Глава 13

Сержант рванул с места как при выполнении команды «Ко мне!». Явно не для меня темп, я в последнее время предпочитаю размеренный шаг в стиле «легкий прогулочный щадящий». Пришлось служивого притормозить – знал бы дорогу, дошел сам, но как-то главный врач меня на чаи звал не очень часто.

Обслуга обычно держится возле генералов за счет личной преданности и четкого выполнения приказов. Вариант с привычкой отпадает – срочники быстро меняются. Но мне было пофиг – генерал начальник посыльному, но не мне. И надрывать свое здоровье ради ускорения встречи с каким-то Гуськовым я не стал. Но для отвлечения внимания спросил, к кому идем. Удивить – значит победить. Кто это сказал хоть? Суворов? Сунь-цзы? Макиавелли? Или это одна из фальшивых цитат Бисмарка? Неважно, просто от моего вопроса сержант выпал в осадок. Его мозг не мог воспринимать информацию, что кто-то не знает самого Гуськова. Оказалось, чин немалый. В начале заварухи тот командовал всей кабульской группировкой. И вообще, десантник, участник Великой Отечественной, куча орденов, количество прыжков с парашютом считать перестали, потому что военные такие гигантские числа воспроизвести не могут. «Тоже неплохо», – вспомнил я анекдот про дембеля и генерала.

Перед кабинетом главврача уже собрался небольшой коллектив. Шестеро в таких же пижамах, что и у меня, и один капитан. Службу обладатель четырех звездочек явно нес вдали от горных троп и прочих экзотических мест – форма его была шита по фигуре, а на лице читалась печать легкого недовольства мелочовкой, которой приходится заниматься.

Впрочем, мне руководитель церемонии ничего не сказал, хотя я и пришел последним. Потому как сразу начал инструктаж. Все как обычно при встрече с большими начальниками – отвечать на вопросы, самому инициативу не проявлять, личных просьб не передавать. Я в ЦКБ такого наслушался в достатке, даже подписался кровью под несколькими. Этот хоть недолго нудил. Рассортировал всех по росту, чтобы шеренга не походила на след от мочеиспускания вола, на секунду оставил нас одних, зайдя в кабинет, и после возвращения скомандовал заход.

Главного врача я видел впервые. Оно и понятно – человек занимается административной работой, а тащить на себе такую махину, как военный госпиталь – врагу не пожелаешь. Слышал только, что туркмен, и зовут его Мурад Ахмедович Мамедов. Но как бы его ни звали, я даже сморгнул, пытаясь развидеть. Мои родственники долго жили в Туркмении, и внешность главного тамошнего писателя, а заодно и пожизненного отца всех туркмен мира была мне хороша известна. Так вот, Мамедов был один в один похож на него, только с поправкой на молодость и меньший объем щек. Бывают в жизни совпадения.

Впрочем, главным тут был не врач, а генерал, конечно. Простой вроде внешности, но, блин, суров! Такой слуга царю, отец солдатам, без лишних антимоний способный ради выполнения задачи положить сколько надо солдат в землю. А ведь приходилось, если командует таким количеством народу и в таком серьезном месте. Он встал, едва мы зашли в кабинет, и молча ждал, пока мы замрем куцей шеренгой напротив стола главврача.

Капитан выудил откуда-то папочку казенного красного цвета, открыл и начал читать. Формулировки были примитивные, но за каждой стояли чьи-то жизни и чье-то здоровье. Потому что в нашей команде не все явились в полном комплекте – у двоих отсутствовали верхние конечности, обе левые, только у одного по середину предплечья, у второго почти по плечевой сустав. По крайней мере, подогнутый пополам и застегнутый английской булавкой рукав заполняло ничтожное количество плоти.

Награды тоже подавал капитан, коробочки были разложены на краю стола. Он зачитывал фамилию, имя и отчество, звание, вызываемый делал шаг вперед, и мы слушали краткое содержание мужества и героизма, ну, и чем наградить. После чего Гуськов пожимал награжденному руку, прикалывал орден или медаль, тот произносил «Служу Советскому Союзу!», и всё повторялось. Я слушал все эти «подавил пулеметный расчет» и «вывел подразделение из-под огня превосходящих сил», и что-то настроение у меня совсем не праздничным становилось. Вот этому Жучкину медаль «За отвагу» руку не вернет. Гордость, конечно, берет, что пацан этот девятнадцатилетний, истекая кровью, мочил духов из пулемета, прикрывая отход своих товарищей, но на хрена, а?

