Глава 12
Пока я передвигался в пределах палаты и потихонечку ходил в сортир, трудностей не возникало. Как пошел на поправку – местные врачи сразу вцепились в меня. Давай помогай там, сям… У нас некомплект. Но поначалу даже передвижения на довольно короткие дистанции приводили к головокружению и необычайной слабости. Как при классической аллергии на работу: пока дома на диване лежишь и тупо щелкаешь пультом, попивая пивасик, – все просто замечательно. Но стоит попасть на рабочее место – и сразу наваливается сонливость и слабость. Только у меня пульта не было. И пивасика тоже.
Сначала отбазаривался инфекционкой, карантином. Но тут к этому относятся сильно проще. Госпиталь небольшой, перегруженный. Все «варятся в одном котле». Дезинфекция и мойка, конечно, проводятся, но, когда срочники лежат во всех коридорах и ходят в один сортир… Сильно надеяться на карантин не приходится.
– Давай, Панов, вставай, помогай. Хватит бока отлеживать.
Во время одного из обходов меня дернул обратно на службу заведующий отделением, майор Сергеев.
– Меня нельзя к больным, – пошел я в отказ.
– К ним никто и не отправляет. Поможешь разобрать лекарства. Капельницы снаряжать.
Выяснилось, что недавно наши бравые военные грохнули необычный душманский караван. Вез он не оружие, а лекарства, которые десантники взяли и передали в кабульский госпиталь.
Делать было нечего, поперся в подвал к коробкам и ящикам. Надеюсь, саперы их уже проверили. Впрочем, там до меня столько народу перебывало, что все закладки должны были рвануть задолго до меня.
Лекарства оказались в основном французские, но были и английские. В помощь мне придали мускулистого, белобрысого прапорщика Тимофеева, который сразу взял быка за рога.
– Тащ лейтенант, может, спишем чего и толканем на кабульском базаре? У меня есть знакомые. Верное дело – это добро еще ни разу не оприходовал никто. А всем нам хорошо будет!
Вот же непуганные особистами идиоты тут работают. Когда секретчик мне за бабки предложил звякнуть в Союз – я мигом отказался. А ну как это провокация и примут с деньгами? Дача взятки должностному лицу при исполнении. Кандагарскому особисту даже делать ничего не придется.
– Я такой хренью заниматься не буду. Все сдам по описи.
Прапор погрустнел, а я закопался в ящики. Ну хирургические инструменты – это понятно сразу. Иглы для инъекций и переливания крови тоже. Не вызвали вопросов термометры, тонометры. Посмеялся над утками и подкладными суднами. Раненые душманы тоже ходят в туалет. Некоторые трудности возникли с комплектами для переливания крови. Они были упакованы в странные пластиковые пакеты. Пришлось читать инструкцию.
– А где капельница? – через плечо ко мне заглянул Тимофеев.
– Судя по картинке, это работает так, – я ткнул пальцем в иллюстрацию. – Накалываешь раненого, кладешь пакет под голову лежащему бойцу, он давит затылком, и плазма поступает в вену. Никаких стоек не надо. Очень удобно западники придумали. Для транспортировки в вертолетах самое оно – там рука отвалится держать капельницу.
Сердечные лекарства, обезболивающее и прочее я старательно записывал в специальную разлинованную тетрадь. Дозировки, сроки годности, противопоказания для применения… Почерк у меня был совсем не медицинский, аккуратный. Но и то задумался: а не попроситься ли в канцелярии госпиталя за пишущую машинку? Ведь от всех этих инструкций зависит жизнь людей. А ну как врач не поймет, что пациенту надо давать ренитек в дозировке 5 миллиграмм? Уже даже 20 вызывает резкое падение артериального давления и вплоть до исхода в реанимацию. Пока дотащат до палаты гробину дефибриллятора… Человек может уже и кончиться.
Финальным аккордом стал британский препарат под странным названием «Тонус 2». Почему два, а не три, не четыре? Загадка. Я погрузился в описание. Английский я знал более или менее, поэтому меня сразу насторожил список ингредиентов. Ладно, витамины и микроэлементы. Это пусть. Аминокислоты и аскорбиновая кислота. Спирт? Кофеин? И вишенкой на торте – strychnine. Я еще раз вчитался. Нет, не перепутал. Стрихнин. Тот самый, который яд. Я даже вспомнил из институтского курса летальную дозу. Она была очень простая. Один миллиграмм на килограмм веса.
– А это что за фигня?
