевернуто вверх дном. Но рубаха свернута небрежно, угол торчит. Табурет сдвинут к окну. И в воздухе все еще витает едва уловимый запах едкого парфюма, которым Павел заливает себя с ног до головы.

Вещи были сложены так, будто некто (на самом деле, понятно, кто, конечно) старался все вернуть на свои места, но не сильно преуспел. Нашел он, конечно, немного. В сундуке под сменным исподним оставались только серые листы с пометками по делу Ведерниковой и самым первым бытовым списком покупок. Все важные записи я теперь носил при себе в папке. Я и в прошлом своем времени не был склонен разбрасывать важные документы.

Тут в коридоре скрипнула половица. Я распахнул дверь и оказался нос к носу с испуганной Таськой.

— Ой! — взвизгнула она и попыталась убежать. Но я удержал ее за руку.

— Настасья, стой, — сказал я. — Ты что здесь делаешь?

— Матушка велела полы помыть, — сдавленно пискнула она, заливаясь краской по самые уши. И прижимая к себе полотняный мешочек, из которого пахло свежей выпечкой.

— Без ведра и тряпки? — усмехнулся я.

Таська еще больше покраснела, на глазах проступили слезы. Мне стало даже как-то неудобно перед девчонкой.

— Да ладно, не хнычь, — примирительно сказал я. — Раз ты поблизости была, не видела, кто ко мне в комнату заходил?

Таська напряглась, глаза ее испуганно метнулись. Она снова дернулась, будто хочет убежать.

— Ничего я не видела, — скороговоркой выпалила она. — Не скажу тебе ничего. Пусти, чего ты вообще пристал⁈

— Извини, Настасья, — я примирительно развел руками. — Не видела, значит не видела.

— Чурбан ты бесчувственный! — вдруг выпалила девушка. — Я ужо к тебе и так, и эдак, а ты все одно на меня как на пустое место глядишь! Вот, пирогов тебе принесла, матушка сказала, что тощий ты больно…

От неожиданности я даже не нашелся сразу, что ответить. А Таська вдруг еще и разревелась в три ручья. И принялась, всхлипывая, причитать.

— Матушка меня поедом ест уже… Привечай, мол, он нищий, но барин… Что ты, дура бестолковая, улыбнуться не можешь лишний раз?.. Иди, говорит, глазами поиграй… А вы вообще на меня не смотрите! А матушка говорит, чтобы… чтобы…

— Ага, кажется, я понял, — усмехнулся я. — Пелагея решила судьбу твою устроить, значит.

— Даааа…. — захныкала Таська.

— А сама ты не хочешь? — уточнил я.

— Нееееет, — замотала головой Таська. — Не хочу я взамуж, я хочу грамоте учиться. Как Сашка Митрофанова!

Кто такая Сашка Митрофанова я, разумеется, понятия не имел. Но на рыдающую Таську смотрел сейчас с пониманием и сочувствием. Если здесь и было более бесправное существо, чем я, то это как раз она. Вот уж на чьи желания вообще всем было начихать. Но кроме бессмысленной жалости у меня появилась и другая идея. Мне нужны были союзники. У меня уже появились рабочие контакты, вроде Егора Савельича и Софьи Ильиничны. Но этого было недостаточно.

— Слушай, Настасья, а что, если мы с тобой заключим договор? — сказал я.

— До-го-что? — встрепенулась Таська.

— Договор, — повторил я. — Соглашение. Принесем друг другу взаимную пользу. Твоей матушке что требуется? Чтобы твои женские чары на меня подействовали, я влюбился, и мы начали бегать на свиданки, так? Чтобы я тебе цветочки носил, подарочки всякие?

— Ну… да, — с сомнением кивнула Таська.

— Так давай сделаем вид, что у нас любовь-морковь, — сказал я. — Матушка твоя успокоится, а я тебя, если хочешь, могу грамоте поучить.

Глаза Таськи сначала азартно заблестели, но потом она подозрительно прищурилась.

— А тебе-то что с того? — спросила она. — Это ты все про мою пользу говоришь, а твоя тогда в чем?

«Надо же, какая толковая девчонка!» — с уважением подумал я.

— А я получу повод уходить из дома и не вызывать подозрение, — ответил я. — Бегать на свиданки в моем возрасте — это очень уважительная причина отлучаться, верно?

— А на самом деле куда ты будешь ходить? — допытывалась Таська. — Ой, то есть, вы…

— А кто заходил ко мне в комнату? — вернул я ей вопрос.

