Глава 14

Игорь Михайлов обещание сдержал, и про местные гешефты правду рассказал. Большинству простых смертных этот путь недоступен. Вернее, на месте доступно как раз многим, а вот вывезти богатства на родину – не особо. Потому что срочников шерстят как зеков, и тащат они большей частью мелочовку, не стоящую внимания. Прапорщики в куче с младшими офицерами от солдат и сержантов ушли недалеко. Но тоже не в промышленных масштабах. Хорошо устраиваются только те, кто может миновать границу не в общем порядке. А именно – летуны. У грамотного летчика в машине миллион мест, где можно что-то заныкать. А в транспортнике и вовсе всё ограничивается только фантазией.

Вот только летуны прямого доступа к боевым трофеям не имеют. Служба у них такая, что до богатства всегда хотя бы пара десятков метров остается. По вертикали. Зато простой секретчик, который знает и наземных, и воздушных ребят, может сделать всем хорошо.

В Союзе сейчас пользуются неимоверным спросом электронные часы на семь мелодий. Фуфло полное, конечно, но кого это волнует, пока эту дрянь покупают? С рейдов часы приносили десятками. Брал их Игорь в любом состоянии – десятка за поломанные, тридцатка за целые. А денежки водились, потому что преферансисты имелись не только в нашей палате, но и в штабе батальона. Начсвязи и начфин пулю были готовы писать в любое время суток. И вист у них до тридцати копеек доходил. Впрочем, партнеры по месту службы были классом повыше, но зато у начфина всегда можно было одолжиться. Из кассы, да.

Часы относили местному умельцу, который менял стекла, батарейки, полировал браслеты и корпуса. Проводил предпродажную подготовку за очень смешные деньги. Для справки – в Союзе часы с музыкой шли от полутора сотен. Короче, парень смог уже переправить товару не только на машину, но и на кооперативную квартиру. И даже выслал на родину парочку новых магнитол «Шарп-777», для чего пришлось выгрести весь стратегический запас – швейцарские «Омегу» и «Таг», а также мониста из золотых монет. Может, там и были редкости какие, но как-то не нашелся рядом нумизмат, и сдал он их как лом.

Короче, я узнал, что в гробах контрабанду таскают. Но, во-первых, не очень часто, а во-вторых, не с покойниками. Просто пустой ящик. А уж способов заставить проверяющего правильно эти самые гробы посчитать, много. Везде люди служат. В конце концов, это не оружие, не наркота и не лекарства, украденные у своих. Да и прав был тот древний римлянин, который говорил, что «ворюга мне милей, чем кровопийца».

Спросить бы насчет ребят с холодными руками и чистой головой – не крышуют ли они такое замечательное дело? Не может такого быть, чтобы вот такая штука происходила, а чекисты мимо проходили. Но кто такие вопросы напрямую задает? Я точно не рискнул.

Кстати, насчет судьбы Павлика Тимофеева. Она была решена быстро и эффективно. Не прошло и суток с момента выявления факта продажи населению опасной для жизни отравы, как «специалиста по чего бы стибрить» взяли под белы руки и откомандировали на дальний блокпост в горах. Хорошее место, чтобы подумать о смысле жизни. Никаких тебе внешних помех, мешающих сосредоточиться, всё необходимое доставляют вертушкой. И ты такой просветляешься и просветляешься, до самого конца контракта. Восходы, закаты…

Подробности мы узнали, как это водится, от вездесущего Коростелева. Парню явно пора делать карьеру шпиона. Или журналиста. Сбор информации на ровном месте – его конек.

* * *

Письма домой я писал и отправлял. Хорошо бы, конечно, делать это с помощью авиапочты, как учил Михайлов, но этот способ явно не для госпиталя. А у себя в Кандагаре обязательно испробую. Не может такого быть, чтобы доктору навстречу не пошли. А пока я пребывал в состоянии жителя средних веков, для которого новости, дошедшие спустя пару месяцев, – норма жизни.