Тимофеев добрался до коробок с «Тонусом». Заглянул внутрь, встряхнул на пробу один флакон с броской желтой наклейкой. Я опять заглянул в документы. Все по 250 миллиграммов.
– Похоже, какой-то стимулятор. Со стрихнином.
Про спирт я умолчал.
– Это же вроде яд?
Прапор открутил крышку, не пугаясь, принюхался. Смелый какой.
– В больших дозах – да. Но тут небольшое количество на прием.
– Раз «Тонус» – значит, стрихнин что-нибудь тонизирует, – задумался Тимофеев.
– Так и есть. В небольшом количестве стрихнин обостряет зрение, вкус, слух, тактильные ощущения. А еще возбуждает сосудодвигательный и дыхательный центры, тонизирует скелетную мускулатуру, а также миокард. Последнее очень хорошо в горных условиях, когда сердцу надо качать больше крови.
– Короче, десантуре.
– И спецуре.
Я посмотрел на хитрое лицо прапора. Не зря же ведь в армии их называют «кусками». Нет, не дойдет «Тонус» до спецназа. И десант его не попробует.
– Я все сдам по описи!
– Да успокойся ты, Панов! – Тимофеев зачастил, глазки заблестели, и в них явно начали мелькать цифры. – Я такую бутылку каждую по полсотни афгани сдам на базаре. А то и больше.
– Нет!
– Тебе двадцать процентов.
– Нет!
– Ладно, тридцать! Больше не могу!
– Паша, послушай, – я забрал бутылку из рук прапорщика, показал на этикетку. – Тут сказано, что максимальная дозировка одного приема – одна чайная ложка! Это четыре грамма!
– И что?..
– А то. Твои покупатели, к бабке не ходи, сразу выжрут целую бутылку. А потом еще, поди, второй догонятся. И знаешь, что будет при передозировке? Начнутся судороги, остановка дыхания. Ты будешь их реанимировать?
– Да не дураки же! – обиделся прапорщик. – Я предупрежу.
– Кого? А если они перепродадут? Нет и еще раз нет. Все сдам по описи главврачу.
Было у меня нехорошее подозрение, что главврач такой ценный препарат и сам может продать или раздать за ценные услуги своим хорошим знакомым. Затонизироваться под шашлычок. Как там пел Шнур? «…Я лично бухаю, но могу ускориться…»
– Ну и гад же ты, Панов! – Тимофеев сплюнул на землю, хлопнул дверью подвала.
* * *
На следующий день после разбора лекарств, сразу с утра по палатам забегали, начали наводить дополнительный марафет. Потом всех инструктировали, чтобы никто никуда – и вообще. «Ружей не брать, из автобуса не выходить», вспомнил я. Явно готовились к грандиозному шухеру под названием «визит большого начальства». А когда через пару часов под окнами появились хлопцы из ларца, одинаковы с лица, а еще один стал сторожить нас от внешнего вторжения у двери из отделения, то стало понятно – не просто генерал какой-то, а большая шишка.
В палату забежал срочник, Коростелев.
– Андропов сейчас приедет!
Вот откуда люди новости узнают? Никто никуда не ходил, у двери цербер торчит, а простой боец знает, что и как.
– И к нам придет? – полюбопытствовал Михайлов.
– Начальство? В инфекцию? – я попытался вложить в ответ максимум сарказма. – Это ж ему придется ОЗК надевать и изолирующий противогаз. Так что успокойся, характером твоего стула Юрий Владимирович не поинтересуется.
– Да интересно было бы глянуть, – объяснил свой интерес Игорь. – Ты, Пан, в ЦКБ работал, много вождей встречал?
– Ну было дело, – уклончиво ответил я. – Если что, физиологические процессы в их организмах протекают так же, как и у остальных. Включая пищеварение. А так, мемуары среди сотрудников ЦКБ не приветствуются. Ты же секретчик, должен понимать.
Все замолчали. В таких случаях шутят, что где-то родился мент. Мы увеличили поголовье сотрудников внутренних дел человек на десять, наверное.
– Идут! – крикнул торчащий у окна Коростелев.
Все повскакивали и ринулись занимать свои места в первых рядах. И я тоже поддался стадному чувству, поперся смотреть.
– Товарищи, предупреждаю, окна не открывать! – рявкнул из коридора опричник.
Не особо и хотелось. Стекла чистые, и так хорошо видно. Да и расстояние здесь плевое, метров тридцать, не больше. На всю свиту, включая Андропова, напялили пробковые шлемы. Колониальные головные уборы сползали и с кого-то даже упал. Хоть какое-то развлечение.
