Часть 9

Мы начинаем жадно целоваться сразу, едва за нами закрывается входная дверь. Давид просто прижимает меня к ней спиной, и мой мир теперь состоит из одного-единственного мужчины, которого хочу до безумия. Сейчас не будет никаких просьб остановиться. Я уже решила всё же дать себе эту возможность — познать, каково быть с Невским вот так, настолько откровенно и близко. Каково целовать его, принимая в себя, стонать под ним, выкрикивать его имя, когда он станет вбиваться в моё тело. Как он занимается любовью, поспешно или наоборот — растягивая удовольствие до невыносимости.

Я хочу знать о нём всё то, чего не успела узнать за шесть долгих лет, и пусть потом обязательно пожалею, стану искать себе оправдания, но сейчас всё иначе.

— Пойдём ко мне, не хочу брать тебя прямо здесь…

— Нет. Только не туда.

Мы с трудом добираемся до той комнаты, где я обычно ночую, по пути стаскивая друг с друга одежду. Она летит на пол, то срываемая с меня, то с Давида. Сейчас я голодна не меньше Невского, позволяю высвободиться тем желаниям и потребностям, которые во мне будит только Дав. Он снимает с меня бюстгальтер, укладывает спиной на постель и снова, как в ту ночь, нависает сверху на вытянутых руках. Жадно ощупывает взглядом всю, останавливаясь глазами на обнажённой груди. И мне хочется прикрыться — с одной стороны. С другой — напротив готова предложить ему всю себя.

Дав сглатывает, продолжает смотреть, и мне уже хочется умолять его продолжить. Я возбуждена настолько, что уже начинаю ёрзать под ним. На мне — только трусики, и хочется, чтобы Невский избавил меня от белья, дал почувствовать его внутри.

Его губы наконец смыкаются на груди. Язык порхает по напряжённому соску, понуждая выгнуться, зарыться пальцами в волосы на затылке Давида и притянуть его голову ещё ближе. Внизу живота — сладко тянет, пытаюсь свести ноги, чтобы хоть как-то уменьшить это ощущение, избавиться от него хоть на время, но Невский не даёт мне этого сделать. Отстраняется, разводит мои колени шире и устраивается сверху между ног. Он полностью раздет — даже не поняла, когда успел стащить боксеры — а я всё ещё в трусиках. Напряжённая плоть упирается в лоно, скрытое прозрачной тканью, и это самая изощрённая пытка.

— Дав, пожалуйста, — шепчу между голодными глубокими поцелуями, когда сплетаемся языками. — Я хочу тебя.

А он только усмехается — эту дьявольскую улыбку едва замечаю в полумраке июньского позднего вечера, но могу дорисовать в своих фантазиях, ведь знаю её до чёрточки.

— Не торопись, Аленькая, у нас вся ночь впереди.

Настоящее испытание сделать так, как он просит, ведь Давид для меня то непреодолимое искушение, которое оставляет после осколки безумия. Но я становлюсь послушной его рукам и губам, позволяю вести во всём. Наши поцелуи — возможность сделать следующий вдох, один на двоих. Без них, кажется, уже не смогу жить — только существовать. Я возбуждена настолько, что каждое прикосновение Невского доставляет сладкую боль.

Едва сдерживаю победную улыбку, когда вижу, что и он больше не может сдерживаться. Отстраняется резко, стаскивает с меня бельё, двигается отрывисто и нетерпеливо. Проводит пальцами по влажным лепесткам плоти, понуждая меня бесстыдно раздвинуть ноги ещё шире. С моих губ срывается громкий стон, хочу Давида в себя, как можно быстрее, а он всё же медлит. И откуда у него столько терпения?

Входит в меня одним пальцем, почти сразу же присоединяет второй. Приглушённо рычит, и начинает ласкать изнутри, тягуче-плавно, растягивая для себя.

Я мечусь на постели, позабыв обо всём. Больше нет ни единой связной мысли, лишь только хриплые мольбы срываются с губ. Прошу, умоляю, приказываю, чтобы только не останавливался. И взрываюсь в экстазе, выкрикивая имя Дава.

Он продлевает мою агонию — входит резко и до упора, смешивая наслаждение со сладко-болезненными нотками. Наконец весь во мне и мой, как и должно быть. Пусть это самообман, я готова в него погрузиться с головой.

— Не могу больше, — шепчет сдавленно и срывается на бешеный темп. Берёт меня быстро и жёстко — чувствую его всего внутри. До каждого миллиметра. Он такой большой, растягивает до боли, но я кайфую от этого ощущения. Пусть больнее и жёстче, лишь бы не останавливался ни на секунду.

Внутри уже зарождается новая вспышка дьявольского пламени. Она нарастает по ощущениям, раскаляет воспалённое удовольствием сознание добела. И снова царапаю плечи до крови, и снова хочется кричать, и я выстанываю имя Невского, будто единственную мольбу.

Мы кончаем вместе на таком остром пике, что кажется ещё немного — и погружусь в пучину сумасшествия безвозвратно. Поцелуй, в котором застываем, глубокий, бесконечный. Давид жадно слизывает с моих губ стоны, пока получаю самое крышесносное наслаждение из всех возможных.

В руках Невского я чувствую себя цельной, и он это знает. Целует в уголок губ, шепчет что-то бессвязное, пока не затихаю. Если даже это последний раз, когда я с ним, знаю — никогда о нём не пожалею.