Выписку я ждал через неделю. Покажет волшебный анализ отсутствие проклятой сальмонеллы – и прощайте, королевские конюшни! Вроде тут и спокойно, как это может быть в больнице, где каждый день кого-то оперируют, реанимируют, а временами и хоронят даже. Но мне такие обстоятельства не помеха, как живущему у железной дороги проходящие мимо поезда не препятствуют сну.

А вот человеческая глупость – очень даже. Началось всё с мелкого и ничего не говорящего стороннему наблюдателю события. Внезапно понедельничным утром в нашу палату зашла старшая медсестра отделения, Майя Андреевна. Не одна, в сопровождении дежурной, Клавочки. Они почему-то посмотрели на меня, после чего старшая коротко выплюнула ноту «ля», в стандартной частоте камертона, четыреста сорок герц, и удалилась. Музыкальный ликбез продолжился снаружи. Наш человек во внешнем мире, Коростелев, сунул было свой любопытный нос в форме картошки, но толком ничего не узнал. Чихвостили пятничную смену за раздолбайство и думание исключительно посредством жопы. Обвинения неспецифичные и могут говорить о чем угодно. Но меня взгляд мелкого начальства почему-то встревожил. Что они там, анализ перепутали? У меня вдруг нашлось то, чего быть не должно? Пропустили какое-то обследование и теперь из-за этого сдвигается выписка? Дали не то лекарство?

На каждую гипотезу я отвечал себе «нет». Анализы я сдал все, медикаменты не путали. Не такая уж сложная болезнь, этот брюшной тиф. За месяц с копейками я стал специалистом в своей патологии и ходовые случаи смогу вести самостоятельно. Что-то другое стряслось. Хреновое. Противный червячок сомнений всё зудел, не давая покоя. Минут через десять я нехотя закончил партию в «козла» и, извинившись, заявил смену игрока.

Пошел я сразу к заведующему. Если косяк случился, он должен знать. Мимо него пройти не может, начальник обязан быть в курсе, хотя бы для того, чтобы знать направление удара и возможность минимизировать потери для себя и подчиненных.

Майор Сергеев был занят. Мне даже спрашивать не пришлось – особенности архитектуры нашего отделения факт обхода не скрывают. Вот сейчас они смотрели свежую порцию вновь поступивших. Мешать не стоит, пока вроде ничего остро критичного не произошло, можно и подождать немного. Но и возвращаться в палату не стал, так и остался торчать у двери, будто меня как самого молодого на шухер поставили.

И не напрасно ждал, заведующий, увидев меня издалека, сам позвал:

– Панов! Андрей Николаевич! Зайдите ко мне, пожалуйста!

И опять эта несвойственная военным и начальникам вежливость. И если в прошлый раз генеральская случилась почти нейтральной, даже с уклоном в положительную, то теперь я почему-то ничего хорошего не ждал. Не было предпосылок. Вот этот утренний визит, похожий на попытку убедиться, что я на месте и со мной ничего не случилось. А должно было? Что же, сейчас просветят, надеюсь.

Майор медицинской службы Сергеев прибыл сюда поднимать целину из Питера, из самого сердца отечественного военного здравоохранения – Военно-медицинской академии имени великого врача Сергея Мироновича Кирова. ВМА вообще сильно потрепали в самом начале войны – сюда высадили целый десант специалистов. Но южный колорит академическую жилку не выбил, и Тимофей Станиславович являл миру легкую вальяжность пополам с утомленностью рутиной, которую вот так сразу и не изобразишь, приходится полировать годами общения со студентами. А так – мужик хороший, я от него ничего плохого не видел. И работу в этом бесконечном дурдоме смог наладить очень правильно, до той степени, что его вмешательство уже почти и не требуется. Мы с ним как-то даже пообщались по поводу хеликобактер, и он меня признал за своего. Увидел, что я не хлопчик с золотой ложкой во рту, которого паровозом в науку тащат, а сам всё делал. Зауважал.

