Глава 17

Естественно, совещание продолжилось. Единогласия, кстати, не было, высказывались разные мнения. Ясен пень, я ничего не понимал, но интонации никуда не денешь. Наконец, победил суровый бородач с рыжиной в волосах и легким сходящимся косоглазием. Он полез куда-то в дебри поклажи и вытащил две знакомые коробочки. Наша аптечка, АИ-2. Ну, если не раздербанили, у нас будет аж десять таблеток хлортетрациклина по шесть миллиграммов. Чуть больше чем ни хрена, но ненамного. Допустим, если по уму, то надо давать хотя бы по две таблетки утром и вечером. Послезавтра утром наступит финиш. Да и эффективность этой штуки оставляет желать лучшего. Потому что препарат старый, и в природе существует неимоверное количество микрофлоры, мягко говоря, к этому препарату устойчивой.

О чем и постарался донести нашему конвоиру. Увы, оказалось, что я уже слышал практически весь словарный запас тюремщика. То есть его русский составляли несколько глаголов в императивной форме и универсальная связка, значения которой он, наверное, не осознавал.

В отчаянии я спросил, есть ли здесь знатоки английского. Такой нашелся, тот самый рыжий мужик с непослушными глазами. Он уже мог создать конкуренцию Эллочке-людоедочке, и именно этого бандита я загрузил по самую маковку сведениями, что их товарищ весьма близок к смерти в этих камнях. Нужны еще лекарства. А пока я скормил болящему утреннюю дозу антибиотика и сдал на ответственное хранение аптечки. Вернее, их у меня довольно грубо вырвали из рук. Боялись, что я сейчас решу кайфануть и вмажусь обеими промедолинами? Было бы за что переживать. Особенно в стране, где самой мелкой единицей измерения герыча скоро будет килограмм. Может, уже и сейчас это так.

Бандюки снова начали совещаться, а меня милостиво отпустили, чтобы не мешался под ногами. Я поплелся к Карамышеву. Ого, а что это с нашим славным особистом? Глазки блестят, щечки покраснели. Заболел тоже? Или другое? Ладно, захочет, сам расскажет, продавец неприятностей для простого врача.

– Что там? – завел разговор Толик, в лучших светских традициях, ни о чем. У англичайников это называется small talk, мелкий базар. Три часа о погоде без умолку.

– Пневмония у душмана. Лекарств нет почти, по-русски никто ни бельмеса не понимает. Впрочем, по-английски тоже.

– Слушай, а ты же подтвердишь, что они нас не понимали, да? Что меня никто не допрашивал? И в плен я попал в бессознательном состоянии?

– Кому, Толя? Ишаку вот этому? Ты что, свежего воздуха слегка передышал?

– Нас скоро освободят, вот увидишь, – зашептал Карамышев. – Пока ты там… я вертолет видел, пролетел, – он кивнул куда-то в сторону, будто образ вертушки можно было вызвать для повторного воспроизведения, если посмотреть в ту же точку пространства.

– Да кому мы нужны? – махнул я рукой. Пока опять не связали, я вовсю пользовался открывшимися возможностями для жестикуляции.

– Не скажи, – особист мои сомнения в нашей ценности не поддержал. – «Каскад» – секретная разработка. Меня точно искать будут! Просто…

– Что? Есть нюансы? – спросил я, увидев следы глубоких раздумий на лице Карама.

– Да… – совсем убитым голосом сказал Толя. – Согласно инструкции, я должен… самоустраниться при угрозе захвата.

– А ты зассал, – закончил я вместо него. – Винить тебя не буду, не каждый такое сможет. Я бы точно не смог.

– Но ты подтвердишь нашим? Андрей, я прошу! – Кот из мультика с жалобными глазами нервно курил в сторонке. Чекист выиграл за явным преимуществом.

– Данные твоего хрена из МВД, быстро!

– Морских Ярослав Евгеньевич, сорок восьмого года рождения, Марии Ульяновой, девять, корпус один, девяносто два, – не задумываясь, выпалил особист. – Телефон…

– Не надо, в справочной скажут. Но смотри, если сбрехал, я ведь показания и изменить могу.

