Глава 11
Это я перед Бубновым так хорохорился. У самого тоже очко жим-жим. Думал, или поседею нафиг, или глаз дергаться начнет. Нет, для пивнухи рассказ замечательный – отпить глоточек пенного напитка, спинку тарани оторвать, и так небрежно: «Так о чем это я? Ага, беру я ведро, а дружбан мой гранатку возьми и вырони. Так я её – раз, и поймал. Потом скала обрушилась, когда саперы взрывали», – и еще глоточек.
А так – ну его в болото. Ночью, кстати, мне сон приснился про это дело. Будто сижу я у себя в квартире на диване, Анечка рядом щебечет, хочу к ней повернуться, чтобы сказать что-то, а не могу, как это во сне бывает. Приходится смотреть телек, а там показывают хренотень ужастиковую, вроде «Звонка», где из колодца непонятная чувырла вылезала. Только в моем сне она выбралась и подошла к самому краю экрана. Харя какая-то сизая, в морщинах и бородавках, нос раздавленный, из него сопли льются ручьем, волосы торчат пучком. И тут Анюта говорит, что телевизор у нас самый современный, с эффектом присутствия, и сейчас она это покажет. Я повернул наконец голову, а рядом со мной харя эта сидит и держит осклизлую от гноя гранату ВОГ. «Не настоящая у вас была», – говорит она противным голосом. И бросает мне эту хрень. А я ловлю ее и поймать не могу. В руках прыгает, летит на пол, я рыбкой за ней, хватаю, а она сука скользкая, опять из рук и все ближе к Ане.
Проснулся в ужасном состоянии, чем кончилось – не ясно, и это мучает даже больше, чем если бы там был взрыв и кишки по стенам. Внутренности, они что? Уже привычные. В теле какая-то разбитость всего, такое впечатление, что перед этим дня три не просыхал. Встал, поставил чайник на спиртовку. Постепенно и остальные начали вставать. А что – у нас сегодня выезд. Вспомнил детский анекдот про мужика, который поджег в поле скирду соломы и сидит, смотрит на односельчан, бегущих тушить пожар. «Ну вот, костер развести некому было, а греться все прибежали», – говорит он.
Так и наш личный состав – на кипяточек все, кряхтя, собрались. Тарасов вынул половинку черного хлеба, порезал, щедро намазал сверху тушенку. Есть не хотелось, но я пожевал. Когда еще придется пообедать? Нам ведь нельзя полностью сворачиваться, мало ли что произойдет.
Но всему конец приходит, вот и мы выдвинулись. Опять нам определили место чуть позади «шилки». И мы поехали. Пора.
* * *
В расположение я приехал совсем никакой. Продуло где-то, что ли? Но горло не болит и из носа не течет. Ладно, сейчас отдохнем, помоемся, всё пройдет. Вон, аспирина таблеточку на ночь съем, гранатовым сочком запью для укрепления иммунитету. И молодой организм победит мелкие неприятности.
Хорошо, что мне не пришлось участвовать в разгрузке и прочих неинтересных мероприятиях. Для этого срочники есть. Мы с Петей пошли докладываться командованию. Понятно, что начальник и так знает, но ритуалы должны соблюдаться.
Георгадзе оказался вне гарнизона. Сказали, что вроде в Ташкент срочно на недельку вызвали. На хозяйстве остался капитан Кубарев. И ладно, перед ним отчитаемся. И немедленно мыться, а потом спать. Даже на ужин не пойду. Устал как собака.
Начальник, чтоб тебе! Даже присесть не предложил. Так и стояли перед столом. Он, правда, тоже на ноги встал. Бубнов доложил, что прибыли, потерь нет, обслужили, похоронили. Кубарев с важным видом кивал, угукал. Как дошло до рассказа про гранату, оживился, подробности потребовал. Про эпизод с ведерком, который Петя расписал так, что я такой подвиг совершил, что кино снимать пора.