Вызывали по алфавиту, и я оказался предпоследним. Признаться, был очень удивлен, когда моя формулировка прозвучала «за выполнение операции». Странно, но я ожидал Красную Звезду за засаду и ПЗРК, а тут нежданчик – «За боевые заслуги» за гранату. Вот жук Георгадзе, и слова не сказал ведь! Быстро, однако, и месяца не прошло с того дня. Наверное, медали местной властью дают, минуя Москву. Я почему-то подумал, что сравнялся с особистом Карамышевым. Глупая мысль, конечно. Неужели я ему завидую? Или хочу что-то доказать? Да быть этого не может!

* * *

После седьмого – старшего лейтенанта Юрасова, получившего Красную Звезду, генерал обратился с речью, крайне короткой и эмоциональной. Она состояла из двух слов: «Спасибо вам!» Мы чуть вразнобой гаркнули «Служу Советскому Союзу» и направились было на выход, но тут Гуськов сказал:

– Лейтенант Панов, задержитесь, пожалуйста.

Я слегка офигел. Мало того что генералу надо что-то от меня лично, так он еще и «пожалуйста» говорит. Наверное, о таком можно легенды рассказывать потом.

Все вышли, а я пытался придумать, что начальнику надо со мной почти наедине решать. Нет бы как профессиональный пофигист спокойно дожидаться того, что не в силах изменить, только нервы себе мотаю. Так и не научусь, наверное.

Когда гипотезы достигли уровня «он мой дальний родственник, о котором мне никто не сказал», мы наконец остались втроем. Мамедов, за все время обронивший от силы пару фраз, вместе со мной отыгрывал немую сцену. Гуськов подошел, внимательно посмотрел на меня и сказал:

– За Руслана Арашева спасибо. Такого офицера спас! Слов нет! Молодец!

– Да я что… – почему-то смутился я. – Там любой бы…

– Любого там не было, а ты случился.

– Разрешите вопрос, товарищ генерал.

– Николай Никитович, и давай без этих танцев вприсядку.

– Как там товарищ майор? Сами понимаете, мне узнать неоткуда.

– В Ташкенте лечится. Обещают месяца через четыре в строй вернуть. Пришлось, правда, кое-кому там хвоста накрутить, но ногу спасли. Просил найти тебя, благодарность передать. Вот, выполнил просьбу товарища. Мурад Ахмедович, а что ты как неродной? – он повернул голову к главврачу. – По сто грамм не выпьем ради такого дела?

– Так готово уже, – Мамедов гостеприимно показал на дверь, ведущую, скорее всего, в комнату отдыха. – Милости прошу, дорогие гости!

Стол от яств не ломился, но по местным меркам был вполне на уровне, даже для генерала. В тарелках была разложена вполне достойная закусь – зеленушка всякая, балычок, колбаса сырокопченая, сыр порезан. Красота, короче. А что, достойно встретить гостей любого ранга – обязательное умение руководителя. У главного врача, похоже, такой навык имеется.

Из холодильника была извлечена бутылка «Столичной», да не простой, а пузатой, с ручкой, которая, кажется, только на экспорт шла. Вместимость ее вроде литра два, что ли. Хотя нет, без одного стакана, вон мелким шрифтом на этикетке 1,75. Не полная, правда, но если по сто грамм каждому, то захода на четыре точно хватит. Следом вынырнул мой любимый «Юбилейный» коньячок, а потом… Ёксель-моксель! «Тонус»! Я же предупреждал…

– А это что за бодяга? – спросил Гуськов, поднимая бутылку со стимулятором.

– В караване захватили. Бодрит необычайно, – ответил главный врач. – Говорят, вкусная штука.

– Ну, значит, попробуем, – одобрительно кивнул генерал и начал скручивать пробку.

– Николай Никитович, нельзя этого «Тонуса» много пить! Он вообще не про алкоголь. Да еще и с водкой мешать…

– А тут написано, что тридцать процентов! – Гуськов потряс бутылочкой. – Я английский знаю немного. Это же больше, чем в вине.

– Там стрихнин, – буркнул я.

– Да по хрену, – генерал отмахнулся от меня. – Очко десантника в момент отрыва от рампы самолета способно перекусить стальной лом. А тут всего лишь какой-то «Тонус». Так что, лекарство?