– Присаживайтесь, Андрей Николаевич, – кивнул он на стул в своем маленьком кабинетике. Может, со временем тут расширится всё, а пока здесь занят каждый клочок свободной площади. Я втиснулся между стеллажом с историями болезни и столом и молча уставился на заведующего.

– Слушаю, Тимофей Станиславович, – подтолкнул я беседу. Боже, чем думали его родители, когда давали такое зубодробительное имя-отчество? Скороговорка какая-то получается, честное слово.

– У нас тут случилась… э-э-э… накладка, – нашел он наконец нужные слова. Было видно, что говорить всё это ему не очень нравится. А что сделаешь – работа начальника как раз в том, чтобы заниматься и вот такими вещами, не только плюшки получать.

– Со мной? – утонил я.

– Да, – он вздохнул и продолжил: – В пятницу, в восемнадцать двадцать была зафиксирована гибель нашего пациента от печеночной комы. Так бывает, – зачем-то объяснил он. – Свидетельство о смерти было оформлено в тот же день, и тело после обработки было передано…

– Похоронной команде, – подсказал я. – Я знаю процедуру.

– Да. В субботу тела были доставлены на аэродром, погружены в транспортный самолет и отправлены в Союз.

– Тащ майор, не томите, я тут с какого боку?

– Рядового звали Андрей Николаевич Панков, – выпалил заведующий. – Произошла накладка, о недоразумении оперативно сообщили…

Он что-то говорил, а у меня перед глазами висела картинка, как Аня поднимает телефонную трубку, и специально обученный сотрудник военкомата, прошедший пять циклов углубленных курсов по правильному общению с населением, максимально корректно сообщает ей о моей смерти. Что будет? Дальше мое воображение рисовать что бы то ни было отказывалось.

– Спасибо за информацию, товарищ майор, – я аккуратно встал, стараясь не завалить ничего. – Пойду осознаю, и всякое такое.

* * *

– Слушай, Пан, случилось что? – спросил меня Лапкин, когда я вернулся в палату. – Выглядишь, будто тебе ноги отрезать собрались.

– Почти, – ответил я, падая на свою койку, которая от такого грубого обхождения тут же обиженно застонала. – Похоронили меня случайно.

– Это как? – влез Баркарь.

– Умер рядовой с похожей фамилией, дежурный документы подписал в запарке, тело отправили в Союз.

– Охренеть, – протянул Лапкин. – И что дальше?

– Вроде бы отмену вдогонку послали. Но это же армия, ни в чем уверенным быть нельзя.

– И аттестат восстанавливать теперь, – невпопад ляпнул Баркарь. Ну да, кто про что, а вшивый про баню.

– Игорь, можно тебя на минутку? – позвал я. – Спросить кое-что надо.

– Звонить? – высказал догадку Михайлов, когда мы отошли в сторонку.

– Да. Любые деньги, пофиг, срочно связаться. Не представляю, что там будет, когда…

– Да понимаю я всё, – не стал он слушать мои стенания. – Сейчас схожу, узнаю.

Узел связи в госпитале был поскромнее кандагарского. Меньше народу, стоек с аппаратурой. Но для меня был важен результат. Даже если бы звонить пришлось из кладовки с уборочным инвентарём, в окружении ведер, швабр и тряпок. Ладно, успокоиться надо. Сообщить, и всё. Жив, почти здоров, чего и вам желаю. Конец предложения.

Я почему-то верил, что все эти поганки: ведро с гранатой, госпиталь, фальшивая смерть – всё это было исключительно прелюдией конца кошмара. И я поеду домой. Знаю, у психиатров это называется «магическое мышление». Но верить всё равно хочется.

Потянулись долгие минуты ожидания. Что-то там связист говорил, слушал и в конце концов с легким сожалением произнес:

– Нет ответа. По другому номеру звонить будете?

– Давайте в Орел, по этому, – я быстро накарябал пять цифр номера.

А вот тут повезло сразу.

– Аллё, – я услышал голос матерного сожителя.

– Федя, это Андрей.

– О, Андрюха, здравствуй, – обрадовался он. – Только вспоминали тебя. Что там…

– Мать дома? – прервал я его.