– Правда, Андрей! Хочешь, я и жены его данные дам, и детей…

– Хватит уже. Сказал, отмажу. Что от меня зависеть будет, сделаю.

Пока душманы грузили свою поклажу, я сидел и думал. Показалось Толяну или нет? В его состоянии любой солнечный блик можно за вертолет принять. Понятно, что его гнетет – он нарушил приказ. За такое, небось, трибунал положен. И мои слова про его бессознательное состояние вряд ли помогут, если там решат Карама наказать. И опасения про ЦРУ в этом ключе совсем не бредовые. Если будут знать, что спрашивать, то секретов у него больше, чем мне кажется. Помню, Копец рассказывал, что вроде бы особист начинал служить не где-нибудь, а на Лубянке, в центральном аппарате. Потом что-то случилось, и он спланировал сюда. Да не просто так, а в штаб армии. Это там его сожрали местные крокодилы, но для спецслужб этапы его небольшого карьерного пути – находка века. И я ему в таком случае не завидую. Потрошить будут долго, до самой смерти. Так что для всех старлей будет обычный пехотный комроты, ничего примечательного. Хоть он и козел, но такой судьбы я ему не желаю.

* * *

Мы выдвинулись минут через тридцать. Несмотря на мой высокий статус, послаблений со способом передвижения мне не вышло – точно так же связали, и мы дуэтом пошагали за ишаком. Вот безропотная скотина! На него навалили на треть больше груза, а он даже не крякнул. Как шел, так и идет. На одном ослике поехал больной. Я к нему не приближался. Не особо хотелось, да меня и не звал никто. Наверное, здесь люди не верят, что врач своим присутствием способен влиять на исход болезни.

Левой, правой. Сто шагов, двести. Привал случился через девять тысяч четыреста тридцать. Сволочи они, конечно, первостатейные, но тот, кто ведет, местность знает. Опять источник воды. Мелкий водопадик, тоненькая струйка прямо из скалы, а под ней лужа. Но хватило и напиться, и набрать во флягу. Вот Караму посудину бы выделили, жлобы. Уверен, где-то там у них лежит. Или после неверного потом западло пользоваться будет? Так вроде не староверы. Козлы, вот кто.

К больному меня подвели. Как и ожидалось, хлортетрациклин чуда не сотворил. Состояние стало похуже. Еще не тяжелое, но так, на верхней границе средней тяжести. Я бы уже подключал гормоны и оксигенацию. Глядя в глаза рыжему, я просто сказал на том примитивном варианте английского, который он мог бы понять: «Госпиталь, или он умрет». Вариант для умственно отсталых и учащихся отечественных средних школ сработал, послание дошло. Крендель кивнул, пробормотал что-то вроде «иншалла», и мы двинулись в путь. И правда, где он здесь найдет больницу? У них тут, наверное, такие смерти не редкость, когда ни медицины, ни дорог, ни транспорта. Разве что он в банде какой-то родственник шишки местной, тогда переживать будут, Но немного.

Подначивать Карама отсутствием спасательной операции я не стал. Во-первых, даже если нас заметили с вертолета, до прибытия группы специалистов должно пройти время. А во-вторых, мне по этому поводу шутить не хотелось. Я тоже желал спецназа, советских Рэмбо и возвращения к своим. Даже если потом меня будут долго таскать к военным прокурорам, вряд ли это слишком большая цена. Так что давайте, ребята, я вас тоже жду.

* * *

Еще через семь тысяч шагов с маленьким хвостиком снова встали на привал. Уж не знаю, что послужило поводом, отчета передо мной не держали. Можно посидеть – и ладно. В конце дороги нас всё равно ничего хорошего не ждет.

Но меня дернули посмотреть на болящего. Хуже стал, что ожидаемо. Вон, с ишака еле сполз, хотя, казалось бы, с такой невысокой табуретки вообще трудностей не возникло. Что там – ногу перекинул, даже прыгать не надо.

Я подождал, пока он стянет с себя одежку. С какой радости мне ему помогать? Вон, соратников по душегубству сколько стоит, а мне послушать и постучать. Пока судились да рядились, прошли минуты три, наверное. На нем же как на капусте наворочено. А сейчас, несмотря на относительное высокогорье, градусов тридцать, если не больше.