Она сконфуженно сморщила нос. Поняла намек.

Вытерла ладошкой слезы. Посмотрела на меня теперь уже довольно дерзко. И решительно кивнула.

— Да, давай! — сказала она. — Давай этот твой до-го-вор. Сил уже нет, матушкины наставления слушать. А ты грамоте правда меня можешь научить?

— Да, правда, — кивнул я и протянул ей руку. Она сначала покраснела и отскочила. Потом осторожно вложила свою ладошку в мою. — Давай условимся так. Заниматься грамотой будем по вечерам. Сначала прогуливаться при всех, чтобы нас видели, потом нам нужно найти уединенное место, где можно было бы спокойно позаниматься. Но иногда, когда мне будет нужно, я буду уходить по своим делам. Идет?

Когда Таська умчалась, я снова осмотрел свою каморку. Сегодняшний день показал мне, что это только видимость уединения. Я все равно оставался у всех на виду. В любой момент мои вещи могли перетряхнуть. Нужен тайник понадежнее, чем просто на дне сундука.

Я придирчиво осмотрел половицы. Пожалуй, если отковырнуть одну из досок у стены, то из этого выйдет неплохой тайник. Не самый надежный, на сейф не тянет. Но уж точно лучше, чем в сундуке под исподним.

Кроме того, неплохо бы обзавестись внешним тайником. Поговорить с Егором Савельичем? Я обдумал эту мысль. Просто просить, мол, дядя, спрячь у себя кое-какие мои вещи, не годится. Нужно предложить ему что-то конкретное. Чтобы сотрудничество было взаимовыгодным.

Я посмотрел в окно. Рядом с колонкой мыкался Федька, делая вид, что занят чем-то очень важным.

«Просто прятать недостаточно, — подумал я. — Наболтает дворня, что малолетний барин вчера писал что-то при свечке, а никаких записей Павел не найдет. Отстанет он? Точно нет, только вцепится пуще прежнего…»

Хороший тайник мне нужен, это точно. Но еще мне нужна ширма. Эдакая дымовая завеса. Видели, что парень пишет? Вот, пожалуйста, записи. Только не про то, чем я на самом деле занимаюсь. Поддельная рабочая тетрадь. Или… Или еще лучше — поддельный дневник Аркашки. Не сухие деловые выжимки, как я привык, а щедро сдобренные личными комментариями. Обиженными, язвительными, шутливыми. С намеренными ошибками и ложными следами. Что-то такое, что Павел примет за чистую монету.

И не только Павел, разумеется. Пока что у меня не выходило легальными и официальными методами «отгородить» свое пространство и время. Что ж, придется подойти к вопросу творчески. Вызовет ли подозрение, что Аркашка бегает на свидания? Нет, не вызовет. Даст ли его избранница Павлу повод для шуточек? О, несомненно! А когда Павел найдет тетрадь и прочитает заметки, до его не самого хитроумного мозга должно дойти, почему я ее прятал. Например, потому что в одной из записей я называю Пашку земляным червяком в цилиндре.

Я усмехнулся, представив его лицо в этот момент.

Но заставил себя притормозить раньше времени радоваться. План у меня появился, но все это еще только предстояло реализовать. И начать следовало с визита к Егору Савельевичу. Либо куплю вторую тетрадь на остатки своих денег. Либо договорюсь об услуге.

Но выйти из дома я не успел, во дворе меня перехватила Пелагея.

— Вот вы где! — воскликнула она. — Идемте скорее, Сергей Аполлонович отобедал в своем кабинете и требует вас сию же секунду к себе!

— На серьезный разговор вызывает? — уточнил я.

Пелагея посмотрела на меня пристально и проговорила вполголоса:

— Ты, Аркадий Ильич, больно умный стал. Только умный при чужой двери хуже дурака. Дурака пожалеют, а умного сначала обшарят.

Я про себя усмехнулся. Пелагея, сама того не подозревая, только что озвучила тот вывод, к которому я сам пришел.

Кабинет Сергея Аполлоновича находился в жилой части дома, на втором этаже. Он очень редко там кого-то принимал, это была чисто его территория. Личная и рабочая, как водится в этом веке. Письменный стол с дорогой настольной лампой соседствовал с книжным шкафом и удобным на вид мягким диваном. Бархатные портьеры с кистями и толстенный узорчатый ковер на полу…

— На ковер не наступай, не хватало, чтобы ты еще грязь мне тут натащил, — скомандовал Сергей Аполлонович в тот же момент, когда я вошел. — Вон там присядь, на банкетку.