– Стимулятор. Не больше чайной ложки в сутки. И то… в крайнем случае только, – продолжил я нагнетать страху. – При передозировке возникают судороги, плавно переходящие в мучительную смерть.

– Мамедов, ну ты и жук, – нервно хохотнул Гуськов. – А если бы я сейчас стакан хлопнул? Правда, что ли, коньки отбросить можно? Да не переживай, я тоже на этикетке только градусы смотрю, – успокоил он слегка побледневшего главврача. – Не, давай по старинке, водочки. А раствор лучше моим отгрузи, будем разведгруппам давать. Тебе что, лейтенант? – спросил он, покачивая «Столичной».

– Соку или воды без газа. Я, Николай Никитович, только отходить от тифа начал, там такой удар по организму был, что сам удивляюсь, как жив остался и до операции не дошло.

– Да, тиф… то еще говно, – кивнул генерал. – Ладно, а мы, пока здоровы, накатим потихонечку. Наливай, Мурад Ахмедович.

* * *

Перед палатой поразглядывал медаль. В голове немного шумело – одну рюмку выпить все-таки заставили. Бедная печень. Алкоголь плюс лекарства от тифа. Взрывная смесь.

Дизайн у медали был почти минималистичный – вдавленные красные буквы СССР, надпись с названием, внизу винтовка с саблей. Вроде как из серебра сделана, хотя из меня ювелир тот еще, могу и перепутать. За что ее давали? Кажется, за инициативу и смелость, сопряженные с риском для жизни. Именно наш случай. Как там Марадона сказал? Это было ведро бога, во! Не, аргентинец про руку так сказал, которой он гол забил. А у нас граната прямо в ведро упала.

В палате тем временем громко спорили. Откуда пошла вся эта бодяга с грузом «двести» и «триста». Как оказалось, был еще и «пятьсот». Это дезертиры. Михайлов солировал. Рассказывал, что в одной мотострелковой дивизии в закат свалил целый майор. Ему не верили – требовали деталей. Михайлов напирал на секретность.

Пока разглядывал и вертел в руках медаль, узнал, что есть «груз сто» – это боеприпасы, «груз четыреста» – контуженый боец, «груз шестьсот» – что-то крупногабаритное. «Груз семьсот» – денежные средства. Даже для ядерного оружия в армии была своя спецификация. «Груз восемьсот».

– Все от цинковых гробов пошло, – авторитетно рассуждал Михайлов. – Как раз под мертвеца – не больше двухсот килограммов.

– Контуженый – это тот же «трехсотый», – я зашел в палату, показал народу награду. Все зашевелились, повскакивали с коек. – Я их уже оформлял. И там идет как раз «форма 300» в сопроводиловке. Отсюда так и начали называть раненых.

– Панов! Мы тебя поздравляем!

– Качать героя!

– Как проставляться будешь? – вперед вылез Лапкин. – Говорят, в госпитале какой-то крутой «Тонус» появился. Тридцать процентов алкоголя в бутылке. Мы больные, но понюхать-то можно!

Я застонал.

* * *

Деньги у меня были. На пару с Михайловым мы потихонечку дергали Лапкина с Баркарем, не доводя дело до тысяч вистов проигрыша и подставляясь время от времени, чтобы ребята не перестали играть. Как-то, мучимый совестью, я предложил уменьшить вист хотя бы до пяти копеек, но Баркарь даже обиделся, заявив, что он не нищий студент, по полкопейки играть, и всё пошло по-прежнему. Так что сейчас у меня было на руках сто чеков и шесть сотен афгани. На проставу хватало с головой, даже надумай мы гусарствовать и катать фуражку в отдельном такси, поливая окрестности шампанским. Вот только где всё брать?

Я позвал Михайлова, как самого ушлого из своих соседей.

– Вообще не вопрос, – сказал он. – Что брать?

– Вина какого-нибудь, чтобы не заплохело, газировки сладкой, вкусняшек, колбасы, наверное…

– Ну сотку тебе выпить придется, отнекаться не получиться. Ладно, задачу понял. Скоро буду.

– Погоди, деньги…

– Потом сочтемся, – легкомысленно махнул он рукой. – Жди, я недолго.

