Глава 16

Как же так? Почему это случилось именно со мной? Да не может быть, чтобы я – в плен!

Но действительность оказалась намного суровее – меня рывком подняли за воротник и довольно грубо толкнули в спину. Только я попытался повернуться в попытке увидеть духа, как тот вдарил мне прикладом по пояснице, заорал: «Пирёд, пилять!»

Возле нашей палатки с земли поднимали Карамышева. Особисту неслабо прилетело по голове, и теперь там кровило, заливая Толику левое плечо.

– Раненый, перевязать надо, – показал я на него, но мой конвоир снова ткнул меня стволом в поясницу. Чувствую, такими темпами скоро буду ссаться кровью и останусь без почек.

Четко и недвузначно обрисовали мне ситуацию с правами человека и всякими конвенциями в этой местности. Вот после последнего тычка я как-то вдруг сразу понял глубину жопы, в которой оказался. В голове всплыли увещевания замполита, что в плен лучше не попадать, потому что там только пытки и смерть. Как там звали того несчастного ефрейтора, о котором говорили в столовой? Он подорвал себя. Блин, а у меня гранаты не было. Я даже позорно не снял автомат с предохранителя.

Что я читал про всё это? Ведь теперь это про меня, да? Обидно мало. Вроде бы как единственный способ выжить – принять мусульманство, отрастить бороду и начать воевать на стороне духов. В таком случае они уже будут братьями-моджахедами. И что переходящих на свою сторону командиры вяжут кровью – заставляют убивать своих. Несколько выживших, которых потом нашли в девяностые, работали электриками и строителями. Ничего положительного.

Нет, было! Руцкого два раза из плена выкупали. Ага, он ведь генерал, а я тоже. Почти. Звездочки только побольше сделать и просвет с погона убрать. А что говорили про гонорары за пленных офицеров? Был же разговор, тогда, перед первым рейдом! Сто тысяч за летёху, точно! Меня продадут, а потом приедет Шемякин и спасет меня. Три раза, он это начал делать только после вывода войск. Фигня, осталось немного подождать, жалких семь лет. Обрезаться надо будет? Или так сойдет?

Мысли лихорадочно скакали в голове, но покоя от этого не было. И кавалерии из-за холмов я не ждал – судя по звукам стрельбы, бой там шел нешуточный. Там большая засада, здесь так, мелкий налет на обоз. Кому мы нужны сейчас?

Меня ненавязчиво подталкивали к полевой кухне. Наверное, там место сбора. Вон, на коленях стоит срочник какой-то. И тащат прапора. Как его? Лёнчик, точно. Веселый такой, улыбчивый, с утра поражал жонглированием разными предметами военного обихода. Шесть рожков от калаша летали в воздухе и радовали взоры. В цирк ему надо было попасть, а не сюда. Сейчас идет, потупившись, ухо черное, даже отсюда, метров с двадцати видно, и губы разбиты.

Вдруг прапор в каком-то неимоверном акробатическом пируэте оказался не на два шага впереди, а рядом с конвоиром, от всей души въехал ему кулаком в нос и совсем уж чудесным образом сдернул у того с шеи калаш. А он не только жонглировать умеет! Короткая очередь в тащившего его духа, еще одна – в стоявшего в стороне с рацией хрена. Да сейчас! Надежда вспыхнула во мне, чтобы тут же оборваться – духовский автомат, скорее всего, дешевую китайскую подделку, заклинило после второй очереди. В практически безоружного Лёнчика врезались очереди сразу с двух сторон, и он упал, не переставая улыбаться разбитыми губами и продолжая сжимать в руках бесполезный уже калаш.

Блин, в короткой перестрелке задело и срочника, стоявшего на коленях – пулевое в голову, и сейчас он лежал, судорожно подергивая ногой. Карауливший его бандюк взирал на это совершенно безразлично. Убили – и ладно. И дух мой упал еще ниже. Блин, я уже со страха высокопарно думать начал. Неужели мы попали к отморозкам, которые практикуют пытки и издевательства? Память услужливо предоставила словосочетание «красный тюльпан», и картинку в виде висящего вверх ногами тела с содранной с туловища кожей, завязанной над головой. Воображение добавило рой мух и слепней. А запаха крови в смеси с порохом хватало и так.

В итоге добычей душманов стали только я, какой-то срочник, которого я пока видел со спины, и покачивающийся Толик Карамышев. Неужели все остальные погибли? Или смогли отойти? Мы самые везунчики? Или чемпионы лузеров?