Я послушно присел.

— Надеюсь, ты понимаешь, зачем я вызвал тебя на разговор? — прохладно осведомился Сергей Аполлонович.

Я честно покачал головой.

— Аркадий, в последнее время ты что-то слишком разошелся, — он покачал головой. — По городу без спроса носишься, свидетелей тормошишь, вмешиваешься в дела старших…

Он испытующе посмотрел на меня.

Я молча выдержал его взгляд. Но ничего не ответил. Пусть продолжает.

— Пользу твою я замечаю, что бы ты там себе не думал, — снова заговорил Сергей Аполлонович. — Но это не отменяет порядка. Ты здесь живешь, здесь учишься, в этом доме тебя кормят. Ты носишь фамилию, о которой без моей заботы уже никто и не вспомнил бы. Но в последнее время ты, кажется, обо всем этом стал забывать и много своевольничать.

— Я действовал в интересах дела, — сказал я.

— В интересах дела действует поверенный! — повысил голос Сергей Аполлонович. — А ты пока еще мальчишка при конторе! Должен мотать на ус, помалкивать и учиться! А не мнить себя… черт знает чем! Что за архивы тайные ты тут еще завел⁈

Архивы? — переспросил я.

— Я хочу, чтобы ты раз и навсегда уяснил, — он угрожающе приподнялся со своего места. — Все, что касается работы, должно храниться в конторе! Никаких сторонних записей! Ты меня понял?

— Я понял, Сергей Аполлонович, — кивнул я.

Главное, что я понял, что Павел не по собственной инициативе провел в моей комнате обыск. Он получил четкие указания. Сергей Аполлонович только что показал главное: он не наставник, не благодетель и не временный покровитель. Он хозяин клетки. А клетку, если её не сломать вовремя, потом начнут называть домом.

— Надеюсь, что понял, — проворчал Сергей Аполлонович. — Иначе мне придётся решить, что забота о тебе была истолкована превратно.

— Благодарю за заботу, Сергей Аполлонович, — холодно сказал я. — Могу идти?

Я спустился в контору и столкнулся в дверях с Александром Сергеевичем.

— Был у хозяина? — тихо, так чтобы писарю было не слышно, спросил он.

— Был, — кивнул я.

— И что?

— Мне напомнили мое место.

Александр помолчал, потом губы его изогнулись в горькой усмешке.

— Место, Аркадий, вещь такая, — сказал он. — Его иногда дают. Иногда берут. Но когда берут рано, по рукам бьют.

— И что теперь? Ждать, когда дадут? — в тон ему усмехнулся я.

— Тогда дадут табуретку у двери и скажут радоваться, — в голосе Александра сквозил яд. Словно это была какая-то больная мозоль. Он наклонился ко мне ближе и еще тише проговорил. — Всё ценное при себе не держи. Всё нужное в одном месте не клади. И не показывай хозяину, что понял больше, чем он хотел сказать.

— Вы мне помогаете? — чуть удивленно прошептал я.

— Нет, — тот покачал головой. — Я себе помогаю. Мне с тобой дело тащить.

И он молча вернулся на свое рабочее место и разложил на столе бумаги. Его резонов мне помогать я не знал. Как и вообще мало что пока что знал как о своих союзниках, явных и потенциальных, так и о своих противниках.

Сегодняшний день был не просто иллюстрацией выражения «день не задался». На самом деле он мне напомнил об очень важных вещах.

Можно тащить дело Ведерниковой, можно играть против Кузнецова, можно обставить скользкого доктора Лебедева, можно вырвать информацию у отца Василия, можно повернуть в своих интересах бумагу городового… Все можно. Только это ничего не стоит, когда твои вещи в любой момент могут перетряхнуть, а записи присвоить.

С сегодняшним днем все в порядке. Он как раз задался. И напомнил мне о самом главном моем деле. И делом этим был вовсе не суд по Ведерниковой.

Этим делом был я сам.

«Спасибо, Сергей Аполлонович, — подумал я. — Сегодня вы сделали мне царский подарок. Вы напомнили, что у любой клетки есть дверца».

Пожалуй, настало время познакомиться поближе со своим имуществом. И выяснить, наконец, арендная часть чего приносит «по малолетнему — 840 чистыми».