Пока пытаюсь отдышаться, Невский встаёт с постели и уходит. А у меня нет даже сил на то, чтобы окликнуть его и спросить, всё ли в порядке. Потому что мне так эгоистично хорошо, что хочется продлить эти ощущения как можно дольше.

Давид возвращается через пять минут с бутылкой вина и двумя бокалами. Ложится рядом и наливает мне порцию, которую принимаю и тут же жадно выпиваю до дна.

— Вкусно.

— Мне тоже, — двусмысленно кивает Дав, обновляя напиток в бокале.

Молчу некоторое время и Невский тоже не спешит нарушать тишину. Совсем не хочется рассеивать эти мгновения обсуждением чего-то обыденного и бытового, хотя, так или иначе, нам придётся это сделать.

— Что у тебя с отцом опять? — задаю вопрос, который кажется мне нейтральным, но понимаю, что ступила не на ту территорию. Знала ведь, что родители — запретная тема для Давида. Он всегда старательно обходил её стороной, так что же могло измениться сейчас?

— Да ничего, мы из разных миров с ним, ты же помнишь, — пожимает он плечами и улыбается натянуто и криво. — Никогда не понимал их с матерью. Потому что им срать всегда на меня было с высокой колокольни.

— А сейчас?

— А что должно было измениться сейчас? Если я не нужен им был ребёнком, то двадцатипятилетним мужиком не сдался и подавно.

Он залпом выпивает вино и наливает ещё, а я мысленно даю себе зарок больше не поднимать эту тему. Хотя, кажется, Невский хочет её продолжить, правда, несколько в ином ключе.

— Ты бы хотела детей? — задаёт он вопрос так неожиданно, что вино попадает не в то горло.

Раньше я часто думала об этом и понимала, что если бы у меня был выбор — посвятила бы себя скорее семье, мужу и детям, чем карьере. Впрочем, теперь всё было иначе.

— Хочу детей. Но не сейчас.

— Почему?

— Не знаю. Нет, конечно если бы вышла замуж и получился малыш, была бы счастлива. Но пока в основном все мысли о работе.

— Понятно.

Мы молчим, каждый думая о своём. Невский наблюдает за мной, а меня же начинает охватывать неловкость. Она приходит на смену спокойствию, проникает в тот мир, который делила на двоих с Давидом, отравляет его изнутри.

— Дав…

— Знаю, о чём спросишь.

— Тогда ответь сразу, чтобы я это вслух не произносила.

— Я поговорю с ней. Скажу, что хочу быть с тобой.

— Ты серьёзно?

— Тебя же другой вариант не устроит?

Мои брови ползут вверх помимо воли, а в груди появляется ощущение, будто вот-вот начну задыхаться. Наверняка по реакции понятно, что именно я чувствую, потому Давид поспешно добавляет:

— Аль, ты не подумай ничего. Я тоже не хочу никаких других вариантов. Просто вдруг ты… не настроена ни на что серьёзное сейчас.

— И поэтому ты вполне комфортно станешь встречаться и со мной, и с Окс? Или, если я тебе откажу — то продолжишь с ней?

— Нет.

Он снова морщится, отставляет бокал на прикроватный столик и подаётся ко мне.

— Послушай, Аль. Я не знаю, чем именно завершится мой разговор. И обещать, что Оксана останется твоей и моей подругой после этого — не могу. А ты мне чётко дала понять, что она для тебя очень важна.

— А для тебя нет?

— И для меня. Правда, безумно важна. Я могу поговорить с ней уже завтра, а могу всё сделать постепенно. Просто сведу наши отношения на «нет».

— Это ерунда, Невский. Оксана влюблена в тебя как кошка. И ты это знаешь. Даже глупо предполагать, что она захочет от тебя отказаться.

— Но и рисковать нашими с тобой отношениями я тоже не хочу. Я же тебя знаю, Аленький, ты же готова будешь меня на хер послать, чтобы только Оксане не было плохо.

И он полностью прав. Мне вообще безумно стыдно за то, что всё случилось именно так. Но я не знаю, смогу ли продолжать с ними дружить и дальше и видеть их вместе после того, что случилось. Уже — не знаю. Вероятность, что всё же смогу — близка к нулю.

— И всё же… у меня вообще ощущение, что мы в безвыходном положении, — признаю то, что давно на поверхности. — Давай лучше я с ней поговорю.

— Нет. Во-первых, если кому и суждено огрести — так это мне. Во-вторых, пока я всё ещё её парень.

Он улыбается словно бы виновато, а вот мне от слов Невского совсем не до веселья. Да, он всё ещё парень Оксаны, и я переспала с ним только что. Но спроси меня кто — повторила ли бы я? — я бы ответила «да».

— Хорошо. Утро вечера мудренее, давай сейчас не будем об этом думать, — выбираю я тот путь, который всегда казался уделом слабаков. Отложить решение проблем на потом — авось рассосётся само. Только так не происходит, и глупо оттягивать неизбежное.

Но сейчас мне так нужно украсть эти несколько часов рядом с Давидом, когда он принадлежит мне, а я — ему. И больше нет никого — ни рядом, ни в наших мыслях. Если бы только этот самообман сбывался в реальности… Наверное, я бы тогда стала самым счастливым человеком во вселенной.