Пока мы стояли, сбившись в кучку, и я безучастно наблюдал, как Карамышев пытается остановить кровотечение собственной панамой, духи начали святое для победителя занятие – мародерку. Впрочем, делалось всё наспех и крайне поверхностно. Кто-то заглянул в санитарку и пошел дальше, не влезая в нее. У меня даже мелькнула мысль, что спрячься я там, не нашли бы.

Ох уж это сослагательное наклонение, едкая отрава для души. Бедствие уже случилось, и бередить воображение картинами, где хитроумный Панов прячется в автоклав, чтобы потом оттуда сразить врагов меткой пулеметной очередью, бесполезно. Как говорил персонаж какого-то фильма, наш разведчик, ожидающий смерти в американской тюрьме: «Что толку переживать о том, чего изменить нельзя?»

И я внутренне превратился в щепку, которую течение несет хрен знает куда.

* * *

Срочника отвели в сторону, и он больше не возвращался. Даже лицо его я не видел, только запомнил свежую прореху на правой лопатке и пробитую флягу, из которой до сих пор капала вода, смачивая штаны. Что с ним сделали? Куда утащили? Неизвестно.

А нас с Толиком привязали веревкой друг к другу, оставив запас хода метра два, а весь образовавшийся коллектив – к ишаку, на которого навалили часть добычи, и погнали. Я даже направление потерял очень быстро – небольшой караван, состоящий из восьми духов, нас двоих, низкорослой облезлой лошадки и трех ослов, петлял по каким-то тропам, и повторить этот маршрут самостоятельно я бы вряд ли смог.

Особист, который плелся сзади, пару раз падал, и его почти бережно поднимали. Ну то есть не били сапогами по ребрам, а только мотивировали вербально с помощью простых и понятных всякому лозунгов типа «Вставай… пилять… убью». А обувью по организму – разве что пару раз, без энтузиазма. Выдохлись, что ли? И это еще раз укрепило во мне веру в то, что нужны мы именно живые. Иначе Карамышева зарезали бы у ближайшего камня, чтобы патронов не тратить, да и пошли дальше. А тут возятся как с относительно ценным грузом.

Бодрости это не придало, но и похоронное настроение понижать не стало. Потому что неизвестно, зачем кому-то там нужны живые офицеры. Может, нас посадят в клетки и будут использовать для гладиаторских боев. Хотя про такую хрень я вроде не слышал. В основном про сельхозработы без конца и начала.

Очень скоро первое место среди возникших проблем заняла жажда. Я держался сколько мог, а потом потянулся к фляге, которую у меня почему-то не забрали. Единственная личная вещь. От остального меня освободили быстро и эффективно. Очень неудобно вытаскивать ее связанными руками, хотя если бы их связали за спиной, то это было бы еще хуже. Наконец я открутил крышечку и сделал глоток теплой и при других обстоятельствах не особо вкусной воды. И я возблагодарил Саню Тарасова, напомнившего мне наполнить флягу. Ну, и бога, смягчившего сердца подлых бандитов и вложившего в их головы разумение, что в жару надо пить даже пленникам.

Однако, когда я повернулся, чтобы передать флягу Толику, то услышал уже знакомое «Пирёд!». То есть по отношению к Караму смягчения сердец не произошло. А выглядел особист не блестяще. Кровь запеклась на лице лопнувшей коркой, пропитавшаяся этой же субстанцией одежда встала фанерой. А самое главное – глаза. Мысли там было – совсем мизер. Как в фильме «Марья-искусница», когда мамаша сидела и причитала: «Что воля, что неволя – всё равно». Называется «острая реакция на стресс». Пройдет сегодня. Или завтра. Или дня через три. Лишь бы пациент не впал в психомоторное возбуждение, потому что тогда я гарантий не дам.

Но пока старлей шаркал сзади, задавая темп. И дорога превратилась в бесконечный повтор переноса центра тяжести с правой ноги на левую и наоборот. А смотреть на красоты и вовсе не хотелось. Потому что наблюдать всё время одно и то же смысла я не видел. И что бы я запомнил? Что возле какого-то куска скалы, которая с определенного ракурса похожа на кошачью голову в профиль, мы свернули направо? Очень информативно.

А кавалерия из-за холмов, наверное, заблудилась. Не летали над нами вертолеты, не грохотали БТР сзади. Никому мы на хрен не сдались. Обидно. И я в который раз вспомнил застывшее в кривой улыбке лицо Лёнчика. Наверное, он умер счастливым.