Главный чекист шел медленно, совсем не торопясь. Сутулиться больше начал вроде, седины больше. И постарел сильно с момента нашей последней встречи. Остановился, вытащил из кармана платок, снял очки, протер стекла. Надевая, мазнул взглядом по нам, не задерживаясь. И пошел дальше.
Даже если встретились, то что? Узнал бы он меня? Я сейчас на себя тогдашнего не очень и похож, наверное. Утром во время бритья заглядываю в зеркало, и иногда кажется, что там чужой кто-то смотрит. А я бы бросился ему в ноги и запричитал: «Юрий Владимирович, дорогой, заберите меня домой»?! Или попросил при случае Григорию Карповичу про некоего Панова напомнить, а то страдает тут парень? Не было бы ничего. Не то место и не та ситуация.
Процессия скрылась из виду, и все рассосались. Один неугомонный Коростелев торчал у окна, решив досмотреть до конца. Он и просигналил, мол, возвращаются. На этот раз я остался лежать.
* * *
И лежал весь следующий день. Меня охватила какая-то апатия. Из разряда: «Вся жизнь дерьмо, а солнце – долбаный фонарь». Помогаешь людям, лечишь их детишек, упираешься из всех сил – на выходе полный игнор, равнодушие. В душе поднялась волна злобы. Я даже, пугаясь себе, порадовался начавшейся вспышке азиатского гриппа, который, судя по слухам, гулял по Кабулу. Пусть Андропов почувствует на своей шкуре, каково тут. А потом усовестился. Ведь этот грипп добьет и так больные почки будущего генсека. Или главой государства он так и не станет? Вон Щелоков – прет как танк. На днях по радио объявили, что Анисимовича сделали кандидатом в члены Политбюро. Это был явно аппаратный провал председателя КГБ.
Мое мрачное настроение не смогли развеять ни однопалатники, ни посылка с подарками из кандагарской медроты. Женя прислала лично связанную безрукавку. С нежным письмом, в котором рассказывала почти все новости подразделения. Кто с кем, когда и прочее… Сама она шутливо обещала и дальше хранить верность и преданность будущему нобелевскому лауреату – Ким кто-то разболтал про наше с Морозовым открытие хеликобактер. От Георгадзе приехала фляга с грузинским вином. Бубнов отметился трофейными игральными картами. Фривольного содержания. Каждая карта содержала одну из сцен камасутры. Поднимают мне либидо, черти. А вот Копец прислал… ничего. Даже строчки не черкнул, гад такой. Чтоб ты свою «Анжелику» до пенсии читал и смотрел по телеку только бразильские сериалы!
Отдельным и самым ценным подарком были письма из дома. От Давида, на этот раз для разнообразия без намеков, и от матери с припиской от Феди. Типа горжусь, верю, но понапрасну не геройствуй. Так и представил, как он жует кончик уса и вещает: «Ты там жопу не рви, один хрен все награды начальство себе заберет». А от Анечки почему-то не было. И это совсем не радовало как-то.
* * *
Не успел позавтракать скромной госпитальной пищей, как меня дернули. Причем в лучших отечественных традициях – пойди туда, ну и так далее, не отходя от текста. Просто пришла медсестра Малыгина, гром-девушка, мечта художника Кустодиева, и позвала меня с собой. Так и сказала: «За мной, товарищ лейтенант, я вас проведу», и ушла, рискуя при неловком движении произвести массовые разрушения локального масштаба.
А что мне оставалось делать? Подтянул пижамные штаны, пригладил пятерней волосы на голове, больше по привычке, чем по необходимости, и пошел. Малыгина перла вперед, как ледокол «Ленин», раздвигая собой все помехи. Очень быстро мы вышли из нашего корпуса, и я ступил на неизведанную территорию. А хорошо жилось королевским коняшкам: аллейки ровные, дорожки широкие, клумбочки, газончики, все дела. Понятное дело, следы всенародного владения в виде неизбежных признаков тлена и распада уже сильно налицо, но и былое величие впечатляет. Что ж там такого этот король натворил, что его свергли? А на старых деньгах такой представительный дядечка с открытым и вызывающим доверие лицом.
Но долго размышлять о судьбах династий мне не дали. Боевая медсестра затащила меня в какой-то корпус без надписи на двери и подвела к такому же безымянному кабинету. Аккуратненько постучала, так бережно, как делают это только перед большим начальством. Кто-то произнес нечто разрешающее, я не расслышал. Хорошая звукоизоляция, однако.