– Понял я всё, – подытожил Кубарев. – На орден тянешь, Бубнов. И кореша своего за компанию. Я тебе вот что скажу, – он демонстративно обращался только к моему спутнику, делая вид, что не замечает меня, – надо дождаться Шоту Николаевича. Приедет, будет решать – представлять вас или нет. Не горит. Ладно, отдыхайте до завтра. Свободны.
Вроде и не хамил начальник, а вышел я от него как оплеванный.
– Что-то ты бледноват, – заметил Бубнов, когда мы вышли. – Как чувствуешь себя?
– Да фигня, устал просто. Извини, я хотел до связистов дойти, вдруг домой позвонить получится.
– Домой хорошо, – хлопнул меня по плечу Петр. – Давай, удачи.
Однако пожелание осталось невыполненным. Вечно торчащий у себя Гриша тоже уехал по службе. А те гаврики, что за него остались, знать меня не захотели. Ничего, я вас всех запомнил. Это только кажется, что в молодости люди ничем не болеют. А я не злопамятный. Как отомщу – сразу и забуду. Вы мне, дорогие связисты, за всё заплатите!
* * *
Как и думал, на ужин не пошел. Помылся кое-как, и тут Женька прибежала. Платочек на голове сбился, сама бледная. Схватила, всего ощупала.
– Целый! А сказали, у вас граната чуть не взорвалась!
– Так не взорвалась же, – я прижался к приятным выпуклостям, но как-то ничего не шевельнулось. Я даже себе удивился. Обычно все работает как часы, а тут… Посттравматический синдром? Что там в анамнезе? Кошмары? Есть. Отсутствие либидо? Ставим галочку. Флэшбэки? Тоже постоянно вспоминаю гранату и погибших бойцов.
– Что-то ты бледный какой-то, – слово в слово повторила Ким Бубнова. – Температура?
Женя приложила ручку ко лбу.
– Давай я за градусником схожу.
– Ага, а то у нас своего нет, не разжились.
Я зашел в нашу с Копцом палатку, начальника не обнаружил. Во красавчик… Продолжает косить. Может, так и надо. Сдалось оно ему ловить гранаты? Лег, думал, в кровати дождусь Женю. Хрен там. Мигом провалился в какую-то черную дыру.
Проснулся от противного звона будильника. Как же хреново! Пропотел весь насквозь, во рту сухость, язык на наждачку похож. Неужели заболел? Пойду к Кубареву, он начальник, пусть посмотрит. На столе лежал термометр, что принесла Ким. Я было собрался потянуться к нему и взять, как почувствовал странное шевеление в ногах. Хоть и с трудом, но приподнял голову. А-а-а-а! Нет! Только не это! Змея! Натуральная, свернулась клубочком!
Меня мигом пробила новая порция пота. Пришлось даже проморгаться – так лило со лба вниз.
От моих телодвижений очнулась и она, приподняла голову и глянула на меня недобро. Ни фига не похожа на змеиного царя дочерь из мультика про волшебное кольцо. Голова желтая плоская, изо рта язык так и хлещет наружу. Она им вроде сканирует окружающую реальность. И что делать? Вот про этот аспект здешней жизни рассказывали, но про алгоритм действий при заползании гадины в постель не говорили.
Притвориться трупом? Да у меня грудь так и ходит туда-сюда.
Змея тем временем решила прогуляться вверх по телу. Проползла по ноге, выкатилась на живот. Покачала головой.
Сука, сука! У меня теперь свежий кошмар на подходе. Если выживу. Будет из чего выбирать.
Я лежал, замерев, и через какое-то время змея успокоилась. Свернулась клубком на животе, прямо в районе пупка.
Не дай бог, кто войдет и разбудит ее. Вопьется всеми двумя зубами. И этого, чую, будет достаточно. Я поднял глаза. В ткани палатки, прямо над кроватью был виден небольшой разрез. Отлично. Просто замечательно. Вот как ползучий гад сюда попал. Кто-то сделал дыру в палатке и закинул змею.
Тем временем афганский подарочек очнулся, пополз обратно вниз. К ноге. И так вяло, еле-еле. Я чуть не заорал, когда змея проползала мимо паха.