Я уже встал на колено рядом с этим хлопчиком, стараясь дышать в сторону – очень уж болезнь добавила запахов его организму, как кто-то решил выбить ковер и стукнул по висящему изделию палкой. Эхо от удара покатилось во все стороны, кто-то из бандитов закричал, и все рухнули плашмя, причем гораздо быстрее, чем на намаз. И я последовал их примеру. Тут неизвестный поборник чистоты стукнул по своему ковру еще раз и замолчал.

Неужели это те самые спецназовцы? Давайте, ребята, мочите этих тварей! Их же тут всего восемь, и один из них совсем не боец.

Душманы сдаваться не хотели и начали постреливать. Не густо, так, обозначая присутствие. Да и вряд ли они определили точно место. Но ответного огня не было. Вообще. Что-то случилось?

Минут через пять и духи стрелять прекратили, но вставать не спешили. Так мы и лежали. Не знаю кто как, а я мордой в дорожную пыль.

Спустя какое-то время кто-то заговорил на бандитском наречии. Ему ответили из нашей кучи, и все начали подниматься на ноги. Один из похитителей стоял чуть в стороне, показывая две гильзы, вроде как от СВД, но я не уверен. Это он что, на разведку сбегал и нашел, где сидел снайпер?

Об осмотре речи уже не шло, и меня отогнали в сторону Толика. Странно, что это было? Может, Карамышев знает? Что там у них за заморочки такие? Или мы ждем основную группу, а эти решили притормозить движение похитителей?

Закричал конвоир, подзывая остальных, и я тоже поспешил, воспользовавшись образовавшейся форой, чтобы первым увидеть, что его там так взволновало внезапно. Толян лежал на спине, даже завалился немного на правый бок, выставив перед собой связанные руки. Неизвестный снайпер не промахнулся – входное отверстие прямо посередине лба. Как в тире подстрелил особиста и стрелял в голову, пижон.

* * *

Недовольные бандюки приперлись поглазеть на труп особиста. Сколько там за старлея платят? Тысяч сто двадцать, наверное? Вот они хором и посмотрели на свои несбывшиеся денежки, а потом просто оттащили труп в сторону силами двух хлопчиков помоложе, видать, проходивших стажировку. Столкнули с обрыва вниз. И всё. Я было рыпнулся на автомате, но проклятый конвоир только дернул веревку, которой меня принайтовали к ишаку, и вякнул уже привычное «Пирёд». Чтоб ты сдох от диареи, козел драный! Неужели нельзя хотя бы номинально попрощаться с умершим? Даже с учетом прижизненного сволочизма Толик явно не заслуживал такого упокоения – где-то там внизу обрыва, в жопе мира.

Вот тебе, бабушка, и спасители. Устранили секретоносителя – и ходу. Возможно, действовала малая группа, человека три, и они решили просто тупо не рисковать боестолкновением с превосходящими силами, а номинально выполнили приказ о нейтрализации Карама. А я? А про меня ничего не было, могу и дальше гнить в плену. Спасибо, что не зарядили и мне пулю в лобешник, дорогие спецназовцы!

– Он там, внизу! Достаньте потом! – закричал я изо всех легких, в надежде, что советские рэмбы где-то замаскировались и ждут прохода каравана. Тут же получил тумаков со всех сторон и кляп в рот.

Идти стало тяжелее, болели ребра, голова. Собрал волю в кулак, даже смог ускориться. Смотрите, гады, я еще вам про «после первой не закусываю» расскажу.

* * *

Наверное, было место, куда мы должны попасть. Уже и темнеть начало, а мы всё шагали. Пневмонийный хлопец дышал так хрипло, что слышно было метров за десять. Надо бы дать ему вечерние таблетки, вдруг поможет хоть немного. Но я теперь был привязан к ослу, аптечки у рыжего хрена, и общение затруднено расстоянием. Впрочем, утром я им сказал, пацаны взрослые уже, пусть сами думают. Меня судьба их соратника волнует мало. Даже меньше, чем моя – их. Они за меня собираются получить бабки или еще какие плюшки. Я же только желаю, чтобы они все сдохли, лучше долго и мучительно.

