Часть 4
В моей жизни было только две лучших подруги — Оксана и мама. И если первую я сегодня, кажется, потеряла, то с мамой, слава богу, делить одного мужчину на двоих мне не приходилось и, как я смела надеяться, не придётся.
Она понимает, что со мной что-то не так сразу, стоит мне выйти из душа и пройти в небольшую кухню, где мама готовит оладьи.
— Как погуляли? — уточняет, переворачивая на сковороде очередную порцию. — Выглядишь ты как-то не так.
И мне совсем не хочется скрывать от неё то, что гложет изнутри. Я теперь напрочь не знаю, что именно стану делать после. Раньше и не задумывалась, как часто мы с Окс созванивались в течение дня. Три раза? Пять? Десять? Ведь она обязательно позвонит мне уже через пару часов, когда они с Невским неспешно позавтракают вдвоём и соберутся уезжать с дачи. И что мне ей сказать? Сделать вид, что всё по-старому? Для неё — да, а вот для меня — далеко нет.
— Не так, — киваю, когда мама ставит передо мной чашку зелёного чая. — Погуляли мы хорошо, а потом поехали к Давиду на дачу.
— Ну понятно, — вздыхает она, и я отчётливо осознаю, что упускала всё это время что-то очень важное.
— Мам?
— Что?
Она выключает плиту и садится напротив. Улыбается, как улыбаются матери своим несмышлёнышам-детям, и с моих губ срывается горестный всхлип, который даже не пытаюсь сдерживать.
— Это же Давид всё, да?
— Да…
— Ну, рано или поздно это должно было случиться.
Мама пожимает плечами, пододвигает ко мне чашку ближе и командует:
— Пей.
И я послушно делаю глоток.
Наверное, она права. Это действительно должно было рано или поздно случиться. «Я всегда тебя хотел». Мы были знакомы шесть лет. Шесть чертовски долгих лет! Мы были лучшими друзьями — я, Давид и Оксана. Они — всегда рядом, вместе. Такие счастливые и влюблённые. А я — с ними. И ни разу за это время у меня не возникло ощущения, что я третья лишняя.
* * *
Я влюблялась, рыдала то на плече Оксаны, то Давида, когда у меня чего-то не получалось в отношениях. Я делилась с ними тем, чем не готова была поделиться ни с кем. Они были моими друзьями, а всё это время Невский меня хотел. Трахал Окс, а хотел ещё и меня. И похоже, это было заметно со стороны, раз мама так уверенно заявляет сейчас, что рано или поздно всё должно было случиться.
— Ну? Расскажешь, что стряслось? Или мне на кофейной гуще погадать? — продолжает улыбаться мама, отпивая капучино. И меня прорывает. Я начинаю делиться тем, что меня пожирает изнутри. Сначала неспешно, а после — всё больше распаляясь. О том, как вчера вдруг посмотрела на Давида другими глазами, как всё завертелось со скоростью света. И как позволила себе — и ему — то, что сейчас неподъёмным грузом лежит на душе.
— В то, что ты именно вчера на него посмотрела другими глазами, я никогда не поверю, — качает головой мама, когда я замолкаю. — Можешь протестовать и сказать мне, что я ошибаюсь, но… мне кажется, между вами всегда было нечто большее, чем бывает, когда девочка и мальчик дружат. Ты могла этого и не осознавать, а вот Давид…
— Что — Давид? — подгоняю маму, когда на её лице появляется странно-мечтательное выражение.
— А Давид всегда на тебя смотрел совсем не дружески.
— Глупости! — протестую я мгновенно.
— Ну, тебе виднее, — снова пожимает плечами мама, но по её виду ясно: она не согласна с моим суждением от слова «совсем».
— Мам, я так запуталась… Уже ничего не понимаю.
— А что тут понимать? Важно, что ты сама к нему чувствуешь. Если ничего нет, то и путаться не в чем.
— Ты говоришь так, будто я должна забыть про нашу дружбу, если вдруг окажется, что у меня есть чувства к Давиду.
— Нет, избави боже! Я совсем о другом.
— О чём?
— Если ты любишь Дава, тебе нужно будет очень крепко подумать о том, что станешь делать дальше. Сама посуди, что выйдет, если ты продолжишь с ними дружить? Что у тебя на душе будет?
Будет погано, и я это понимаю. Так погано, что даже сейчас, когда представляю то, чему не раз становилась свидетельницей раньше, меня выворачивает наизнанку от ревности. Но и потерять их обоих я не готова. Уж лучше наступить на горло собственной песне.
— Я не смогу без них, понимаешь? — шепчу едва слышно, уткнувшись в чашку с чаем. — Это как отрезать половину себя.
— Понимаю. Но и с ними рядом будешь страдать. Ну и стоит подумать ещё и о том, как в глаза Оксане смотреть теперь.
Она озвучивает мои мысли. Сделать вид, что ничего не случилось, не получится. Я знаю себя — просто не выдержу однажды и выдам всю неприглядную правду. Вопрос только в том, как её воспримет сама Окс. Не решит ли, что я так пытаюсь разругать её с Невским? Нет, я определённо чертовски запуталась.
— Всё это я знаю, только не легче мне совсем.
— Понимаю, милая, всё понимаю.
Мама поднимается и подходит ко мне. Прижимает мою голову к себе, и я обхватываю её в ответ руками. Почти как в детстве, когда приходила со своими бедами и бедками. Только тогда они не были настолько всеобъемлющими и фатальными.
— Всё хорошо будет, — шепчет мама, когда я начинаю всхлипывать и уже не сдерживаю слёз. — Всё будет хорошо.