* * *

Как по мне, место для ночевки было выбрано путем тыканья пальцем в случайную точку на маршруте. Ничем оно не отличалось от прочей окружающей обстановки. Но походный лагерь образовался быстро. Кто-то развел костерчик, другие разгружали животину. Нас посадили на попы ровно – и вроде как забыли. Никто не стоял возле нас на страже, не грозил автоматом в случае побега. Всё верно – связанные между собой, мы только мешали бы друг другу, задумай изображать злобного рэмбу. Да и узлы накладывал профи – за всю дорогу ничего не отекло, не натерлось. Хотя в движениях был весьма скован.

– Слышь, Толя, пойдем, отольем, – дернул я за веревку.

Карамышев молча встал и побрел за мной.

– Стаят! – гаркнул наш бородатый конвоир. Не то что это было ему в кайф, но, видать, дисциплина в банде держалась на высоте, и порученное дело он выполнял без балды.

– Туалет, – объяснил я, и, не дождавшись никакого ответа, мы отошли шагов на десять.

За день отлить особо не хотелось. Вся жидкость уходила через кожу, и если бы нам не разрешили, то мочить штаны не пришлось. Но я хотел отвоевать хоть такую масюпусенькую степень свободы. Возможность помочиться по своей воле. Это только кажется, что немного.

Разговор особист поддерживать не стал. Да я и не ждал. Он сейчас как зомби, механически выполняет простые инструкции. Впрочем, заполошного бормотания, которое может вылиться в беспорядочные перебежки, нет. И то хлеб. Давай, Толян, держись. Голова хоть медленно, но встанет на свое место, и ты пройдешь все пять стадий горя. Просто у тебя отрицание такое манифестное получилось.

Пополнить запасы воды было негде. А у меня во фляге болталось совсем немного. Что будет завтра? Не знаю. Встанет солнце, узнаем.

Перед заходом солнца бандюки совершили омовение, причем не мелким песочком, а водой, и дружно помолились. Интересно, как они определили направление на Каабу? По солнцу? И кто это у них такой эстет, что таскал за собой целый день явно лишний груз? Нам, может, недолго идти осталось?

Кстати, нам дали кошму, чтобы не замерзли. Драную и дурно пахнущую, но всё равно забота.

А вот поесть не дали. До такой степени Господь их сердца не смягчил.

* * *

Ночью меня разбудил Карамышев. Подергал за плечо, начал шептать прямо в ухо.

– Андрей, надо бежать. Как можно скорей.

– Иди на хрен, Толик, прапор вчера уже побегал. У меня до сих пор перед глазами его пробитый череп.

– Дурак, ты не понимаешь! Нас ведут на юг, в Пакистан. Тут до границы сто километров по прямой. А потом в Пешавар отправят! Вот увидишь. Это еще неизвестно сколько идти! Мы скоро еле ноги будем переставлять. А может, и вообще кончимся!

Я потрогал ступни. В принципе, особист прав. Первыми кончатся ноги – даже после относительно щадящей дистанции уже гудят. Я посмотрел в сторону костра. Постовой не спал. Бдил.

– Рисково. Ты заметил, что веревку намочили перед сном? Хрен перетрешь быстро. Это тебе не кино, о камень до утра тереть будешь.

Мы помолчали. Потом я все-таки решился, спросил:

– Кто меня заказал?

– Что?

– От кого ты получил приказ меня сгноить?

Карамышев попытался отвернуться, но я не дал.

– Говори!

– У меня родственник в МВД работает. Его вызывал зам Щелокова…

Голос особиста был совсем тихий. Я еле его слышал.

– А тебе что обещали? Ну?

– Шесть тысяч и новый ВАЗ. После возвращения.

– Просто вот так, за деньги?!

Карамышев все-таки отвернулся, засопел.

* * *

Утреннее омовение я пропустил, не знаю, чем они там пользовались, но намаз застал во всей красе. Все дружно били поклоны и громко произносили молитву. Наверное, их можно было в этот момент брать за шкирку, как глухарей. Вот только в связке с Толиком, даже будь я героем сериалов НТВ, вряд ли что получилось бы. Вроде как к утру он выглядел поживей, хотя глазами со мной старался не встречаться. Воды попросил, и то хлеб. Пришлось особиста силком отрывать от источника наслаждения. Тут еще переть неведомо сколько. Помог ему перевязаться.

Кстати, а какое расстояние мы вчера отмахали? Верст пятнадцать, наверное. Есть надежда? Ну как тебе сказать, Павлик. Длина окружности километров девяносто с хвостиком, а площадь круга около семисот кэмэ квадратных. Если говорить честно, то теоретически поиски возможны. Был бы со мной не Карам, а хотя бы майор-особист, наверняка начали бы землю рыть. А так… Мне кажется, спишут нафиг.