Малыгина приоткрыла дверь, совсем немного, и, сунув в нее кончик носа, сообщила: «Панов, товарищ капитан». Оно понятно, только из одного ведомства капитаны имеют такую харизму, что даже медсестра инфекционного отделения сразу бежит к ним вприпрыжку и еле сдерживает внезапно возникший гипертонус мочевого пузыря.
Ну и ладно. У меня сфинктеры покрепче будут. Да и грехов я за собой не помню, по крайней мере за время службы. Так что не боюсь. Зашел, прикрыл за собой дверь, буркнул стандартное «Здражлаю».
– Здравствуйте, товарищ лейтенант. Вот сюда присаживайтесь, – показал он на стул. Простой такой, казенный, явно импортный, с севера. Я снова невольно начал считать кубические километры всякого барахла, которое приперли сюда из Союза. И снова очень много получается.
Молчит особист, даже представиться не хочет. Делает вид, что пишет что-то охренеть какое важное. Ничего, проведем рекогносцировку. Вот это стул, на нем сидят. Вот это сейф, в нем хранят. Вот обязательный портрет номер один, борода клинышком. И номер второй – закосивший от фронта любящий отец. Кстати, я ж его лицезрел недавно. На официальном портрете он, конечно, сильно здоровее выглядит.
И все. Шкаф, конечно, графин со стаканом, вестимо дело, вентилятор с резиновыми лопастями, сейчас бездействующий. Лаконичненько, короче.
Минут через семь с половиной капитан отвлекся от своих важных дел. Вздохнул тяжело, завязал тесемочки на картонной папке с надписью «Дело», спрятал ее в сейф и приступил к беседе. Я ведь уже грамотный и знаю, что допрос – он по повестке, а если просто потрындеть без протокола – то беседа.
– Я понимаю, вы не до конца выздоровели еще… Самочувствие как? Не помешает нашему общению? – поинтересовался он.
Мягко стелет, под интеллигента косит, сволочь. Поосторожнее с таким надо, а то не успеешь погоду в Кабуле обсудить, как дело в военный трибунал передадут. Придумают за что.
– Нормальное, – ответил я. – По поводу чего общаться?
– Командование, товарищ лейтенант, интересует, каким образом информация о вашем месте службы попала к иностранным журналистам. А это, кстати, сведения, составляющие военную тайну.
А вот здесь меня особист смог удивить. Я о такой фигне даже не думал. Где я, а где иностранные журналисты. О чем я и сообщил немедленно.
– Не могу знать, товарищ капитан. С момента призыва ни с одним журналистом не общался. В письмах сведений о местоположении не разглашал. У кого хотите спросите. Вот у нашего особиста Карамышева хотя бы.
– Хорошо, так и запишем, – отмахнулся особист. Похоже, его слабо вдохновляла эта фигня.
– А что случилось хоть, можно узнать? – спросил я, когда чекист закончил записывать. – И как к вам обращаться, если не секрет?
– А я не представился? Вот дурья башка, совсем закрутился, – капитан довольно естественно хлопнул себя ладонью по лбу. – Каверзнев Андрей Никитович. Шутить по поводу соответствия фамилии и места службы не советую. Надоело уже. Про журналистов могу поделиться. Начиная с позавчерашнего дня «Голос Америки», «Немецкая волна» и Би-Би-Си одновременно начали сообщать в новостных выпусках, что молодого советского ученого, лауреата международной премии Андрея Панова злые силы загребли в армию, отчего наука потерпела невосполнимую утрату. А потерпит еще большую, как только его убьют, цитирую: «бойцы афганского сопротивления», ибо бросили в самое пекло. Как-то так приблизительно.
– Так ведь бросили! – завелся я. – Или вам про рейд не рассказывали? А про сбитый вертолет вы в курсе?
– В курсе, – отмахнулся Каверзнев. – Это обычная жизнь советского солдата. Который что?..
– Что?..
– Обязан! – особист назидательно поднял палец. – Стойко переносить тяготы и лишения службы! Между прочим, в уставе записано.
О как шпарит… Прям как по писаному.
– А можно я вернусь в свою палату дальше переносить тяготы и лишения? Между прочим, можете заверить вышестоящие начальство, – я поднял глаза к потолку. – Тиф – это охрененные тяготы. Никому не порекомендую.