Наконец, гад окончательно с меня сполз, я медленно, по миллиметру начал подтягивать ноги к животу. Потом осторожно спустил их с кровати, пулей вылетел из палатки.
Тут-то меня и вывернуло на песок. Одной пустой желчью. Еле добрел до солдатского рукомойника над ровиком, вылил на себя воды. На голову, на спину. Вроде полегчало.
Вернулся к палатке, а там стоит Бубнов.
– У тебя глаза красные – вот настоящий вампир.
– Похрен. Там змея, – я ткнул пальцем внутрь.
– Да ладно…
– Кто-то подкинул ее к нам.
– Гонишь!
– Иди, смотри!
Пошли мы вместе. Вооружившись лопатами. Обыскали все. Змеи не было. Уползла.
– Ну и где?
Бубнов смотрел на меня как на вруна.
Я ткнул пальцем в разрез на палатке.
Лейтенант засунул туда руку, пожал плечами.
– Все это очень подозрительно. Ладно, надо готовиться к разводу…
* * *
Как сгорел адреналин, так и навалилась снова вялость и усталость. Я нацепил полевую форму, поперся к начальству.
Кубарев сидел в домике Георгадзе, что-то писал. На меня едва глянул, спросил:
– Что надо? Развод через сорок минут. Вы, товарищ лейтенант, за это время побрились бы, что ли? Форму на чистую поменять забыли? Вы же врач! Стыдно должно быть!
– Мне кажется, я заболел, Евгений Александрович… Ломит всего… наверное, температура…
– Хватит придуриваться, Панов! Симулянтов только здесь мне не хватало! Мамкины пирожки с повидлом по ночам снятся? Идите и приступайте к службе!
Он действительно такой придурок? Ну не хочешь сам осмотреть, не царское дело, так озадачь кого-нибудь. Пойду к себе, смогу там температуру померить.
На улице столкнулся с Дегтяревой. Не заметил даже, врезался в нее и на ногах не удержался, начал заваливаться. Спасибо Тоне, подхватила, не дала рухнуть.
– Привет, Андрей, что ж ты так… Ого, да ты горишь весь!
Она тут же начала осматривать меня, заглянула в глаз, оттянув нижнее веко, заставила открыть рот, недовольно цокнув языком. Ощупала шею.
– Да я сейчас к себе… Там таблетку…
– Пойдем к Кубареву! Тебе нельзя на службу!
– Так был минуту назад. Он сказал, что я симулирую, отдохнуть подольше хочу…
– А ну пойдем!
Она подхватила меня под руку, да так, что я и подумать не мог вырваться, и затащила в кабинет начальника.
– Антонина Дмитриевна! Я занят!
– Ты что творишь, сморчок? – прошипела Тоня ему в лицо, живо напомнив мне утренний инцидент с пресмыкающимся. – Не видишь, что он болен? Бледный, язык распух, обложен весь. Лимфоузлы на шее и подчелюстные вылезли. Щупал, нет? Слышишь, как кишки урчат? – заметила она звуки, издаваемые кишечником на максимальной громкости. – Давай живот посмотрим, – и не спрашивая разрешения, она оголила мне брюхо и сразу ткнула пальцем: – Глянь! Да тут печенка в малом тазу скоро будет! Болит? – она решила всё-таки узнать мое мнение, ткнув пальцами возле пупка.
– Ну неприятно… Я сяду, голова кружится что-то.
– Так вот, товарищ капитан, я сейчас возьму у него кровь, поставлю гемокультуру. Ты как думаешь, что там послезавтра вырастет? А? Ты же опытный врач, скажи мне, тупой селянке, какой результат будет?
Странно, но Кубарев молчал и только нервно облизывал верхнюю губу, на которой был едва виден шрам после ушитой в детстве заячьей губы.
– Товарищ Дегтярева, сейчас распорядимся… Здесь освещение просто… Не заметил…
Да он ее боится! Иначе чем всё это объяснить?
– А потом я рапорт напишу. Придумаю, на чье имя. Что ты здесь саботируешь работу! И не надейся, что я успокоюсь!
* * *
Как вышли от Кубарева, Тоня первым делом поинтересовалась у меня, где и какую воду я пил.