Стратегических знаний никто из нас не хранит. Я могу рассказать, сколько примерно бинтов в день расходуется. Толя? Я вас прошу: мелочовка, сплетни, вороватые прапора, спекуляция, контрабанда. Что еще доверят старлею? Чемоданчик за генералом потаскать без права заглядывания внутрь?

Завтрак полностью совпадал с ужином. Живительный воздух Афганистана в неограниченном количестве. А после вчерашнего путешествия есть хотелось до одури. Бородатый хрен в своей странной местной шапчонке простым и ясным жестом ствола калаша дал понять, что пора. Привязал ко вчерашнему ишаку, и пошли.

А ведь не боятся они ничего. Это я понял после того, как мы совершенно открыто пошли по довольно широкой тропе. Не летают здесь вертушки и не колесит советская бронетехника. Может, на наших штабных картах эта местность обозначена как «Ничего интересного вообще нет», и ее пропускают? И с каждым шагом диаметр круга всё увеличивался, площадь зоны возможного поиска тоже.

До привала мы отмахали не меньше вчерашнего, хотя темп несколько снизился. И вовсе не из-за заботы о нас. Самое невыносливое животное в караване – коняшка. Для них дневной переход в тридцатку – уже почти на максимуме. Это у Дюма бравые хлопцы способны преодолевать по сто километров в день на одной лошади. В природе таких не бывает.

В дороге я попытался было заговорить с Толяном – очень уж меня заинтриговал рассказ про кренделя из внутренних органов. Что именно было в ценных указаниях? Не должен ли был Карам пристрелить меня в темном переулке? Хотя вряд ли он скажет, чекист хренов. А змея? Точно, его рук дело! Но стоило мне повернуться назад, как прозвучал уже знакомый призыв «Пирёд!», и мы продолжили шагать молча.

Остановка случилась в просто козырнейшем месте: у небольшого ручейка. И нам разрешили напиться, умыться и даже дали по черствой лепешке. Берегут!

Я разулся и посмотрел на свои бедные ноженьки. Слегка опухли, но терпимо. Потертостей нет, и это хорошие новости. И я даже опустил ступни на пару секунд в ледяную воду.

Карамышев рядом со мной пытался отстирать заскорузлую от крови панамку. Получалось плохо, но хоть так. Потому что ждать, когда все это дело подсохнет и само отпадет, как в анекдоте про Ржевского – тоже не дело. Пусть полощет. Каптерки здесь нет, и вряд ли нам поменяют одёжку.

– Толя, а на кой ляд ты мне змею в палатку запустил? – я решил, что на прелюдии времени нет, и надо сразу задавать главные вопросы.

– Какую? – удивление его было практически неподдельным. – Да ты что! Я такое даже палкой брать не стал бы! Боюсь я змей!

Так я ему и поверил. Боится. И правильно делает. Змею можно и в ответ запустить.

– А почему про Пешавар говорил? – я решил пока поменять тему. – С местной географией у меня плохо, но кажется, что туда далековато, и дорога может свернуть в другую сторону много раз.

– В Пешаваре просто самые большие лагеря душманов, – буркнул Карам. – Там все деньги крутятся, так что и мы только туда попадем! Нас ЦРУ продадут!

– Вот когда попадем, тогда и думать будем, что дальше делать. Ты сейчас что предлагаешь? Правильно, ничего. Выжить надо, Толя. Просто выжить. А мечтать про страшную мстю – дело хорошее, только вот совершенно бесполезное. По крайней мере пока.

Толик обиженно засопел. Поразить меня сенсацией не получилось. Я и без него знаю, что для фото в газете многих наших отправили в Америку. В основном в Канаду вроде, но я не уверен. Естественно, в этом участвовали не только пропагандисты, но и спецслужбы. Удивительно, если бы их там не было.

* * *

Поход продолжился. Снова однообразное петляние по горным тропам, постоянная жажда и изнуряющая жара. А местным парням она как бы и не мешает вовсе. Я бы в такие одежки нарядился, через минуту уже выносили. А эти черти только шагают сосредоточенно, еще и автоматы тащат. Гвозди бы делать из этих людей, честное слово.

Это у меня стокгольмский синдром начинается? Ни разу, просто путевые наблюдения. Появись шанс – порешил бы всех этих деятелей, наплевав на гуманизм и прочие заблуждения. Одного только оставил бы, дорогу показывать. А потом и того бы прибил. Можно и придорожным камнем, для экономии боеприпасов.