– Так Валя на работе, вот беда, – засокрушался он.

– Неважно. Слушай меня внимательно. Я живой. Вот сейчас, сегодня, понял?

– Что случилось? – наружу вылез военный, желающий точных фактов без двусмысленностей и толкований.

– На меня случайно оформили похоронку. Перепутали, фамилия похожа, имя и отчество совпали. Тело отправили в Союз. Федя, прошу, что угодно сделай, но сообщите это Ане. Я дозвониться не могу до нее. Не важно где и с кем вы ее найдете – скажите, что я живой и со мной всё в порядке. Договорились?

– Сделаю, Андрей. Не беспокойся, – сказал Федор таким голосом, что я теперь ни на секунду не сомневался – этот найдет. И скажет. Вот и хорошо.

* * *

После этого из меня будто стержень вынули. Да и палата наша потихонечку рассосалась. Совместно отбыли Лапкин с Баркарем, а через день – выписали и Михайлова. Остальные мне были не интересны, и я тупо провалялся до выписки в постели, мучая «Слово и дело» Пикуля, очередь на чтение которой дошла до меня. Одолев за два дня едва сотню страниц по диагонали, понял, что царствование Анны Иоанновны заинтересовало меня примерно так же, как и отчет профсоюзной организации, в котором детально расписали траты на производство портретов членов Политбюро, и отдал книгу следующему.

Перед отъездом зашел повидать особиста. По сути Андрей Никитович ничего плохого мне не сделал. Ну постращал слегка насчет иностранных журналистов – так работа у него такая. Зато Тимофеева принял быстро и качественно. Слышал, что были шмоны в госпитале, весь «Тонус» изъяли, заперли и опечатали в аптеке с наркотиками. Хрен кто теперь отравится.

– Что, тезка, починился? – Каверзнев отложил писанину, внимательно на меня посмотрел. – Что-то лица на тебе нет…

Я коротко пересказал особисту свою ситуацию.

– Вот долбодятлы! – Андрей Никитович выругался, потом еще прибавил матерно. – Ну нет, какие же идиоты кругом. Дня не проходит, чтобы какой-нибудь залет не случился! Куда катимся?

Дальше особист начал жаловаться на жизнь, опять на идиотов вокруг. Рассказал, что до перевода в ограниченный контингент служил в Ленинграде, курировал один закрытый НИИ. Там яйцеголовые ребята решили проверить советскую систему образования. Которая, как известно – лучшая в мире. Но ведь всегда есть что улучшить, правда? Притащили американскую систему измерения интеллекта – IQ. Разумеется, слегка адаптировали ее для отечественных реалий. Запустили проверки в школах.

– У шестидесяти процентов интеллект не был вообще обнаружен, – особист залез в сейф, достал бутылку водки, два стакана.

– Я не буду! – Пришлось идти в отказ.

– Чего так?

– Мне такие лекарства во время лечения давали… еще год печень восстанавливать…

– Ну ладно, а я выпью, – Каверзнев набулькал себе беленькой. – Так вот. У тридцати процентов интеллект оказался ниже среднего. У семи процентов – он просто средний, и только у трех процентов был больше ста. Гениальных детей вообще не обнаружили. Что тут началось! Комиссии, проверки, партком… Кого выращиваем? Кто будет строить коммунизм? Вот эти дебилы? – Особист достал вслед за водкой, бутылочку «Тонуса». Как я заметил, не вскрытую.

– И что было дальше?

– Ученым впаяли буржуазный метод исследований, идеологическую диверсию. Разогнали целый отдел к чертям.

– И правильно сделали, – пожал я плечами. – Тест Айзенка вообще нельзя переносить кросскультурно. Сами американцы с этим столкнулись. У них там все цветные по нему тоже выходят дебилами – от негров до азиатов.

– Да? – особист сильно удивился. – Айзенк, Айзенк… Еврей, что ли?