– Ну как и все. Привозную.
– Из колодцев брали?
– Тоня! – вспылил я. – Ты не уследишь за срочником, где он чего брал. Пил ли из чужих фляг? Пил. Вон, на дороге, когда нас афганцы подобрали – точно было.
– Ну вот и допился! – теперь уже на меня заорала Дягтярева. – Если это тиф… Нам надо изолировать всех, с кем ты контактировал.
– Я еще не заразный!
Прибежала испуганная Ким. В белом халатике, чулочках. И накрашенная! Может, у меня нет тифа, раз я так реагирую? И вроде внутри даже потеплело. Ладно, это внутри – ниже пояса. Может не все так плохо, как я себе накрутил?
– Вы спали вместе сегодня?! – Дегтярева опять перешла на злой шепот.
– Антонина Дмитриевна! – возмутилась Женя. – Это не ваше дело.
– Это теперь дело всей медроты! У него тиф!
В меня некультурно ткнули пальцем. Вот ведь… Все уже всё знают. Не военная часть, а проходной двор. С бабками-сплетницами на лавке.
– Не спали! – выпалила Ким и отвернулась.
– Половой путь передачи, Антонина Дмитриевна, при брюшном тифе исключен, – влез я в эту бесполезную перепалку. – За помощь спасибо, но хватит уже всех достава…
Организм мой дал сбой и включил экстренное головокружение, слабость и мощную тошноту. Я попытался удержать в себе содержимое желудка, и Тоня прихватила меня за талию, совсем не нежно, и потащила в более подходящее место.
– Пойдем уже, горе ты луковое… Понабирают детей, бляха-муха… Ноги расставь! И этому учить приходится!
* * *
Интересно всё-таки, почему же грозный и неприступный Кубарев так боится Тоню? Она здесь без году неделя, раньше его не знала, а уже крепко держит капитана за очень нежное место. За два часа он организовал эвакуацию безвестного летёхи в кабульский госпиталь, да еще при этом просил задержать с вылетом вертолет…
Пока ждали, мне успели ввести в мышцу левомицетин. Пять миллилитров три раза в день с курсовой дозой десять дней. Сто пятьдесят в сумме. Да у меня в конце не задница будет, а аквариум! Дополнительно воткнули в вену капельницу. Давай, доктор, лечись, для своих не жалко самых садистских методов.
Хорошо всё-таки, что в современной медицине всё стремится к дифференциации, и бактериологи не могут участвовать в лечебном процессе. А то гражданка Дегтярева залечила бы меня до самого конца.
А легче мне ни фига не становилось. Голова звенела уже как от недельной пьянки. Я хоть такую никогда не переживал, но какие муки народ после такого чувствует – видел неоднократно. Трясло меня от озноба не по-детски, потому что тридцать восемь градусов, да еще и с хвостиком из шести десятых – не самая комфортная температура.
Я с завидным для себя спокойствием отмечал признаки нарастающей интоксикации. Ким, изображающая Флоренс Найтингейл, готова была произвести любые медицинские манипуляции. Один раз только она удивилась, когда я спросил, сидит ли под столом змея. Что-то там такое вроде шевелиться начало. Или у меня глюки от интоксикации?
И ноги. Если бы можно было отключить их, я бы согласился. Суставы будто кто-то выкручивал, мышцы отрывали от костей. Как же хреново, мама. Выживу, стану блюзменом, напишу блюз брюшного тифа. Первая строчка уже есть.
* * *
Вертолет я помнил смутно. Что-то дрожало и гремело. Так я весь такой был, без постороннего участия. Даже не заметил, кто меня сопровождал, так я сосредоточился на бедствиях своего несчастного организма. Хотелось провалиться в спасительный сон, чтобы спать долго, до самого выздоровления. Но всё мешало, не давало уснуть, и я только вроде проваливался в какое-то забытьё, но лишь для того, чтобы тут же вынырнуть назад и ощутить на своих губах фляжку с разведенным гранатовым соком. Временами напиток был вкусным и даже на какое-то время спасал от надоевшей жажды, но в следующий раз он становился противным своей кислотой и терпкостью, и я отталкивал проклятую посудину, обливаясь липким соком, который, впрочем, кто-то вытирал. Не каждый раз, правда.