Дошли. Какие-то мазанки, света нет, населения тоже не видно. Или тут такая светомаскировка? Деревня-призрак, не иначе. Завели в какой-то дворик, отвязали от ишака и затолкали в сарай без окон. Спасибо, дорогие похитители. Я так понял, ночевка здесь. Как насчет постели типа кошма? Позднего ужина? Отлить? Я сомневаюсь, что меня кто-то сторожит. Они снаружи дверь чем-то подперли, и сейчас там даже никто не сопит. Я не слышу по крайней мере.

Света в сарайчике еще меньше, чем снаружи. То есть не видно вообще ничего. Впрочем, вряд ли здесь можно рассмотреть что-то интересное – помещение два на три, пол земляной, нет ни хрена. То есть вообще – ни любимой авторами приключенческих романов охапки гнилой соломы, ни ведра в замену канализации, не говоря уже о мебели. В итоге я выбрал место в дальнем правом углу и сел там. Здесь было не лучше и не хуже, так почему бы и нет?

Мне бы заснуть, но стало пипец как холодно. Днем тридцать с хвостом, ночью можно повторить подвиг генерала Карбышева. Такой здесь великолепный климат. И почему кремлевские долгожители не пошли воевать в более комфортное для жизни место? Наводили бы демократию на Мальдивах каких-нибудь. Или Бали отжимали, чтобы спасти от американской военщины местных варанов – я бы первый записался десантироваться на песчаных пляжах с лазурным океаном в придачу. Нет же, приперлись сюда, деятели.

Я с переменным успехом мысленно ругал советскую власть, американцев и персонально Бжезинского, который придумал это западло, собственную судьбу, запершую меня в это время и место, душманов, погоду и организаторов лотереи «Спортлото», но теплее от этого не становилось. Я даже решил отомстить вселенной, начав петь. В обычных условиях я так не делал из гуманных побуждений, но сейчас – почему нет. И я спел про Таганку, чьи ночи полные огня, и про Владимирский централ – ночи темные, этапом из Твери, и даже вспомнил стародавнюю песню опоздавшего пассажира про постой паровоз. По крайней мере, по куплету с припевом из каждого творения я прохрипел, потому что голосовые связки привыкли к непродолжительным разговорам, а не к вокальным экзерсисам.

И вселенная не выдержала и прислала моего тюремщика. Вякнув привычное «Малчат!», он выдал мне кошму, лепешку и такое же вяленое мясо, как и раньше. Малоаппетитный запах и весьма гадкий вкус не мог перебить даже голод. Но я съел, всё до крошки. Не до жиру – это как раз про меня сейчас.

Проклятущий надзиратель отомстил мне за песнопения на чуждом ему языке. Похоже, в честь прибытия в столь славное место он слегка усугубил и дал жару. Рупь за сто даю, не обошлось без психически активных веществ растительного происхождения. Как там эта хрень называлась, что нам на базаре пацаненок втюхивал? Чарас, точно. Накурился, небось, на радостях. И, как волк из мультика, дошел до степени «А щас спою». И осуществил желание. Ему, говноголосому, никто не визжит «Малчат». Уж лучше бы ты спал, скот, потому что автохтонные песняки сами по себе не для слабонервных, а в исполнении такого уникума – натуральная пытка. Отметим, кроме голода, холода и лишения свободы передвижения, меня пытали пением местных шедевров.

А что же пневмонийный бандюк? Отмучился? Или как? Утром, наверное, узнаю.

Природа взяла свое, и завывания охранника превратились в неприятный, но всё же фон. Я смог уснуть. Приснился мне Джонас Солк, восседающий в номере отеля на берегу Цюрихского озера. Плывут лебеди, всходит солнце над белоснежными горами… Он с кем-то разговаривал по телефону, а потом на отличном русском сказал: «Андрюша, терпи. Я уже спешу к тебе на помощь. Старина Старовецки седлает коней! А пока пойдем, перекусим!»

* * *

А утром ситуация изменилась. Не то что радикально, я по-прежнему был в руках душманов, но состав поменялся. Ни певуна-охранника, ни рыжего хозяина аптечек, ни тем более дышащего на ладан бандита я не узрел. Дверца сарайчика распахнулась, и кто-то командно вякнул на местном наречии. Надеюсь, что не перепутал, и это меня никто не предупреждал, что пристрелят, если я высуну нос. Слово было одно. И я подошел к выходу, щурясь от обилия света.