– Кажется, немец, – я попытался вспомнить национальность психолога. – Или англичанин…

– Ну тогда ладно, – Каверзнев тяжело вздохнул, слегка поколебавшись, еще плеснул себе водки. Мощно он так без закуси. Как бы потом вещдоком не догнался…

– Я слышал, что на Западе психологи впоследствии и обнаружили, что тест IQ содержит некорректные вопросы и неправильные ответы. Измерить нормально им интеллект невозможно. Кстати, Андрей Никитович, а что там по моему вопросу?

– А что? – переспросил особист. – Давай, дуй к месту службы, жди приказ. Когда – не знаю. Может завтра, может – через месяц. Сам видишь, что творится.

Я посмотрел на часы. Мне было пора. Попрощался с особистом и пошел собирать вещи. Хотя какие у меня вещи? В карманах вошь на цепи да блоха на аркане.

Выписали меня на тридцать девятый день болезни и повезли на тот самый кабульский аэродром, где я полтора миллиона лет назад влез в нутро печально известного вертолета. Неужели это со мной было?

Зато сейчас я летел с бандой жизнерадостных головорезов из разведроты, беспрерывно рассказывающих древние анекдоты и тупо шутивших друг над другом, без конца сыпя довольно обидными подначками, на которые окружающие реагировали здоровым жизнерадостным смехом. На чаморошного лейтенанта-медика, забившегося в угол, никто не обращал внимания. Будто меня и не было. Другой бы спорил, я не буду.

По уму, конечно, надо было поговорить с заведующим и зависнуть еще на недельку в госпитале, отдохнуть и набраться сил. К тому же он намекал, что можно решить вопрос о дальнейшем прохождении службы в королевских конюшнях, где такому специалисту обязательно нашлось бы применение. Но меня будто что-то гнало из этого места, я чувствовал себя там насквозь чужим. Знаю, как это называется – астенизация после болезни, с неизбежной депрессией и дисфорией. Но хотелось побыть просто больным, а не доктором. Устал.

* * *

На этот раз по прилете меня не встречал никто. Посмотрел мельком по вертолетной площадке – представители медроты отсутствуют. Делегации не прислали. Ничего страшного – мне сейчас только встречи с оркестром не хватало для полного счастья. И сам дойду, не маленький, дорогу знаю, а пожитков у меня – раз-два и обчелся. Попозже надо будет в строевой отдел зайти и финансистам аттестат отдать тоже, но делать крюк, чтобы попасть в штаб именно сейчас, совсем не хотелось. После обеда как-нибудь.

Прислушался невольно к обсуждению. Оказывается, я проспал момент, когда мы чуть не попали в пылевую бурю, и нас знатно помотало. А я и не проснулся ни разу. Пожалуй, уже можно сдавать экзамены на начальника пожарной части.

Зашел к Георгадзе, доложиться о прибытии, а вместо него опять Кубарев морду лица на столе разложил. Вот как люди от казенных харчей иногда пухнуть прямо начинают. Увидел меня, радости не показал. Наверное, переживает, что я был свидетелем того, как Тоня его носом в помойное ведро макала. А я не забыл, да.

– Ага, прибыл, – буркнул он. – А говорили, что похоронили тебя там.

– Ну извините, что не оправдал ваших надежд, – не удержался я.

– Иди уже! – махнул он рукой на выход. – Цирк уехал, а клоуны остались.

И уже на выходе я услышал, как он прошипел: «Лауреат хренов…» Да уж, батенька, как у вас тут всё запущено!

Чем дальше, тем больше своих я встречал. Вот Копец выскочил и заграбастал меня в объятия. А вот и Петя Бубнов испытал мои кости на прочность.

– Выздоровел? – повернул он меня из стороны в сторону. – Медальку-то дали? Мне вручили!

– И мне тоже, – ответил я.

– А что ты смурной такой? Выжил? Вернулся? Ну и всё отлично, значит! Ты как, не на диете уже? Надо вечерком собраться, отметить это дело! Ты как?

– Да устал просто, – вздохнул я. – А собраться можно, кто же против?