Потом меня выгрузили, запихнули куда-то на носилках и повезли. И ни одна сволочь не умудрилась за все время бесконечного наземного путешествия напоить! Я не выдержал и попросил пить. Сволочи, когда в кино кто-то говорит хриплым голосом «Пить», с трудом разлепляя засохшие губы, то тут же кто-то к нему мчится и зачем-то смачивает полость рта жидкостью. Мне же никто не ответил даже. Добавлю в свой блюз строчку о бездушных перевозчиках. Это будет самая грустная песня на земле. Дайте только выбраться отсюда.
Потом, наверное, было приемное отделение. Я уже совсем хреново соображал. Какая-то женщина ворчала стандартную мантру всех приемников на планете: «Что ж вы всё возите, мест нет совсем», меня совершенно невежливо швыряли с носилок на каталку, кто-то ругался про документы… Но для меня всё это было даже не как сон, а больше походило на телепередачу, которую не смотришь – так, мелькает что-то фоном, а ты своим занят.
* * *
Проснулся я от того, что какая-то животная тварь бесцеремонно открыла мне рот, запихнула под мышку холодную стекляшку термометра и наложила на плечо манжету тонометра. Я попытался посопротивляться такому вмешательству в личное пространство, но желания, как всегда, оказались гораздо больше возможностей.
– Тише ты, – незлобливо сказал женский голос. – Ну вот, градусник чуть не раздавил. Ртуть сам будешь собирать? Ты давай спокойнее, обход скоро.
И я снова забылся. Очнулся от доклада о телеметрии. Прислушался. Это мое, что ли? Хреново твое дело, Андрюша. Давление сто на пятьдесят, температура тридцать девять почти, пульс сотка. Как это называется, когда он реже, чем надо? Такое умное слово, я же знал его! Дайте подумать…
– Относительная брадикардия еще не очень выражена, – подсказал нужный термин какой-то мужик. Ангел? Нет, человек, только люди могут так больно щупать живот. – Печень плюс семь, селезенка… плюс пять. Стул когда был?
Я открыл глаза. Ну люди в белых халатах. А чего ожидать? В сияющих одеждах с крыльями за спинами?
– Не помню… – тормознул я. – Вчера… или позавчера…
– Клизму, – коротко бросил щупавший живот. – Анализы взяли?
– Сейчас будут забирать, – женский голос сзади.
И тут я понял, что клизма мне не понадобится.
– Извините, мне в туалет… – сказал я и попытался встать. Ага, как бы не так. Рухнул сразу.
– Кто там, помогите… – сказал мужик. – Сейчас, на горшок.
Ох уж эти инфекционисты! Все им интересно, что другим не очень. Спецы по соплям и говну. Обход двинулся дальше, а я с помощью санитара примостился на простой эмалированный горшок и освободил организм от накопившихся отходов. Многовато, как по мне. Чуть не по края. Под конец из меня чуть не лилось, и запашок… Аж глаза заслезились. Зато живот вроде отпустило. Да и в целом легче стало.
* * *
Первая неделя промелькнула, густо сдобренная капельницами, инъекциями, таблетками и анализами. А я всё валялся, и всё мне было по барабану – кто, что. Палата не очень большая, на восемь человек. Вот только знакомиться с постояльцами я стал, лишь когда вставать начал. Вернее, когда голова на место встала. Рвньше как-то не до того было. А то у меня день с ночью перепутался, вопросы с третьего раза понимал. Точно не до общения.
– О, очнулся, – сказал один из сидевших у небольшого столика, широкоплечий мужик лет сорока. – А мы уж, извини, думали, что ты того…
– Пока нет, – пробормотал я. – Придется подождать.