* * *

Вечеринка и вправду получилась довольно символичной. Даже меня впечатлило, как паренек из солдатской палаты буквально пару дней назад наелся чего-то запретного, и его потом долго полоскало. Невольными свидетелями чему стали все. У нас тут как в деревне – на одном конце пукнул, а на втором уже направление на анализы выписывают. Смотреть в лицо вечности через замочную скважину чаши Генуя или турецкого унитаза, кому как больше нравится, охотников немного. Но мне налили в кружку водки, я окунул туда медаль и выпил. До дна. Напиток, хоть и был приобретен в военторге, был ни разу не люксовым, и мне пришлось приложить усилие, чтобы убедить его, что у меня в желудке не так уж и плохо, обижаться и уходить вот так сразу не стоит.

Посидели, поговорили и вышли с Михайловым на улицу подышать свежим воздухом. А что, вечером вполне себе приятственно, уже не жарко и еще не холодно. Континентальный, чтоб его, климат.

– А ты же после института, как тебя в армию занесло? – зачем-то спросил я. Наверное, почувствовав родную душу, решил дать человеку выговориться. А то народу вокруг всегда до хрена, а поговорить толком не с кем.

– Это, блин, история, как из индийского кино. И то там пришлось бы сильно сокращать сценарий из-за преувеличений, – засмеялся он. – Институт у меня без кафедры, и после выпуска выбора не было – только рядовым на полтора года. А куда денешься?

– Лучше, чем два, но хуже, чем ноль, – заметил я. Тут можно было и промолчать, но выпитый алкоголь давал себя знать.

– А призыву предшествовала насквозь романтическая история. Ромео и Джульетта в декорациях развитого социализма. Короче, папа-адмирал не очень хотел видеть свою единственную дочь рядом с еврейским выродком. Не тот жених оказался. Перед тобой единственный в мире представитель финско-еврейского населения.

– Да уж, что ни говори, редкое сочетание. А по профилю и не скажешь, – я пригляделся к носу старшины. Не, обычный шнобель, ничем не выделяется.

– Что там рожа, адмиралы, они такое на генетическом уровне чувствуют, – усмехнулся Игорь. – Так что со значком камээса-вольника меня отправили прямиком в ашхабадскую учебку с ВУС [3] «командир отделения артразведки». Для справки – это, считай, смертники. Саперы и диверсанты нервно курят в сторонке. Но, говорят, наши устраивали гешефты даже в концлагере, так что я родную нацию не подвел и к концу учебки стал досрочно сержантом и вместо постижения науки воевать больше при штабе отирался. Как самого умного и сообразительного меня отправили в командировку в Термез. Попал на начало формирования двух батальонов охраны. Начинали вдвоем – я и начштаба в чине майора. И ящики с личными делами. Ну потом обросли народом, почти тысяча человек штата. Весело там было – охота, рыбалка, пьянки, стрельбы. Понравилось мне там – офигеть. Как родные все стали. Ну тут я расслабился и вписал себя замком в штат. Так и попал за речку.

– Охренеть, доброволец, получается?

– А ты думал, такие только в кино бывают? Четыре месяца, как говорится, не вынимая, по горам бегал, в рейды ходил. Пока в один прекрасный день не убило нашего секретчика, прапора. И тут наш еврейский или финский бог решил, что хватит уже. Всё дело в том, что батальон у нас отдельный, армейского подчинения, должность только через округ. А работа стоит! А пока там в Ташкенте до нашего рапорта руки дойдут, пока нужного человека найдут, да пришлют… Допуск в секретку только у начштаба и командира. Как думаешь, сильно им хотелось этим заниматься?

– Вы, сволочи, что, думаете, я за вас свою работу делать буду? – вспомнил я армейскую мудрость.

– В точку, – засмеялся Игорь. – Начштаба вдруг выяснил, что тот, с кем начинали, с ними и остался. Значит, и допуск есть. Ну и сразу: «Тащ старший сержант, ходь сюда, чего скажу». Я в отказ, да куда там. Если есть шанс не брать на себя ответственность, то его надо использовать. Так мне сразу дали старшину и ключ от секретки. И врио нач секретной части.

– В нашей стране нет ничего более постоянного, чем временные меры, – заметил я.

– Истину глаголешь! Но ладно, тут до дембеля всего ничего осталось, еще немного в госпитале покантуюсь, а там и домой пора собираться.

– Небось, богатств скопил немало? – полушутя спросил, но мне интересен был этот аспект.

– Давай завтра, там надо долго рассказывать.

* * *

Если дерьмо есть, то в него обязательно кто-нибудь влезет. Наверное, Мамедов наложил руку не на весь запас «Тонуса», хотя я ведь писал тогда большими буквами про первый класс опасности. Мне кажется, я знаю источник этой заразы – сраный ночной генерал-лейтенант Павлик Тимофеев. Видать, вращение счетчика в его глазах уничтожило остатки здравого смысла.