А дальше мой путь проходил мимо женской общаги. Ну вот не то что в окно заглянуть, но весьма близко. И тут новая встреча – Женя. Улыбка от уха до уха, халатик приталенный, колпак накрахмаленный – прямо образцовая медсестра, хочется у нее одновременно лечиться и быстро выздоравливать.

– Андрей, здравствуй! Я тебя так ждала! Я каждый день узнавала, не приехал ли ты! А сегодня пропустила вертолет, представляешь? Первый раз не встретила, а ты прилетел! Как ты, Андрюшенька?

И постоянно поглаживает, и прикасается. Чисто кино. Блин, не очень ли по-хозяйски она себя ведет? Что-то мне такой подход к ведению дел не нравится. Почему-то вспомнил старый фильм, где пели песню со словами «Шла бы ты домой, Пенелопа!» А с другой стороны – ждала же девчонка, переживала. Да и не шестнадцать ей, головой думать должна. Говорил ведь, что я – жених неперспективный.

– Ты извини, я к себе пойду, – обрубил я порывы нежной девичьей души. – Устал, переодеться надо, в штаб зайти.

– Так пойдем к нам, – потащила меня Женя за рукав. – Хоть чай попьешь с дороги. У вас, там, скорее всего, кроме выпивки ничего и нет. Копец наверняка грязь развел… Давай, хоть на пять минут!

И я сдался. Чай, печеньки, конфеты «Раковая шейка»… Когда еще до такого доберусь? А тут вот оно, в двадцати метрах, рядышком.

Через пару минут я сидел в девичьей спальне, передо мной на столе появлялись искомые вкусняшки, какая-то сугубо гражданская розеточка с вареньем. Где они хоть взяли это добро? Или не один я такой умный и воздушный путь к посылочкам открыли иные лица? Но варенье, вроде вишневое, так манило, что думать о путях его доставки сюда не хотелось. Вместо этого я, не дожидаясь, когда вскипит чайник, подцепил ложечку и отправил ее содержимое в рот. Не ошибся, вишневое, без косточек. Красота! А вот капля, упавшая на одежду – совсем не комильфо, и я, достав носовой платок, хоть и немного несвежий, начал оттирать варенье.

– Здравствуй, Панов.

Ага, Тоня. Может, кто ее и боится, но это точно не я.

– Здравствуй, Дегтярева, – повернулся я к своей спасительнице. – Вот, сказали, что здоров, выгнали из госпиталя. А тебе местный климат на пользу идет, похорошела.

– Не подлизывайся, – махнула рукой Тоня, но легкий румянец, внезапно вспыхнувший на щеках, я все же заметил. А я ведь не врал – небольшая рыхлость лица у нее ушла, и выглядела наш бактериолог на несколько лет моложе.

– Так правду говорю.

– Ладно, хорошо, что здесь. Меньше рассказывать придется. Ким, иди-ка сюда!

А вот кто ее боится, побольше Кубарева даже! Не дрожат ли у Жени колени?

– Да, Тоня?

– Доставай!

– Что? – пискнула Женя, но взгляд ее прямо прикипел к тумбочке.

– Сама знаешь!

– Нет, Тонечка, не надо! Пожалуйста! Только не это!

Дегтярева вдруг очень ловко схватила Женю за ухо и потащила ее к злополучной тумбочке. Я вскочил было, но Тоня так на меня зыркнула, что я предпочел в дамские разборки не лезть. Она ногой распахнула дверцу и ткнула Ким головой вперед.

– Ну! Или мне это сделать?!

Женя наклонилась и достала пачку писем. Выглядела она при этом как побитая собака. Не поднимая глаз, она протянула их мне. Знакомый почерк. Я зачем-то начал их пересчитывать. Одно, второе, третье… Всего пятнадцать штук.

– Спасибо, – буркнул я и отправился к выходу. Но только для того, чтобы с полдороги вернуться за оставленной панамкой. А как же, походи сейчас три минуты с непокрытой головой – солнечный удар обеспечен.