Первые пару дней я только пытался запомнить, кого как зовут. Это еще повезло, что попал в офицерскую палату. Для срочников был просто длинный коридор с двумя рядами двухъярусных кроватей. По самым скромным прикидкам – коек на сто, не меньше. И на всё это дело – аж одна медсестра на посту. Кстати, женщин я здесь видел обильно. Совсем молоденьких и чуть постарше, в белых халатах и просто гражданском платье. Это я из окна наблюдал.
Про сам госпиталь меня просветил Игорь Михайлов, совершенно нереальный срочник на должности прапора. Это только у нас в армии случается. Так вот, мы сейчас находились в бывших королевских конюшнях. Когда война началась, госпиталь был в палатках возле аэродрома. Там медики жили, там и работали. Кто эту фигню перенес, тому ничего не страшно. Они, правда, все уже по два года оттрубили и в Союз вернулись. А потом уже госпиталь сюда переселили. Коняшки у короля в очень пристойных условиях жили – просторно, высокие потолки, хорошая вентиляция и освещение.
Вот только места всем не хватает. И это при том, что лечат и в Шинданде, и в Кандагаре, и даже в Пули-Хумри. На все эти перечисления я только с умным видом кивал, потому что тупо географию Афгана не знал даже на тройку с натяжкой. Но тот факт, что кого можно, всех тарабанят по воздуху в Ташкент, новостью не стал. Про это я читал когда-то. А инфекционный госпиталь, значит, не открыли еще. Про него нам на военной кафедре в прошлой жизни капитан Коньков заливал. Как все правильно делать по фэншую. Этих с этими мешать нельзя, боксы такие, сякие, полубоксы опять же…
Первых пару дней своей новой осознанной жизни я просто присматривался. Шесть офицеров в палате, включая меня. От лейтенанта Панова и заканчивая майором Лапкиным. Это он первый весьма своеобразно меня приветствовал. Кстати, оказался замполитом стрелкового батальона. Уж не знаю, как он там про политику партии вещает, а здесь – мировой мужик. Без заморочек, простой как валенок. Выпить, бабы, что привезти в Союз… Понятные и привычные разговоры. Есть еще два срочника – старшина, который секретчиком какого-то отдельного замороченного батальона служит, и Ваня Коростелев, проныра и полезный во всяких вопросах. Я так понял, сюда его как раз с целью принеси-подай поместили.
А вот Михайлов – это уже коллега по интересам. Он партнер по преферансу. Вечером товарищи офицеры втроем пишут пулю. Ленинградку до девяноста в пуле, с прогрессирующими распасами, уходом за без трех и «сталинградом». По десять копеек вист.
У меня тоже поинтересовались, владею ли я. Признался, что да, но пока нет. Голова не варит. Коллеги по болезни – два брюшнотифозника и примкнувший к ним гепатитчик капитан Баркарь – не настаивали. А я просто смотрел. Днем читал замусоленного «Графа Монте-Кристо», одолженного замполитом, а вечером молча наблюдал за картежниками.
Лапкин и артиллерист Баркарь играли так себе, ни шатко ни валко. Звезд с неба не хватали, сложные расклады не рассчитывали, мизера ловили только учебные. А вот Михайлов, судя по всему, сознательно принижал свой уровень. Пару раз я замечал, как он специально огребает на распасах в ситуациях, когда его взяток и не было.
Шифруется, не хочет старших по званию в неудобную ситуацию ставить. Или по деньгам заманивает? Сейчас десять копеек за вист, потом предложит поднять до полтины.
Я говорить ничего не стал, а на третий день попросился четвертым. Играть начал осторожно, только «железные» игры без риска. Пару раз упустил мизер с неплохими шансами. Проиграл пятьдесят два виста.
На следующий день не выдержал. Обидно стало, когда Баркарь своим мизером перебил мне семерную. И тут этот деятель начинает игру с семерки, оставляя девятку с валетом. А остальная масть у меня. Получи, товарищ капитан, паровоз на восемь взяток.
Артиллерист крякнул, Лапкин присвистнул, Игорь промолчал. В итоге я выиграл двести вистов.
И только после игры секретчик тихонечко мне сказал:
– Ты этих оболтусов так явно не раздевай. Не привлекай внимание. Кстати, тебе позвонить не надо? Можно организовать, недорого.