А случилось вот что. Прямо на смене упали одна за другой две медсестры хирургического отделения. Генерализованные судороги, проблемы с дыханием. Одну в итоге утащили в реанимацию.

Ой, что сейчас тут начнется! Я сразу включил аналогии со своей практикой в далеком будущем – что было бы при ненадлежащем хранении вещества первой группы опасности, приведшем к тяжелым последствиям. Прокуратура, наркоконтроль, департамент здравоохранения, росздравнадзор, роспотребнадзор. Эти сразу, по факту приезжают. А потом еще какие-нибудь деятели добавятся. И это не плановая проверка СЭС, с которыми всегда можно попробовать договориться. Драть будут жестко и временами с особым цинизмом. Отстранение от работы на время разборок главного врача, заведующего аптекой. Пипец, короче. И тут всё то же самое примерно, только все организации с добавлением слова «военная».

Или нет? Спустят всё на тормозах? На месте Мамедова я бы попытался сделать именно так. Типа – напились сами неизвестно чего, мы тут ни при чем. Цинично, но правильнее. Пострадавшим, которые, кстати, сами виноваты, от проверок легче не станет. Лечить их будут со всем старанием, потому что свои. А в таких случаях не смотрят, хороший ли человек, приятен ли в общении, и вообще. Главное – медик, значит, надо сделать всё возможное. Ему отдадут дефицитные лекарства, если будет стоять выбор, его анализы будут делать под особым контролем, и лучшие специалисты будут их консультировать. Сейчас это так. Благословенное время. Потом оно начнет сворачиваться, когда в профессию ринут козлы с кассовым аппаратом вместо сердца. Наверное, хорошо, что меня там уже нет. Или это я стал сентиментальным?

Конечно, я пошел и предложил свою помощь. Не сразу, после завтрака. Меня вежливо поблагодарили, ответили, что ситуация под контролем, всё будет хорошо. А что бы я сказал сотруднику сторонней организации, мальчику только после института? Да тоже вежливо послал бы. Так что я развернулся и пошел к себе, размышляя о бренности существования и феномене прапорщиков, которых, наверное, пора выделить в отдельный биологический вид. Может, взаимодействие со специфическим расположением звездочек на погонах приводит к непоправимым генетическим мутациям? Как у гайцов, к примеру.

Но долго философствовать мне не дали. Дернули к особисту Каверзневу. Теперь провожатые были не нужны, сам добрался по знакомой дорожке. Он мне даже чай предложил! С настоящими конфетами! Да уж, с этого момента надо быть осторожнее. И правда, началось: кто послал разбирать лекарства, кто там был, что говорил, а вот это, а то? Да чтоб ты сгорел, опричник хренов, со своими конфетами!

Дальше началось более интересное. А что делал прапорщик Тимофеев? Не выносил ли лекарства? Не предлагал ли похитить? А вообще, как себя вел? И вопросов таких десятки, с повторами и новыми формулировками. Всё в лучших традициях. Достало меня всё это довольно быстро. Павлика я не сдавал, понимая, что если я хоть намекну на это, сразу начнется новый вал вопросов из серии «почему не сообщил о преступном замысле?».

– Андрей Никитович, давайте прервемся на сегодня, – попросил я его. – Устал, нет сил просто. Хотите, завтра продолжим?

– Нет, не надо, будем считать, что закончили. Я вашей вины в досадном инциденте не вижу, хотя Тимофеев практически с порога начал обвинять вас в предложениях реализовать медикаменты на рынке.

Вот же сука! Досадный инцидент, значит.

– Ага, прямо в больничной пижаме, разложил бы товар и начал зазывать: «А кому лекарства ворованные по дешевке?!» Его совесть, пусть говорит что хочет.

Каверзнев слегка удивленно хмыкнул. Он что, надеялся, что я куплюсь на такой примитивный развод? Или тоже устал от этих разборок?

– Кстати, поздравляю вас с наградой, Андрей Николаевич, – сказал он, прощаясь. – Когда я узнал обстоятельства, был удивлен. Такое хладнокровие! Всего вам хорошего.

И тебе не хворать. Лучше бы дембель мой торопил, а не с наградами поздравлял. И ведь не сказал ничего, гад. Наверное, ждал, что я просить начну, и тогда он торговлю устроит. Вот же люди, а?