Ночевка опять на таком же случайном месте. И снова мелкий костерчик, омовение, намаз. Зато сегодня накормили ужином – еще по лепешке, черствой и безвкусной, и даже по полоске вяленого мяса местного барана. Я гонял во рту эту жвачку сколько мог, пытаясь получить максимум питательных веществ от этого мизера.

И снова я дернул Карама отлить, сказав конвоиру «Туалет» – и бородатое чувырло ничего не сказало.

Беседовать с Толиком я не стал – во-первых, устал как собака, а во-вторых, меня всё еще возмущала цена, которую определили за моё гнобление. Зато я теперь точно знаю заказчиков своих бед и несчастий. Если особист не врет, конечно же.

* * *

А утром что-то пошло не так. Понятное дело, поначалу оно покрасило нежным светом окружающий нас пейзаж, потом бородачи собрались в кучку и совершили утренний намаз, и я уже внутренне начал готовиться к тому, что сейчас нас снова привяжут к ишаку, задающему темп движения, но нет. Бандюки снова собрались и завели беседу. Ну и ладно, вы трындите, мы сидим. Я вообще никуда не спешу, если что.

Ага, вот и наш постоянный конвоир отделился и попер к нам. Встаем? Нет, еще не грузили поклажу, а это дело не трех минут.

– Врач? – ткнул в меня пальцем бородач.

– Да, – согласился я.

А что, отрицать очевидное? Мол, змею в петлицы по приколу засунул? Боюсь, мое тонкое чувство юмора местные ребята могут и не оценить.

– Ставать, – скомандовал он.

Я поднялся, и меня впервые за два дня освободили от пут. Очень мощное чувство облегчения, сравнимое с… Не знаю даже с чем. Очень приятно, короче. А потом конвоир произнес свое привычное «Пирёд» и показал рукой направление. Естественно, к единомышленникам. И я пошел. Потому что при всём богатстве выбора альтернативы просто нет.

Клиент был виден прямо сразу, как на витрине. Бледное лицо, покрытое крупным потом, дыхание, подобное издаваемому тем самым легендарным баяном, порванным на похоронах тещи. Пневмония, даже подходить не надо. Но марку надо держать, сразу диагнозы не ставить, специалисты так не делают, от этого их ценность понижается.

И я молча уставился на конвоира. Типа, рассказывайте, что случилось, какой повод к вызову. Мне непонятно.

– Лечит его, – ткнул он пальцем в своего соратника.

Интересно, чем? Наложением рук? Биополем? Ментальными посылами и совместной медитацией? Могу еще предложить заговор, надо только дождаться полнолуния и выйти на ближайший перекресток семи дорог.

Но всё это ёрничество оказалось невысказанным. Судя по всему, русским владел только наш спутник, остальные либо скрывали, либо и вправду ничего не знали.

– Раздевайте, – скомандовал я.

А что, теперь я тут главный. Братки в девяностые, требовавшие реанимировать своего дружбана с дыркой в груди, в которую пролез бы мой кулак, были ничем не лучше, но тоже инструкции выполняли. Почти все. А уже в этой реальности абхазские воры бегали по моей указке. Интересно даже, как там поживает Лакоба? Общаются ли они с Давидом…

Фонендоскопа, естественно, никто не предоставил, пришлось вспоминать, что до девятнадцатого века доктора слушали просто ухом. И ничего, некоторые пациенты выживали. Перед этим я явил миру свои навыки в пальпации и перкуссии. Пощупать, это, конечно, больше для показухи. Ну плеврита нет, скорее всего. А вот постукивание с умным видом показало притупление на целую долю легкого. Так что, товарищи, имеет место быть правосторонняя нижнедолевая пневмония. Красота. Температура градусов тридцать девять, не меньше. Я бы рекомендовал госпитализацию, покапать литра полтора для начала, не менее двух антибиотиков и полный покой. Вдогонку десенсибилизацию, отхаркивающие, ну и прочее, по мелочи.

С аускультацией всё прошло без проблем. Произвел, стараясь не сильно прижиматься к организму душмана. Я и сам сейчас не эталон чистоты, но брезгливость никуда не денется. Это она у первокурсников отсутствует, и они считают особым шиком заточить бутеры рядом со вскрытым трупом, но я ведь уже не они. Как и ожидалось – крепитация, влажные хрипы и прочая радость. Диагноз нашел свое подтверждение.

Минут через пять я поднялся и скомандовал переводчику:

– Одевайте! – и в ответ на немой вопрос продолжил: – Воспаление легких. Пневмония. Лекарства есть? Антибиотики?