В дворике стояли трое. Одежда практически такая же, что и у предыдущих, а вот лица… Что-то в них было, отличающее от захватившей меня банды. Не знаю, я очень скоро перестал в них всматриваться, а то сочтут поступок наглым и прибьют на всякий случай. Ну бородатые, ну опять эти пуштунки на голове… По крайней мере, разговаривать с локальными уберменшами, исключительно стоя на коленях, никто не стал требовать.

– Фамилия? – довольно чисто спросил стоящий в центре.

Лет сорок, наверное, рожа обычная, не то чтобы вот прямо из толпы, больше… торгаш, точно. Вот в чем разница, те – головорезы, а этот из другого племени. Вот по бокам поддержка силовая, да, а у этого морда похитрее.

– Панов, – коротко ответил я. Чего спрашивать, у вас документы мои на руках. Или кого другого ожидал увидеть?

– Врач? – продолжил он.

– Да.

– А какой? – не унимался крендель.

– Всякий. Терапевт больше.

– Хорошо, – подытожил допрашивающий. – Сейчас будут кормить, потом едем. Понятно?

– Да.

Двое ушли, один остался. Ничего не говорил, только курил беспрерывно какую-то дешевую дрянь. Дым сносило в мою сторону, и от него хотелось чихать. А руки, сволочи, так и не развязали.

А зачем он передо мной отчитывался? Мог ведь и не сообщать ничего. Или так, на всякий случай, чтобы я не повесился ненароком и не сбил ему бизнес? Развлекался, может? Кто ж мне скажет?

* * *

В какой-то момент я понял, почему уголовники так любят сидеть на корточках. Вот ушел начальник, а конвоир твой никаких инструкций по дальнейшим действиям не дает. Стоять устал – сесть команды не было. Выбираешь «промежуточный» вариант.

На корточках я сидел где-то полчаса. Аж ноги затекли. Потом, наконец, появился «торгаш». За ним притарахтела тарантайка с кузовом. Хоть убей, марку не определю – сборная солянка запчастей со всего мира.

– Я Ахмед, – представился «торгаш», протянул мне флягу.

Моя уже давно была пуста, я припал к живительной влаге. Все, что дают, надо мигом съедать и выпивать – ведь могут и отобрать! Сейчас точно что-то от меня хотеть будет!

– Мы отвезем тебя в Шамшату. К своим.

– В каком смысле к своим?

– Там живут советские пленные.

Ага, местный «Освенцим». Ясно. Пора приготовиться принимать душ из «Циклона B»?

– Мы их меняем на наших, – продолжал вводить меня в курс дела Ахмед. – Веди себя хорошо, проблем не будет. Подумай насчет того, чтоб принять ислам.

– Что?

– В Шамшату уже трое приняли. Сказали шахаду и живут на свободе, рядом с лагерем, – Ахмед улыбнулся. – Обрезаться, если ты боишься, не надо, это только для детей.

– Шамшату – это уже Пакистан?

– Да. Пуштуны не любят ваших – у многих тут родственники под советскими бомбами погибли. Скажешь шахаду – станешь своим. Только имей в виду. Был один умник, который принял ислам, его расконвоировали, а он потом сбежал.

– Там дальше было что-то ужасное?

– Про афганский тюльпан слышал?

– Краем уха. Пытка какая-то.

– Вешают тебя за ноги вниз головой. Сдирают кожу с тела. И завязывают вокруг головы. Чтобы кровью не истек – прижигают огнем.

Водичка, что выдал мне Ахмед – стала колом внутри. Конечно, про красный тюльпан я слышал, недавно даже вспоминал. Чтобы клиент умер не сразу, его накачивают наркотой по самое некуда. А чтобы практически напрямую угрожали – впечатляет.

– Тот умник – двое суток провисел. Выл до самого последнего.

«Обрезание» у афганцев для пленных все-таки есть. Просто совсем дикое.

– Я не собираюсь принимать ислам.

– Дело твое. Полезай в машину. Времени еще много, подумаешь. Ты врач, станешь уважаемым человеком, заработаешь, построишь большой дом, в Союзе такие деньги не получишь.