– Нет, нельзя. Мне нужно отчитаться по зарубежным публикациями и отработать твои контакты тут. Давай колись. Быстрее расскажешь, через кого вышел на репортеров – быстрее вернешься в палату. Ведь можно и другое место пребывания организовать! Про тюремные больницы слышал?
Вот уже и угрозы пошли. Но я почему-то не испугался.
– Даже не знаю, что и предположить… – я якобы в задумчивости начал тереть лоб, пытаясь не заржать вслух. Вот так Дава, вот так сукин сын! Я бы до такого не додумался. – Кстати, источник новости может быть и не у нас.
– В смысле? – встрепенулся особист.
– Ну вы же сами сказали – ученый, лауреат. Тема исследований открытая, одобрена Четвертым управлением Минздрава. Поэтому круг общения включает в себя не только отечественных ученых. Кто-то мог просто позвонить мне, невеста ответила, допустим, что буду не скоро, призван на службу. Вот коллеги из-за границы могли и проявить беспокойство.
– Вы запишите, пожалуйста, всех, кому известен ваш адрес, – особист пододвинул мне листик.
– Так тут и писать нечего. Невеста, мать, товарищ мой, работает в ЦКБ. Чазов Евгений Иванович тоже знает. Писать? – спросил я.
– Не надо. Вот эти три фамилии хватит, с указанием, кто и как. А как вы вообще у нас оказались? Добровольцем пошли?
– Хорошая шутка, – буркнул я, записывая орловский адрес. – Вызвали, сказали – сутки на сборы, согласно статье приказа об интернатуре. Правда, потом представитель военной прокуратуры сказал, что он уже не действует. Так что неизвестно даже, что я здесь делаю.
– Ну давайте вашу статью, диктуйте, – вдруг насторожился капитан. – Проверим законность вашего призыва.
А это как понимать? То пугал и грозил, и вдруг внезапно «добрый следователь».
– Пункт три приложения номер один приказа Министра здравоохранения СССР и Министра высшего и среднего специального образования СССР от двадцать седьмого марта 1967 года за номером двести сорок дробь сто восемьдесят семь, – отбарабанил я ненавистные слова.
– …восемьдесят семь, – повторил Каверзнев, записывая всю эту белиберду.
– Могу идти?
– Идите.
Ну я и потопал к себе. Попутно обдумывая всю эту бодягу. На верхах явно идет какая-то борьба «за Панова». То особист был злой, отрабатывал заказ из Москвы. То вдруг подобрел, типа сочувствует моему незаконному призыву. Может, он мою историю «продаст» еще кому-нибудь высокопоставленному? Или, например, Андропов меня все-таки узнал в окне и отдал команду разобраться по совести? А тут одновременно поступил сигнал про зарубежные публикации. Вот и у особиста сломался мозг.
В палате в кои-то веки убрали карты – забивали обычного советского «козла». То и дело слышалось: «пара», «дубль», «рыба»… Меня тоже позвали играть, но я отказался. Лег на кровать, накрылся с головой. Мне надо было подумать.
Может, подать официальную жалобу? Чтобы не замотали вопрос. Будет какая-никакая бумага, ответ Минобороны. Этот ответ можно дальше обжаловать. Я слышал, что советские зэки практикуют такой метод в тюрьмах. Устраивают вал жалоб – благо есть на что жаловаться – и дальше ломают многочисленными документами неповоротливую чиновничью машину.
– Пан, расскажи еще про медиков, – попросил Лапкин. – Достало это домино уже.
Благодарным военным можно было впаривать байки с бородой любой длины.
– Короче, один дружок пошел работать медбратом в больничку для ветеранов. Студент, по ночам дежурил. Вот приходит он на смену, а там в назначениях клизма очистительная. В рамках подготовки к обследованиям. Вот он зовет клиента в клизменную, говорит, мол, ложитесь на бочок. А дед мычит только что-то. Подумал товарищ, что у того последствия инсульта, у пожилых обычное дело. Ввел он наконечник, начал воду подавать, как положено, холодную и с мыльцем. И вдруг у мужика начинает изо рта струйка воды фигачить. Приятель испугался, на задницу сел. А ветеран только ржет, оказалось, что он в рот воды набрал.
Дружный гогот прервал очередной гонец. Что-то они сегодня зачастили.
– Панов! Где лейтенант Панов?!
К нам забежал какой-то запыханный сержант с ошалевшими глазами. Одетый в парадку, выглаженный и красивый.
– Ну я Панов.
– Идите скорее к главрачу! Там генерал Гуськов приехал. Награждать вас будут!