Вот только мне в это совсем не верится. Напротив, внутри ощущение, будто стою перед внезапно разверзшейся под ногами пропастью, и мне некуда делать новый шаг. Решусь на что-то и стану падать вниз, пока не разобьюсь об острые камни.
Наверное, это называется неизбежностью.
* * *
Оксана набирает мой номер только ближе к вечеру. Когда вижу на экране сотового имя подруги, мне становится нехорошо. Если Невский за это время успел поведать ей обо всём в подробностях, нас сейчас ждёт не самый приятный разговор.
С опаской отвечаю «алло», и тут же слышу довольный голос по ту сторону, от чего хочется рвано выдохнуть с таким облегчением, что даже начинает подташнивать. От самой себя — в первую очередь.
— У тебя всё в порядке? — уточняет Оксана, когда я слишком долго молчу в ответ на её излияния по поводу предстоящей вечеринки.
— Д-да… да, просто тут небольшие трудности бытовые.
— Давай Давида пришлю?
— Нет!
Чёрт, если так и дальше пойдёт, Окс по одной моей реакции на Невского догадается обо всём и ещё получит основания пририсовать мысленно то, чего не было и быть не могло.
— Ну, как знаешь. Так что ты думаешь о Славике?
А что я могу думать о Славике? Я о нём не думаю вообще, если уж быть откровенной.
— Да, конечно, приглашай.
— Он тебе хоть немного нравится?
— Конечно. Окс, слушай, мне вправду сейчас пока не до этого. Если чем помочь нужно, говори.
— Да нет. Мы сами справимся. А ты готовь свой лучший наряд!
Она отключает связь без лишних слов, и я опускаюсь в кресло, с которого вскочила парой минут раньше, услышав звонок подруги.
Пытаюсь мыслить относительно трезво, но ничего не выходит. Нужно было отказаться от вечеринки. Чтобы только не видеть снова Невского, их объятий, поцелуев и того, от чего нервы будут сворачиваться в жгуты. Но как раз это и могло навести Оксану на подозрения. Не стану же я просто так без объяснений избегать их компании.
А может, стоит встретиться с ней до запланированного мероприятия? Рассказать всё, и пусть горит оно синим пламенем? И дружба наша, вероятнее всего, тоже, потому что на месте Оксаны я бы себя отправила куда подальше трижды. И заклеймила позором на веки вечные.
Эти мысли не дают мне покоя. Хожу по квартире, делая какие-то монотонные дела, а сама вся погружена в себя, и чувствую, будто всё глубже погружаюсь в вязкую трясину. Ещё немного и окажусь в ней с головой.
Ближе к вечеру приходит смс от Невского. Всего два слова:
«Ты как?»
* * *
Нет, он определённо издевается. Или знает наперёд, что у меня от одного имени абонента на экране мобильника сердце заходится в бешеном темпе.
«Отлично».
Вот и всё, что могу ответить. Лаконично, дёшево и сердито. И в ответ молчание, на что я рассчитывала мысленно, а вот сердцем… сердце уже подговаривает написать Невскому что-нибудь ещё. Похоже, оно в этом вопросе у меня совершенно немудрое.
«Ты на вечеринке точно будешь?»
Нельзя испытывать такую неуёмную уродливо-неправильную радость от того, что Давид написал мне снова. Это всего лишь переписка — одна из тех, что у нас уже были миллион раз. Болтовня, шутки, невинный флирт, который таковым был раньше. А сейчас уже смотрю на него совсем другими глазами.
«Буду. Я Оксане же сказала».
«Ты на меня злишься?»
«На себя злюсь».
«Зря. Давай встретимся вдвоём и поговорим? Обещаю не распускать руки:)»
«Нет! Это отвратительная идея, Невский».
«А мне кажется, самая верная из всех возможных».
«Я сказала — нет. И мне пора идти. У меня дела».
«Трусиха».
На это мне совершенно нечего ответить. По крайней мере, печатных слов не имеется. Он действительно считает, что я трушу, и именно это чувство становится причиной для отказа встретиться? И больше оснований для милых свиданий с парнем подруги у меня нет?
Пф…
— Аль, ты так дырку в полке протрёшь, — улыбается мама, которая застала меня за тем, что я по сотому разу провожу тряпкой по книжной полке. А сама думаю о том, что моё желание встретиться не с Невским, а с Оксаной и всё ей рассказать — самое верное в сложившейся ситуации.
— Я чего-то погрузилась в себя.
— Вижу. Поговорить не хочешь?
— Нет. В смысле, о Давиде точно нет. А так давай поболтаем.
Мы идём в гостиную, где садимся перед телевизором и обсуждаем какую-то несущественную ерунду, а я ловлю себя на том, что не могу усидеть на диване ровно. Хочется вскочить и бежать к телефону. Позвонить Оксане и договориться о встрече.
— Мам… я хочу рассказать всё Окс, — выдаю я в ответ на комментарий о наряде Киркорова, пляшущего на экране.
— Ну, я честно говоря, удивлена, что ты так долго держалась. Это же не в твоём стиле — умалчивать о том, что для вас всех важно.
— Думаешь, поступлю правильно?
— А сама ты как считаешь?
— Мне кажется, это вообще первое, что мне мне нужно было сделать прямо сегодня утром.
— Значит, ты права на все сто в этом своём желании.
— Пойду позвоню ей и попрошу встретиться наедине.
Вскакиваю с дивана и понимаю, что наконец-то могу сделать полноценный вдох, будто то, что тисками сдавливало грудь всё это время, наконец исчезло.
— Аль… только ко всему будь готова, — доносится мне в спину предостерегающий мамин голос.
— Знаю, мам. Готова… кажется.
И когда выхожу из гостиной, почти убеждаю себя, что действительно готова.