С трудом забравшись в кузов, я сел на какие-то мешки, попытался упереться ногами в борт. Сейчас будет трясти. Как в воду глядел – амортизаторов у таратайки, похоже, вообще не было. Но мои конвоиры воспринимали все философски, даже умудрялись, подпрыгивая, курить свою дрянь.

В полях работали местные пейзане. Сеяли мелочь какую-то. Мак, что ли? Посевная сейчас? Спросить не у кого, двое из ларца вряд ли ответят. Дымить они горазды, прямо как персонаж из анекдота про любителя курить и женщин, который не мог выбрать, что же нравится больше.

Ехали долго, несколько часов. Я полностью пропитался пылью, афганский песок уже даже не скрипел, а хрустел на зубах. Разумеется, никакой границы я не видел, столбов с гербами тоже не наблюдалось. Останавливались один раз на небольшой привал, во время которого весь наш коллектив, включая железнозадых курильщиков, молчаливого водилы, обладателя философски настроенного лица, Ахмеда, и меня, оросили окрестности. Машинист баранки долил бензина из канистры.

Ехали дальше без остановок, если и проезжали населенные пункты, то это были в основном дуканы на десяток домишек. Еще раз сделали привал на обед, подольше. Зажгли костерчик, вскипятили воду для чая, разогрели какие-то консервы. Как я и ожидал, торгаш снова начал вариации на тему «оставайся, мальчик, с нами».

– А тебе с этого какая польза? – не выдержал я. – Ты ведь деньги получишь, за офицера, да еще и врача. Или за мой переход в мусульманство гонорар больше?

На «гонораре» он тормознул на секунду, наверное, слово для Ахмеда новое, но он быстро понял смысл и начал рассказывать, что не всё измеряется деньгами, есть и духовные обязательства – за новообращенных больше шансов в рай попасть. Ага, я уже поверил, заверните еще одну штуку, очень понравилось.

– А вот эти крестьяне, они мак сеяли? – вспомнил я сельхозработы по ходу движения. Да и тему сменить не мешало бы, слишком уж топорно агитирует дядя.

– Да, – спокойно подтвердил он. – Здесь больше ничего не растет, а людям жить на что-то надо.

Конечно, приезжают вот такие, как ты, дают под мак весьма солидный по местным меркам аванс, а кто другое сеет, ничего не получает. Вот через пару лет и растет только одна сельхозкультура.

Блин, а какое число сегодня? Двадцать восьмого вроде выехали? Нет? Третий день пошел? Я потерял счет дням. Как писали в психиатрических историях болезней – за текущей датой не следит.

– Какой день сегодня? – спросил я у единственного доступного источника информации. – Первое октября?

– Да, – кивнул торгаш.

Ночевать, если в кузове грузовичка всё есть, довольно просто. Остановились в любом удобном месте – и пожалуйста. Я спал поистине в царских условиях – две кошмы, чай, и две лепешки с половиной банки американской тушенки. На вкус похуже отечественной, кстати.

Ахмед не то устал за день, не то счел, что хватит и уже сказанного, но молчал. Вот и спасибо ему. Единственный хороший поступок. То, что он меня кормит и прочее, к делу не относится. Эта тварь едет меня продавать, и ничего больше.

* * *

Утром всё повторилось – та же дорога с испытанием позвоночника на прочность, пыль и зной. Вот только мы нигде не останавливались, даже чтобы помочиться. Гнали как на финише. Так и оказалось. Просто в какой-то момент показался городок, возле которого мы свернули в поле. Оно было огорожено забором с колючкой и вышками. В центре стояли все те же местные мазанки, что и в городке. Паслись ишаки. Идиллию нарушил азан – пора идти на молитву. Опять Аллах Акбар, Ашхаду, Хаййя, дальше уже неразборчиво. Главное, перепутать с чем бы то ни было трудно. Кстати, местный муэдзин делал это без электроники, через обычный жестяной рупор.

Подъехали к воротам, я глянул наверх. Нет, никаких надписей типа «Труд освобождает» или «Каждому свое» тут не было. Нам просто отодвинули шлагбаум, и мы въехали внутрь. Ну здравствуй, новый дом. Милый дом.